Дом, который построил Грег, часть 10

Часть  десятая

Орли не чувствовал никаких изменений в себе, как ни прислушивался. Единственное: пощипывал разрез, который ему сделали на коже, чтобы ввести катетер.
- Я чувствую себя так, словно меня где-то надули, - сказал он Леону. – Ничего не болит… Почему я должен лежать?
- Доктор Чейз сказал, что в первые часы электрическая активность сердца может быть нестабильна, - механическим голосом фонографа ответил Харт.
Этот тон насторожил чувствительного Орли. И он потребовал:
- Посмотри на меня, - а после того, как Леон нехотя повернул к нему голову:
- Что случилось?
- Ничего не случилось. Персонал нервничает, а от него ко мне передалось. К тебе и  ко мне это отношения не имеет.
- А к кому имеет?
Харт со вздохом отложил иллюстрированный журнал и снял очки:
- Ну, помнишь, некоторое время назад у них врач напал на санитара на бельевом складе?
- Ты говоришь о враче, который убил санитара на бельевом складе? – скорректировал «напал» Орли.
- Его отправили в изолятор временного содержания, и он там покончил с собой. Вскрыл вены.
- Господи! Ужас какой!
- Ужас был бы, если бы это был единичный изолированный случай, а так это напоминает апокалипсис, - мрачно признал Харт. – Сначала убили двух сотрудников в помещении гистологической библиотеки, потом пытались убить Уилсона, потом этот врач убил санитара, потом покончил с собой.
- В любом приличном кино это были бы звенья одной цепи.
- Думаю, в жизни это тоже звенья одной цепи. В общем, тут опять околачивается полицейский дознаватель – тот рыжий, который пытался узнать, что известно тебе – помнишь?
- Трудно такого забыть. Очень колоритная фигура.
- Да… - Леон немного помолчал, теребя дужку очков, но вдруг вскинул глаза и остро посмотрел на Орли:
- Джим, что ты скрыл? От него и от меня?
Вопрос застал Орли врасплох и обнажил его раньше, чем он спохватился и замкнулся.
- Так, - сказал Харт. – Я не ошибся. Говори.
- Подожди-подожди, - Орли страдальчески перекосив физиономию, схватился за грудь. – Я… мне кажется…
- Ничего тебе не кажется, не притворяйся, - жёстко одёрнул Харт. – Сам только что сказал, что ничего не чувствуешь.
- Не чувствовал. А вот теперь… Чейз же сказал, что в первые часы… ну…
- Джим!!!
Орли сжал губы, но по напряжённости повисшей паузы ему было отчётливо ясно, что Леон не отстанет. Он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь успокоить себя, но Леон смотрел так давяще, что всё его спокойствие крошилось под этим взглядом.
- После того, как этих двоих убили в гистоархиве, - наконец заговорил он так хрипло, словно тот тип с вонючим дыханием снова сдавил ему шею, - меня схватил за шею человек и пригрозил тебя уничтожить, если я не буду молчать. Я не видел его, он не позволял мне себя рассмотреть, но я сразу тогда подумал, что это – санитар из «Ласкового заката».
- Постой, - удивлённо остановил его Харт. – Но ты не говоришь мне ничего нового…
- Подожди… Я мог бы поделиться этим предположением с дознавателем – это было бы правильно, но я ничего никому не сказал. Ну, то есть, я сказал о нападении Лизе Кадди – знал, что она будет на моей стороне, нас слишком многое связывает - но я не сказал, почему я молчал. Нет, я, кажется, наврал, что беспокоился за твою жизнь. Хотя тот тип, действительно, предупредил, что убьёт тебя, если я кому-то скажу…
- И ты наврал, что беспокоился за мою жизнь? Наврал? – казалось, Харт всё меньше понимает его.
- Нет, в первый момент я, действительно, поверил и испугался, но потом, немного придя в себя, понял, что если бы я его сдал, добраться до тебя он уже не успел бы, и, скорее всего, сам Росс это тоже сообразил. Он ведь не кретин. Но тогда я испугался ещё сильнее...Совсем другого. Я испугался, что ты узнаешь… что он расскажет тебе о том, о чём я не хотел…тебе рассказывать.
- О чём?
- Твой брат… Он мог в этой коме годами оставаться безо всякой надежды. Росс мне так и объяснил.
- Что-что? – ошеломлённо переспросил Харт. - Он… говорил с тобой о Джимми? Почему ты мне ничего не сказал? Я был уверен, что ты о нём вообще ничего не знаешь.
- Ты мне тоже ничего не сказал, - отбил Орли. – Ты предпочёл держать меня в неведении относительно того, что тебя гложет. Зачем бы я стал афишировать свои попытки что-то об этом узнать? Чтобы усложнить наши и без того непростые отношения? Хотя я тогда уже знал, чувствовал, что у тебя какой-то камень на душе и что между ним и «Ласковым закатом» существует связь. Ты бывал там, и тебя всего там переворачивало – это было заметно. Но, правда, сначала я думал, что из-за Уилсона. Но потом, когда появился Хаус, понял, что ошибаюсь... А помнишь, когда ты напился? Да нет, ты, наверное, ничего и не помнишь – ты нарезался до состояния зомби. Я раньше тебя таким и не видел. Мне сделалось слишком тревожно, чтобы я мог и дальше оставаться в неведении.
- И ты что, стал следить за мной?
