Увидеть себя глазами единорога

Брат Амброзиус не верил в единорогов. В скриптории аббатства Сен-Жиль он переписывал «Физиолог» — тот самый, где говорится, что единорога можно поймать только с девицей-девственницей, — и думал о том, как много в мире вещей, в которые не веришь, пока не столкнёшься с ними лицом к лицу. Или пока рог не столкнётся с твоим лбом.
Проблема была не в самом единороге. Проблема была в том, что Амброзиус, переписывая бестиарии, начинал видеть в них не божественные аллегории, а просто слова. Слова, которые повторяли другие слова, которые повторяли ещё чьи-то слова. Черепаха несёт мир на спине? Прекрасно. Но кто видел эту черепаху? Кто слышал, как она стонет под тяжестью творения? Никто. Были только слова.
И вот теперь он сидел над очередным пергаментом, и его перо царапало по козьей коже: «Единорог — символ воплощения Христа, кроток как агнец и остр как меч». Амброзиус отложил перо. Меч он видел. Агнца тоже видел. А вот единорога — нет. И без этого видения весь его бестиарий был просто коллекцией красивых лживых рассказов.
— Ты погружаешься в сомнение, — сказал аббат, проходя мимо. — Сомнение — это тоже молитва, только задом наперёд.
Аббат был стар и любил говорить загадками. Амброзиус кивнул, но в душе думал: сомнение — это не молитва. Сомнение — это дыра в пергаменте, через которую просачивается смысл.
В тот вечер к нему подошёл слепой мальчик Гильом из деревни под стенами аббатства. Мальчик нёс корзину с грибами — он их собирал по запаху. Гильом был слеп от рождения, но видел больше, чем многие.
— Отче, — сказал мальчик, — в лесу, где стоят камни старого языческого храма, я слышу копыта. Они не звучат как оленьи. Они звучат как вопрос, на который ещё не придумали слова.
Амброзиус вздрогнул. Он знал те камни. Там, где когда-то стоял храм неведомого бога, теперь росли дубы, и монахи обходили то место стороной. Не потому, что боялись тех богов. Просто там было тихо. Слишком тихо.
— Когда ты их слышишь? — спросил Амброзиус.
— Когда рассвет ещё не решил, быть или не быть. Между «нет» и «да». Там, где время тонкое.
Мальчик ушёл, оставив Амброзиуса в раздумье. В раздумье родился план. Не совсем план, скорее — рискованная догадка.
В скриптории хранилась странная вещь. Её принёс когда-то паломник из Венгрии, сказав, что нашёл в могиле святого Герхарда. Это была кость лани — не просто кость, а лопаточная, с выгравированными на ней странными знаками. Аббат сказал, что это языческая безделушка, и велел спрятать подальше. Амброзиус нашёл её. Знаки на кости были не рунами и не буквами. Они были... звуками, застывшими воскресным утром. Когда он провёл пальцем по вырезам, он услышал шёпот: «lingua unicornii». Язык единорога. Не имя, а сама суть речи, которую единорог произносит, когда думает, что никто не слушает.
Амброзиус понял: единорог приходит не к девственнице, а к тому, кто может услышать его молчание. Гильом был слеп, но слышал. Амброзиус же видел, но был глух. И вот теперь он возьмёт кость, отведёт мальчика к камням, и пусть единорог выбирает, кому явиться.
Он не сказал об этом аббату. Аббат бы запретил. Аббат всегда запрещал то, что вело к истине через заднюю дверь.
На рассвете, в день, когда Венера стояла в созвездии Девы, а Луна была тонкой, как перо, Амброзиус и Гильом отправились в лес. Мальчик шёл уверенно, не спотыкаясь. Амброзиус тащил за собой мешок с пергаментами, чернилами и той самой костью. Он думал, что пишет историю. На самом деле он становился историей.
Камни встретили их холодом. Даже летом они не согревались. Это были не камни, а застывшие вопросы, которые когда-то задал себе забытый бог.
— Садись здесь, — сказал Амброзиус мальчику, указывая на плоский камень в центре круга. — И держи это.
Он вложил кость в руки Гильома. Мальчик осторожно провёл пальцами по вырезам, как будто читал.
— Он уже здесь, — прошептал Гильом.
Амброзиус отступил к развалившейся колонне. Он достал перо и пергамент. Он хотел зафиксировать момент. Каждый миг, который можно зафиксировать, — это миг, который можно понять. Вот так он думал.
Туман поднялся от земли. Не опустился — именно поднялся, как дыхание спящего дракона. И в тумане появилось нечто белое. Не лошадь. Не олень. Не то, что можно было бы назвать. Белое, которое есть только белое, и больше ничего.
Единорог стоял перед Гильомом. Мальчик сидел неподвижно, держа кость. Единорог наклонил голову. Его рог был не спиралью, а вопросом. Не костью, а мыслью, которая ещё не придумана.