- Зачем? Из меня Джеймс Бонд так себе. Просто изучил твои входящие и исходящие, пока ты спал.
Харт застонал:
- Да чёрт побери же! Значит, так ты и вышел на Росса? И что дальше?
- Дальше всё было чертовски просто. Я встретился с ним, и он за небольшую плату в красках обрисовал мне ситуацию, которая держит тебя в Ванкувере. А за большую обещал её разрешить так, чтобы смерть пациента последовала быстро и не вызвала никаких подозрений. Ни у врачей, ни у… родных.
При этих словах Харт сильно побледнел. Так сильно, что, казалось, вот-вот упадёт в обморок.
 – Ты заплатил этому выродку, чтобы он… убил Джимми? Потому что он сказал, а ты решил, что мне так будет лучше?
- Но ведь это не было совсем неправдой  – признай. Ты же мучился вместе с ним, ты тратил на поддержание его жизни бешенные деньги, ты себе сердце сорвал… А у него не было перспектив… Даже на выход из комы. Как ни дорог, как ни любим он тебе был, ты стал счастливее после того, как он умер. Признай это!
- Заткнись! О, боже! Заткнись! Ты решил купить мне освобождение от брата? Освободить местечко в моей душе для себя?
Орли вздохнул:
- Я предполагал, что ты можешь так отреагировать.Даже здесь, даже когда всё уже было кончено, я не мог тебе признаться. Думал, хотел, мучился,но… - он страдальчески поморщился, с трудом подбирая слова. Сейчас ему было очень важно, чтобы не вылезло проклятое актерство, штампованные фразы. Чтобы Леон понял его и поверил:
- Я и тогда очень мучительно обдумывал всё это. Я всё думал, а Росс всё ждал моего решения и своих денег. И днём я при этом общался с тобой, как ни в чём ни бывало,— общался, гадая, решиться или нет.
- Нет, подожди… - перебил Харт. - Ты врёшь! Не мог он сразу с таким обратиться к малознакомому человеку.
Орли медленно отрицательно покачал головой:
- Это я к нему обратился с этим, а не он ко мне. И потом, чем он, собственно, рисковал? Даже если бы я вел запись, это было бы больше против меня, чем против него. Доказать насильственность смерти вообще не всегда можно. А деньги не пахнут.
- Господи! – Леон закрыл руками лицо – из-под них его голос звучал глухо. – Господи, Джим, я сейчас тебя убить хочу!
- Я не смог! – вдруг с силой выкрикнул Орли – словно антипод Харта, он побагровел лицом, синие глаза сделались светлее светлого – почти белыми. – Я не сделал этого! Пошёл на попятный в самый последний момент. Я не смог! Струсил! Уступил чёртовым моральным принципам! И всё равно я дал ему денег. Я дал ему денег за то, чтобы он ни словом не обмолвился тебе о нашем разговоре, потому что знал, что это будет концом всего. Наших отношений. Нашей дружбы. А твой брат умер сам – буквально через пару дней, и вот тогда я почувствовал настоящий ужас: что, если бы я согласился и сделал это, и так и не знал бы, что он бы всё равно умер через пару дней.
- Прекрати, - по-прежнему не отрывая рук от лица оборвал его Леон. – Я любил Джима.
- Я знаю. И это ничего не меняло. Просто делало твой груз ещё тяжелее. А потом… я просто ужаснулся тому, что могу творить из-за чувств, которые испытываю к тебе. И я попытался удрать. Не от тебя – от себя. Вернуться к Минне, взять в жёны Кадди, замутить с Рубинштейн – что угодно, лишь бы это наваждение оставило меня. Я же… я же не надеялся тогда, что и ты…— он не договорил, зависнув на какой-то неловкой вопросительной интонации 
Харт, наконец, убрал руки, но выражение его лица было таким, что лучше бы он его не открывал. Несколько мгновений он словно собирался что-то сказать, но потом просто встал и быстро вышел, оставив Орли одного.

- Вы, серьёзно, этого хотите? – недоверчиво спросил Корвин, переводя взгляд с Уилсона на Хауса и обратно.
- Ну, у тебя же один раз получилось…
- У меня сколько угодно раз получится, но… это неприятно. Настоящее проникновение в подсознание не очень похоже на ярмарочные фокусы – весёлого гораздо меньше. Совсем нет.
- Ты давай не кокетничай, - не особенно ласково буркнул Хаус. – Да или нет? Просто скажи.
Уилсон заметно нервничал – у него это проявлялось в постоянно уклоняющемся от контакта взгляде и излишней жестикуляции – руки не могли найти покоя – он то трогал лицо, то тёр шею, то засовывал их в карманы. Но тут же снова вынимал.
- Если он будет сопротивляться, - дёрнул в его сторону подбородком Корвин, - ничего не выйдет.
- Он не будет сопротивляться.
- Будет.
Хаус взглянул искоса на Уилсона, и. похоже, вид того наложился на уверенность Корвина.
- Сделаем премедикацию, ослабим сознание, - предложил он. – Корвин, это важно. Речь идёт о преступлении, и убийца может избежать ответственности, если Уилсон точно не вспомнит, что слышал в сканерной.
- Да блин вашу мать! – не выдержал Корвин, причём выругался он по-русски. – Ты, никак, думаешь, что подсознание это такая хорошо каталогизированная библиотека – зашёл в любой зал, взял книгу с любой полки? А ты ещё присутствовать хочешь. Мало ли, какие у него тайны от тебя, а я если даже эту область по краю задену…
- Меня как-то гипнотизировал Чейз, - припомнил Хаус. – Правда, я тоже был в изменённом сознании, но ничего такого он, кажется… - тут он осёкся и снова посмотрел на Уилсона. – Или нет?
- Нет у меня от него тайн, - угрюмо сказал Уилсон. – От тебя есть, но тут уж приходится просто надеяться на твою порядочность и врачебную этику. Я ведь буду вроде как твой пациент…
- Ну, о твоих влажных фантазиях насчёт Блавски я тебя не то, что спрашивать – я тебя и слушать не стану, - фыркнул Корвин. – А о том, что ты любишь убивать людей, ты мне ещё в прошлый раз рассказал. Кстати, Хаус как, в курсе? Или, может быть, я прямо сейчас нарушаю врачебную этику? Если уж искать, слышишь, Хаус, персонаж на роль хладнокровного убийцы, вот он, твой приятель Уилсон. Сколько у тебя смертей на счету, онколог? И я не про онкологию.
Уилсон не ответил.
-А под гипнозом он тебе расскажет подробности, - с каким-то вроде даже злорадством продолжал Корвин. -  У него это доминанта, даже спрашивать не надо – само польётся, как рвота.
- Не думаю, что у тебя на этот случай противорвотного нет.
- Есть, - ответил Корвин, помолчав. – И вот тогда сразу договор на берегу. Ты, если хочешь, и если он не против, можешь присутствовать, но рот свой будешь держать закрытым. При первом же звуке я прерву рапорт, разбужу его и больше никогда не поддамся на эту авантюру, усёк?
- Я согласен, - сказал Хаус.
- А ты? – Корвин повернулся к Уилсону. – Он тебя вообще спросил?
- Я этого не хочу, - не сразу ответил Уилсон. – Но мне надо вспомнить точно, а без твоей помощи не выйдет. Так что… считай, спросил, и я ответил «да».
- Ладно. Тогда проделаем всё в сканерной – там будет проще воссоздать твои ощущения. В качестве премедикации… - он порылся в ящике стола. – Вот.
Ампула была без каких-либо опознавательных знаков – прозрачное стекло без надписи.
- Что это?
- Много будешь знать – скоро состаришься.
- То есть, ты хочешь, чтобы я позволил вводить себе неизвестно, что? – возмутился Уилсон. Корвин сжал ампулу в кулаке, вздёрнул подбородок:
- Слушай, ты мне или доверяешь, или не доверяешь. Пускать меня неизвестно с чем в голову и не пускать в задницу не очень-то логично, не находишь?
Уилсон беспомощно оглянулся на Хауса. Но тот просто сжал губы, демонстративно не отвечая.
- Ладно. Если ты меня отравишь, Хаус проследит за тем, чтобы тебя посадили. – пообещал Уилсон.
- А может, он будет счастлив избавиться от такой занозы в заднице, как ты? – усмехнулся Корвин.
- Избавиться о двух заноз ему будет ещё приятнее.
Корвин улыбнулся. С некоторых пор он стал подмечать в Уилсоне те черты, которые прежде упускал, и они ему нравились.
- Теперь идём в сканерную. И надень-как ты, пожалуй, свой свитер с бамбуковым медведем, не то простудищься. В сканерных всегда чертовский холод, а тебе придётся лежать неподвижно – для лучшего воспроизведения условий.
- Лучше будет включить холод в условия, - сказал Уилсон. – Тогда было очень холодно – я помню.

Хаус настоял на своём присутствии на сеансе не просто по привычке всё контролировать. В прошлый раз стоило уехать на денёк – и Уилсона чуть не убили. Положим, он доверял Корвину – в тех рамках, в каких вообще мог доверять кому-то из коллег, но Корвин – гипофизарный карлик, с которым легко справится любой среднестатистический взрослый мужчина и почти любая взрослая женщина. Оставлять его наедине с бессознательным Уилсоном и без всякого присмотра Хаус попросту боялся – он чувствовал, что они в одном шаге от развязки, и чтобы сделать этот шаг им не хватает одного малюсенького знания. В конце-концов, почему под ударом оказался Уилсон, а не он сам – ведь, объективно говоря,  он лучше, как врач? Как свидетель первого убийства? Как онколог, который смог разобраться в сфабрикованной истории болезни Спилтинга? Как человек, который провёл много времени в «Ласковом Закате»? В конце концов, любое из этих соображений могло быть аргументом. Хаус понимал, что речь идёт о чём-то весьма существенном – об «Истbrук фармасьютикls», по меньшей мере, но сама фигура Воглера как-то отодвинулась для него на задний план. Лора Энслей, Лейдинг, Спилтинг, Вуд… Он чувствовал, что нужно просто слегка тряхнуть калейдоскоп, чтобы цветные стёклышки сложились в простой и понятный узор.
В сканерной, действительно, зуб на зуб не попадал.
- В таких условиях ты его даже не загипнотизируешь, - с сомнением проговорил Хаус, потирая больное бедро – в холоде нога всегда ныла сильнее.
- Слушай, - резко обернулся Кир. – Мы же, кажется, договорились, что ты будешь молчать,а?
- А уже пора молчать? – с невинным видом уточнил Хаус.