И тут Амброзиус сделал ошибку. Он вышел из-за колонны. Он хотел увидеть лучше. Увидеть — чтобы записать. Записать — чтобы понять. Понять — чтобы перестать бояться.
Единорог повернул голову. Не резко. Медленно, как поворачивается вечность, когда замечает, что за ней наблюдают. И посмотрел прямо на Амброзиуса.
В глазах единорога не было зрачков. Было только отражение того, кто смотрит. Амброзиус увидел себя. Но не такого, каким представлял себя. Он увидел себя черепом, на котором написаны слова, которые он ещё не написал. Он увидел себя пергаментом, который ещё не переписан. Он увидел себя существом, которое ищет себя же.
Рог единорога коснулся не кости в руках Гильома. Он коснулся лба Амброзиуса. Точнее, не коснулся — прошёл сквозь. Как мысль проходит сквозь слово, оставляя за собой смысл.
Амброзиус упал. Не от удара. Он упал внутрь себя. Упал в то место, где нет слов, но есть то, ради чего слова существуют.
Гильом сидел и слышал. Он слышал, как единорог дышит. Дышит не воздухом. Дышит тишиной, которую оставляют слова, когда уходят.
Когда Амброзиус очнулся, единорога не было. Был только туман, который уже не туман, а просто утро. Гильом сидел, держа кость. На кости не было знаков. Она была просто костью.
— Что ты видел? — спросил мальчик.
Амброзиус открыл рот. Но не мог сказать ни слова. Он понял, что единорог пришёл не для того, чтобы его увидеть. Единорог пришёл, чтобы он перестал видеть. Перестал видеть разницу между собой и миром. Между словом и тем, что оно обозначает. Между черепом и душой.
Он вернулся в аббатство. Аббат посмотрел на него и сказал:
— Теперь ты знаешь, почему я не верю в единорогов.
Амброзиус больше не переписывал бестиарии. Он сидел в скриптории и смотрел на пергаменты. Смотрел так, как смотрит единорог — видя не то, что написано, а то, что не может быть написано. Иногда к нему приходил Гильом, и они молчали вместе. Молчание Гильома было полным звуков. Молчание Амброзиуса было полным смыслов.
Однажды аббат спросил:
— Ты всё ещё хочешь увидеть единорога?
Амброзиус покачал головой:
— Я хочу, чтобы единорог не видел меня. Потому что когда он видит тебя, ты становишься видимым для себя. А это самое страшное видение из всех.
Гильом тем временем начал рассказывать в деревне о существах, которые живут в тумане. Он описывал их так, что люди видели их глазами. Он не говорил «единорог». Он говорил «тот, кто дышит, когда ты молчишь». И люди понимали.
Амброзиус же стал жить в том месте, где единорог коснулся его. Это было место, где кончаются слова. Он понял главную шутку средневековых бестиариев: они не описывали существ, которых никто не видел. Они описывали то, что нельзя не видеть, если перестаёшь верить словам.
Иногда, поздно ночью, когда в скриптории горела одна свеча, Амброзиус слышал звук копыт. Они стучали не по камням, а по пергаментам. Они звучали как вопрос, на который нет ответа, потому что сам вопрос — это уже ответ.
Он больше не пытался ничего зафиксировать. Он понял: единорог — это не существо, которое можно увидеть. Единорог — это сущность, которая смотрит сквозь тебя, когда ты думаешь, что смотришь на неё.
И в этом была вся средневековая мудрость, которую он искал. Не в словах, не в знаках на костях, не в девственницах под луной. А в том моменте, когда понимаешь, что искал не то, что думал искать. И нашёл не то, что хотел найти. А именно то, что было у тебя всегда, но ты не мог это видеть, потому что смотрел.
Гильом однажды спросил:
— А единорог теперь тоже тебя видит?
Амброзиус улыбнулся:
— Теперь я — это он, когда он думает, что никто не смотрит. А он — это я, когда я думаю, что смотрю.
Мальчик понял. Потому что он был слеп, а значит, видел настоящее.
В аббатстве до сих пор хранится незаконченный бестиарий брата Амброзиуса. На последней странице написано только одно слово. Не «единорог». А «я». И это слово написано так, что каждый, кто его читает, на мгновение перестаёт видеть себя в зеркале. Потому что видит себя глазами единорога.
Аббат говорил, что это ересь. Но он говорил это улыбаясь. Потому что знал: самая глубокая истина всегда ересь для тех, кто ещё не перестал быть собой.
А единорог по-прежнему бродит по лесам вокруг Реймса. Или может, он не бродит. Может, он просто существует в том месте, где заканчиваются слова и начинается то, ради чего они нужны. И каждый, кто ищет его, находит только себя. Но не того себя, которым был. А того, которым станет, когда перестанет искать.
Вот вся история. Без начала и без конца. Как и положено истории про единорога.