Корвин только губами дёрнул и повернулся к Уилсону – снаряженный шприц уже был у него в руках
- Давай руку.
Уилсон безропотно протянул, предварительно закатав рукав.
Корвин ввёл препарат без жгута, буркнув на восхищённый взгляд Хауса:
- И в коллаптоидные попадал. А у него хорошие.
- Ну, ты крутой!
- Сам знаю. Уилсон, лови приход, поймаешь – скажешь. А ты, - он повернулся к Хаусу, - проваливай в пультовую. Там всё видно и слышно, и нам не помешаешь.
Удивляясь сам себе, Хаус послушался.

Хаус не мог вспомнить, видел ли хоть раз, как работает Корвин. Сам разок попадал под его влияние, но вот так, со стороны, пожалуй, что нет. Самое удивительное, что, приступив к сеансу, Корвин вдруг начал сильно растягивать слова – почти запел, и голос его сделался выше и тоньше, но при этом как бы и сильнее. «Чёрт, Робертино Лоретти! - невольно восхитился Хаус. – Мог бы в опере карьеру делать». Он вслушался: это был странный, завораживающий речитатив, причём Кир то переходил с английского на русский, то снова возвращался к английскому. Мужчина без гипофизарной патологии, наверное, постарался бы при этих обстоятельствах придать своему голосу вескости и звучности, но Корвин вполне отдавал себе отчёт в своих возможностях и постарался обратить недостатки в достоинства, выработав какой-то странный, даже жутковатый «голос эльфа». Он звенел, как летом звенит зной в полуденном воздухе, дребезжал, как полуоторванная жестяная полоска или вдруг начинал звучать хрустально-чисто. К его не то пению, не то молитве невозможно было не прислушиваться. И в какой-то момент Хаусу явилось видение – как мгновенная ретроспекция-галлюцинация: посреди разноцветных искр скачет и напевает рождественский заяц в кроссовках с морковками.
Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и сообразил, что раз уж его, стороннего наблюдателя, так развезло, то Уилсон, ради которого всё и вершилось, давно готов.
И, действительно, Корвин изменил тембр голоса и его напевность – теперь он говорил твёрдо и властно – даже, пожалуй, отрывисто:
- Ты слышишь голоса за стеной. Прислушивайся к ним. Повторяй всё, что слышишь – каждую фразу. Говори!
И Хаус услышал тихий голос Уилсона.
Это напоминало суфлёра в иностранном фильме. Голос Уилсона звучал абсолютно бесстрастно, без выражения, но, как и в иностранном фильме постепенно начинаешь словно бы слышать за монотонным переводом живые интонации, так и в речи Уилсона зазвучали двое, абсолютно точно, фонографически, воспроизводя некогда состоявшийся между ними разговор:
«- Ну, и наворотил ты дел, болван! И я, видать, последний нюх потерял, что связался с таким кретином. Двойное убийство, полная больница копов, да ещё этот хромой псих с его мозгами и уголовным прошлым. Полная задница! Которую, кстати, я за тебя подтирать не собираюсь - крутись сам.
- Это не нарочно получилось, босс, клянусь! Ну, откуда я знал, что девка - из тех? Она же выглядела настоящей шлюхой!
- Сейчас настоящей шлюхой выглядишь ты. Продажной шлюхой, которой нужен крепкий мешок и камень на шею. За кого ты меня принимаешь, что стоишь и мямлишь тут своё «не нарочно»? Ты что, не понимаешь, что втянул меня в криминал? Меня! И что мне теперь отмываться и отмываться вместо того, чтобы действовать?  Из-за тебя! Я не выношу эти беспорядки. А департамент здравоохранения только и ждёт, как подставить мне подножку.
- Босс, я понятия не имел, что они могут встретиться. Я был уверен, что его на милю не подпустят к этой богадельне.
- Ты от кого логичных поступков ждал, кретин? От разрушителя всякой логики? Ты хотя бы видел их бумаги?
- Кто мог знать…», - Уилсон замолчал.
- Продолжай, - велел Корвин напряжённо.
- Я… не могу. Я не слышу…
- Ты слышишь.
- Ничего нет. Только пустота. Мне больно! Я один.
- Ты должен сосредоточиться и услышать.
- Я не могу, - с отчаяньем в голосе, но очень тихо повторил Уилсон. – Я…я умираю… Хаус! Где Хаус?
- Успокойся, успокойся, ты не умираешь… - голос Корвина снова сделался певучим, а рукой он замахал Хаусу, призывая подойти. Тот и сам уже не усидел – встал и захромал из аппаратной в сканерную. Уилсон лежал, запрокинув бледное лицо с закрытыми глазами, из обеих ноздрей медленными струйками текла кровь.
Корвин повернулся к Хаусу – одними губами, словно сурдопереводчик, только не сопровождая слова жестами просуфлировал: «Я здесь».
- Я здесь, - послушно повторил Хаус.
- Хаус… - Уилсон повернул голову так, словно мог видеть сквозь веки закрытых глаз – это было жутковато, и кровь потекла сильнее. -  За что ты оставил меня умирать здесь одного? Мне так страшно… Это чувство беспомощности… Я же даже не могу крикнуть… За что? За Стейси? Но я всего лишь хотел прекратить её мучения – ты знаешь. И я не врал ей – просто оставил немного надежды – только и всего. Или ты не можешь простить, что я ничего не сказал тебе? Но она бы оставалась живой для тебя столько времени, сколько бы ты не знал о её смерти. Или… я ошибся, и ты не ненавидишь? Ты ушёл, чтобы вылечить мой страх, а свой страх за меня унёс с собой? Ты… так сильно любишь меня? - он вдруг жалко улыбнулся, по-прежнему с закрытыми глазами, по-прежнему оставаясь в трансе.
Хаус так сжал кулаки, что почувствовал ногтями влагу содранной кожи. Свою выходку он теперь готов был проклинать, хоть она и сработала. До него с новой силой дошло вдруг, что Уилсон, действительно, мог умереть вот здесь, на этом белом металлическом столе сканерной. Реально. Запросто. Если бы они с Блавски ещё немного промедлили. А ведь он мог и не узнать о том, что Чейз отменил сканирование своего пациента.
- Стейси – это кто? – всё в той же сурдопереводческой манере спросил Корвин.
- Моя жена. Бывшая.
- Рак?
Хаус помотал головой – не потому, что это было неправдой, но потому, что совсем не хотел об этом говорить.
-– Хаус здесь, - сказал Корвин, снова обращаясь к Уилсону. - Хаус с тобой. Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты узнал голоса? Скажи мне: кто они?
- Воглер и Росс, - ответил Уилсон. Он говорил странно – совершенно внятно, но очень тихо, совсем не так, как о Стейси.
- Ты в этом уверен? Совершенно уверен?
- Да.
Хаус не очень хорошо знал теорию гипноза, но чувствовал, что этим уточнением Корвин что-то нарушает. Он снова открыл было рот, но Корвин предупреждающе поднял руку.
- Ты уже не можешь дышать, - проговорил он, продолжая держать руку так, словно не пуская Хауса к Уилсону. – В ушах звон, тяжестью налито всё лицо, в голове стучит, ты вот-вот потеряешь сознание. Но ты всё ещё слышишь. Что ты слышишь? Говори!
«- Кто мог знать, что Спилтинг им расскажет…» - проговорил Уилсон всё с той же механической интонацией – спокойно, но его лицо, только что бывшее бледным, начало синеть.
- Кончай! – не выдержал Хаус.
Корвин лягнул его ногой. А его голос, обращённый к Уилсону снова стал певучим, но при этом изменил тембр, и Хаус с удивлением узнал в нём что-то похожее на свои собственные интонации.
- Всё хорошо, всё нормально, старик. Тебе помогли, всё плохое уже кончилось. И сон тоже кончился. Ты возвращаешься ко мне. И когда я скажу «десять» ты проснёшься. Один. Два. Три…
 
Хаус почувствовал, что не хочет видеть Уилсона, когда тот придёт в себя. Не хочет говорить с ним – перед глазами стояла его жалкая улыбка, в ушах звучало «Ты… так сильно любишь меня?» - тот смысл и та интонация, которую Уилсон и под страхом смерти не позволил бы себе наяву. Это выглядело не просто невольным душевным стриптизом его друга, это напоминало больше всего изнасилование. Хауса переполняло чувство какой-то противоестественной гадливости, как будто он подсматривал за Уилсоном в туалете, и он даже не понимал, гадливость эта обращена вовне или внутрь. Хотелось ударить – Уилсона, Корвина, самого ли себя…
Но и уйти он не мог. Это было бы трусливым бегством.
- Не понравилось? – вдруг тихо спросил Корвин, добравшийся только до пяти. – А ты думал, вскрывать душу человека, как консерным ножом, приятно?
- Давай, буди его, - резко отозвался Хаус. – Будешь ты меня ещё тут учить души вскрывать. Мне информация нужна была, больше я и не слушал, что он там несёт.
- Шесть, - сказал Корвин веско. – А он интересные вещи нёс. И тогда, и теперь. Про чёрный джип, про дохлую кошку, про нелегальную трансплантацию, которую ты ему устроил. Про психушку. Про то, как подумывал заменить тебя голливудским мачо – для разнообразия жизни. Кстати, с твоей женой он спал или только помог её отъехать?
- Только помог ей отъехать, - Хаус еле сдерживался – его потряхивало, но он чувствовал, что Корвин не просто задевает или дразнит его – за этим стояло что-то большее, болезненная взвинченность или страх. А Хаус вспомнил, как после той истории со Стейси пришёл домой и увидел, как вернувшийся Уилсон, одетый, грязный и в крови, спит на диване, подтянув к груди колени и закрыв руками лицо. «Только не бей меня прямо сейчас – и так всё болит». «Не буду», - сказал он тогда хрипло, потому что ощутимо прихватило сердце.
- Всё-таки рак? Семь.
- Всё-таки рак. Отвяжись, коротышка.
- А ты свинья неблагодарная, босс. Сам просил, а теперь сам злишься. Восемь. Услышал хоть что-то полезное, кроме соплей про любовь и прощение? Девять.
Хаус покачал головой. То есть, он мог бы и утвердительно ответить на этот вопрос – в конце концов, Уилсон ещё раз подтвердил, что разговаривали, действительно, Воглер и Росс, и ещё в разговоре прозвучало имя Спилтинга. Хотя из смысла фраз прямо не следовало, что это именно Надвацента убил Лору и Куки – он мог каким-то образом спровоцировать их убийство, например.
- Десять, - сказал Корвин.
Уилсон сильно вздрогнул и открыл глаза.

Несколько мгновений он казался совершенно дезориентированным, потом медленно поднёс руку к лицу и размазал кровь.
- Дежа-вю, - сипло, как с пересохшим горлом, сказал он и криво улыбнулся.
- Quod erat demonstrandum, - хмыкнул Корвин. – Как ты себя чувствуешь?
- Для пропущенного через мясорубку, знаешь, неплохо… Почему у меня кровь? Вы меня тут что, отлупили, что ли, пока я спал? Вообще-то лучше так, чем гипертонический криз – я их стал что-то побаиваться…
- Это – стигмы, - снисходительно разъяснил Корвин. - Знаешь, как у верунов перед пасхой. Я тут тебе кое-что напомнил, ну ты и … постарался соответствовать… Не очень страшно, сейчас пройдёт. У меня уже проходит. А ты как думал! – насмешливо поднял он брови в ответ на недоуменный взгляд Хауса. – Ты думал, можно транслировать другому удушье, боль, страх, а самому при этом ничего не испытывать. Ну и… будешь средненьким ремесленником вроде Чейза.
- А ты у нас – мэтр… - хмыкнул Хаус.
- А я у вас – мэтр, - согласился Корвин. – Поэтому и могу доставать из подсознания даже то, чего там вроде и не было…. Ладно, парни. Мавр сделал своё дело - мавр может уйти. Я по горло сыт вашими секретами, а холод тут и вправду адский. Разбирайтесь сами в своих подсознательных лабиринтах и сознательных преступлениях, а меня увольте, - и он поспешно покинул сканерную той походкой, которая у человека нормального роста, говорила бы о развитом чувстве собственного достоинства.
Хаус протянул Уилсону бумажную салфетку, и сам передёрнулся от собственного дежа-вю.
Уилсон машинально утёрся, но не начисто. Упёрся рукой, намереваясь встать.
- Лежи, - остановил Хаус. - Дай давлению выровняться. Кровь из носа просто так не идёт.
Уилсон послушно снова лёг.
- Долго лежать? Холодно.
- Не холодно. Ты в свитере.
- Жёстко.
- Не в этом дело.
- Не в этом, - согласился Уилсон.
- Ты знаешь, что всё подряд выбалтываешь Корвину, пока без сознания.
- Это естественно. В этом суть. Ты мог бы предвидеть, что…
- Абсолютно всё, - перебил Хаус. - Даже про банановый леденец
Уилсон переменился в лице.
- Шутка, - сказал Хаус, чувствуя во рту привкус битого стекла.
Уилсон сжал губы в одну линию:
- Не шутка. Ты обещал.
- Я врал. И лучше бы ты рассказывал про это, чем про то, как убивал людей и описался от страха, когда тебя разбудила мёртвая кошка, прыгнув на грудь, - и, словно иллюстрируя свои слова, он сам положил ладонь на грудь Уилсона точно над шрамом и почувствовал редкие сильные сокращения кадаврального сердца.
- Постой… - не понял Уилсон. – Ты что же…ты меня обвиняешь в том, что я под гипнозом…
Хаус резко отрицательно мотнул головой, но ничего не сказал. И руки тоже не убрал. И Уилсон не стал продолжать – он просто смотрел на Хауса, хмуря свои густые и тёмные, словно наклеенные, брови – смотрел, будто изо всех сил стараясь что-то для себя уяснить.
- Ты… - наконец, проговорил он, – успокойся. Всё нормально. Это было нужно для дела. И Корвин никому ничего не расскажет – он же профессионал.
Но Хаус всё молчал, и он сделал ещё попытку:
- Хаус, всё же хорошо… Я – в порядке.
- А я – нет, - наконец, разлепил губы Хаус. – Только сейчас понял… Я тогда ушёл, действительно, чтобы подтолкнуть тебя к правильному решению, а не потому что за что-то мстил или злился. Хотя… злился, конечно, тоже… Но до меня только сейчас дошло, что ты успел понять, что тебе некому помочь, ещё до того, как потерял сознание. Ты знал, что сейчас умрёшь. А ты – не я, ты смерти до уссачки  боишься – куда там дохлой кошке. И с тех пор, как эта дрянь завелась в твоём средостении, я играю на этом твоём страхе – и в Ванкувере, и здесь, регулируя его, как нониус.
- Знаю, - сказал Уилсон. – Мотиватор – не хуже других. Даже лучше. А ты – игрок, тебе свойственно выбирать лучшие мотиваторы.
- Мне тоже всегда казалось, что я всё делаю правильно, - кивнул Хаус. – И сейчас так кажется. Но сейчас мне почему-то тошно.
- Успокойся, - повторил Уилсон. – Ты всё сделал правильно. Я справился со страхом с твоей помощью, я практически здоров сейчас. Да я самая храбрая и жизнерадостная панда во всём бамбуковом лесу – забыл?
- Сам, главное, не забывай об этом, Джимми. И хватит уже валяться. «Полежи минутку» - это ещё не постельный режим.
Уилсон выдохнул, кажется, с облегчением
- Толк-то хоть был от этого сеанса? – спросил он, садясь.
- Никакого. Ты повторил то же самое, что уже мне рассказывал – из слова в слово. Разве что подтвердил, что узнал голоса Воглера и Росса.
- О, а ты думал, что я под гипнозом вспомню, как Росс признался: «Это я убил Лору и Куки», а Воглер ему ответил: «Ещё бы! Ведь это я тебе приказал убить их».
- Откровенно говоря, я думал, ты изменишь показания и опознаешь второго собеседника, как Вуда. Картина могла бы сложиться куда интереснее.
Уилсон покачал головой:
- Нет, это был Надвацента. Ты просто меня своим открытием про супружество Спилтинг с панталыку сбил. Но это был точно Росс. Хотя… Они ведь, действительно, не говорили прямо о том, что Росс убил наших сотрудников – Воглер был недоволен лишь тем, что в больнице расследование, и что он оказался замешан. Почему-то, якобы по вине Росса.
- Да, вот ещё что. Ты оборвал фразу, как недоуслышанную. Ты начал говорить «кто мог знать…» - и замолчал, и Корвин больше влёт уже ничего из тебя не вытянул. Тогда он постарался напомнить тебе тот миг, когда ты уже начал терять сознание, и ты договорил эту фразу «кто мог знать, что Спилтинг им расскажет». Что мог кому-то рассказать Спилтинг? Не о том же, что его убили. Люди о таком обычно не рассказывают.
- Может быть, я говорил не о Спилтинге, а о Спилтинг. О его вдове? – предположил Уилсон.
- Тогда кому она могла и что рассказать?
- Например, Вуду… Хаус. нам нужно всё обдумать – мне кажется, мы держим нити от разных клубков, а самое главное, что нам не нужны ни эти нити, ни эти клубки. Столько смертей, и полиция бездействует, а мы играем в Пинкертонов и пытаемся всё связать. А может быть, полиция не бездействует – просто нити реально от разных клубков, и они разматывают их сами, без нас? Не приходило такое в голову?
- Полицейские – не врачи, Уилсон. Они могут распутывать свои клубки , сколько угодно, но никто из них не увидит ляпы в сфабрикованной истории болезни, которые увидел ты… Хорошо, если хочешь, чтобы мы всё подытожили, давай сядем и подытожим. Идёт?
- Хорошо. С чего мы начнём?
- С момента создания компании «Спилтинг и Воглер». Но, подожди… Я же сказал: сядем. Где мы тут сядем?
- А где мы сядем? Кафетерий тебя устроит?
- Там может оказаться много лишних ушей.
- Тогда просто пойдём домой. Мы оба имеем право на перерыв – как юридическое, так и моральное.
- Хорошо, устроим перерыв в зоне «С». Домашние обеды, домашний уют – всё такое…
- И больничный кофе. Иди, я догоню, - Уилсон направился к стоящей в вестибюле кофемашине.
Хаус прошёл по коридору мимо лабораторий и служб, мимо, между прочим, архива и бельевого склада, покосился на, судя по красному индикатору, занятый лифт и окликнул парня, моющего пол:
- Лестницу включи, амиго!
Сейчас, когда не перед кем было бравировать, Хаус ступил на подвижную ленту эскалатора очень осторожно. Эскалатор был хорошим подспорьем хромому для перемещения между этажами, но Хаус не любил его. Даже посетовал, что лифта не подождал – тот как раз лязгнул дверями, впуская кого-то и снова поехал вверх. Странно, между прочим – кроме их с Уилсоном квартиры там, сверху, оставалось только чердачное помещение с реле и вентилями, куда редко поднимались – разве что ремонтники. Эскалатор же обладал стервозным характером – он шёл неровно, рывками, и так и норовил в самый неподходящий момент дёрнуться, сбивая с ног неустойчивого пассажира. Давно следовало пригласить наладчика, но с этими криминальными заморочками ни у кого руки не доходили. Даже у Венди и Ней.
Поэтому и подъезжая к своей лестничной площадке, Хаус внимательно смотрел под ноги. И чуть не вскрикнул, уткнувшись в поджидавшего на этой площадке человека. Тем более, что размеры человека впечатляли.
- Привет, - сказал человек. – А ты всё ходишь без халата, гений-гад?
- А ты поправился, - сказал Хаус. – Наверное, людей ешь.
- Вот-вот, я как раз об этом и хотел с тобой поговорить. Обговорить, меню, так сказать… Стою – жду.
- А с чего взял, что я здесь скоро появлюсь? Мог бы и до ночи прождать.
- Забываешь, что у меня везде осведомители.
- Бог мой! Неужели наш сумчатый крысёнок молодость вспомнил? – не всерьёз всплеснул руками Хаус. На самом деле он знал, что это не Чейз.
- На этот раз проще – уборщик видел, куда ты пошёл, а я просил мне сразу сообщить – вот он и сообщил.
- И где же ты сидел в засаде? Прости, я просто представить не могу, где у нас может быть такая крупная засада. Рад, что лифт тебя выдержал.
- Я смотрю, твой плоский юморок ни психушка, ни тюрьма не обломали…
- Плоскому восприятию – плоский юморок. Извини, не приглашаю – ветхая мебель, - Хаус прислонился к перилам лестницы. – Ну, давай: или говори, или вон пошёл. Я понимаю, мы с твоей компанией сейчас типа сотрудничаем, но вряд ли ты ждёшь, что я тебя начну по этому поводу в дёсны целовать.
- Я знаю, что ты под меня роешь, - помолчав, сказал Воглер. – Так-то мне плевать, потому что ничего особенного ты нарыть не сможешь – нечего, но сам процесс доставляет мне беспокойство. То ты справки наводишь, как мой партнёр умер, то как отец… Я – не ты, я - человек видный, и мне эти сплетни в медицинских кругах не нужны – я не слесарный инструмент продаю, а медикаменты.
- Сейчас самое время плавно перейти к угрозам, - заметил Хаус.
Воглер коротко сопнул своим приплюснутым носом – по-видимому, ему очень хотелось так и сделать, но он справился с собой.
- Мой партнёр, - сказал он, - покончил с собой в онкологическом отделении хосписа во Франклине. Если кто из врачей ему и помог, то не мне тебе объяснять, как это делается. Спроси, в конце концов, у доктора Уилсона, если хочешь. Один из моих служащих случайно об этом узнал, пытался шантажировать, как и большинство шантажистов,  кончил плохо. Это неприятная история, но она не имеет ко мне никакого отношения, кроме нескольких досадных совпадений. Может быть, я был недостаточно щепетилен в выборе сотрудников. Я не знаю. Этот Росс всегда был нечист на руку и, похоже, ничем не гнушался, но я ведь его не партнёром числил – он просто выполнял кое-какие поручения, по мелочи.
- По мелочи? Например, кого-нибудь ножом пырнуть?
- С ума-то не сходи, - вздохнул Воглер чуть ли ни уныло. – Захоти я, я бы такого, что ли, прыща в киллеры нанял? Да и не смог бы он – смотри: только заикнулся тому врачу про сумму, как парень его и придушил. Я, кстати, слышал, он и сам сегодня умер?
Хаус нарочно, разговаривая, переступал – вроде машинально, но так, чтобы Воглер, вынужденный кружиться вместе с ним, оказался спиной к лестнице, потому что по остановившемуся эскалатору с двумя стаканчиками кофе поднимался Уилсон. Поднимался на цыпочках, затаив дыхание, и выражение лица у него было, как у напавшей на след ищейки.
- А кто тогда убил наших медсестру и гистолога, если Росс, как ты говоришь, не смог бы?
- Я об этом думал, - поморщив лоб и переносицу, сказал Воглер. – Не знаю, кто. И за что, не знаю. Может быть, тоже ваш покойный онколог – девушка, как я понял, работала с ним во Франклине.
- На вас она ведь тоже работала? – вдруг спросил Уилсон, подобравшийся уже совсем близко. Воглер подпрыгнул от неожиданности и площадка гулко охнула у него под ногами.
– Пойдёмте в дом, - пригласил Уилсон - Правда, кофе я на вас не рассчитывал.
- В дом? Постой! Я его в дом не приглашал! – возмутился Хаус.
- А я его не к тебе, а к себе приглашаю. Сюда, пожалуйста, - он указал на дверь со своим именем, а Хаусу протянул пластиковый стаканчик. – А ты кофе подержи, пока я отопру. Можешь даже выпить его, ничего не дожидаясь. Только не обожгись – он вряд ли успел остыть.
Хаус, несколько оторопевший от такого поворота, кофе принял и даже отпил, но потом во все глаза уставился на Уилсона.
- Потому что это правда не он, - сказал Уилсон, не особенно заботясь о том, что Воглер его слышит. – Но он знает, кто. И я теперь знаю. Потому что я вспомнил конец фразы «кто же знал, что Спилтинг им расскажет…» - он повернул ключ в замке и толкнул дверь, после чего посторонился, пропуская Воглера вперёд
А Воглер как-то выцвел. И через порог перешагнул нерешительно. Хаус почувствовал, что заинтригован. А Уилсон не спешил продолжать – зашёл в ванную комнату, старательно вымыл руки, отнёс свой стаканчик в кухню на островок, заглянул в холодильник:
- Хаус, фаршированный картофель будешь? Я подогрею.
- Ты чего резину тянешь? – не выдержал Хаус. – Вспомнил что-то важное – говори.
- Я… сначала спрошу, - он вдруг резко повернулся к Воглеру. - Вы зачем вообще сюда пришли? Вы говорите, что ни в чём не замешаны. По логике, вам совершенно не следовало сюда приходить – вы, действительно, ни в чём не замешаны, вам нечего бояться, вам незачем ни уговаривать, ни запугивать, ни подкупать Хауса. Но… вам всё-таки есть, зачем, правда? И вы прекрасно знаете, кто и зачем убил Лору Энслей и Куки, и кто пытался убить меня. Не вы. И не по вашей наводке. Но вы знаете. Но, может быть, вы не знаете, почему. А это знаем мы с Хаусом.
- Вы… в какую-то игру играете? – раздражённо спросил Воглер.
- Да нет же. Просто я слышал, о чём вы говорили с Надва… с Россом после убийства. Вы были в морге, а я – наверху, в сканерной. Там звукопроводность отличная. Росс сказал: «кто мог знать, что девка из тех…» - и я подумал…, - он быстро глянул на Хауса, но тот молчал и не вмешивался.  - Мы подумали… что речь идёт о русской диаспоре или спецслужбе. Но она бы просто не успела стать агентом – она всегда была медсестрой – мы же видели её послужной список - да, Хаус? Так что же означало «из тех»?
- Из тех, кто имел отношение к смерти Спилтинга, - сказал Хаус. – И то, как об этом сказал Росс, кстати, обеляет вас, Эдди, - имя Воглера он произнёс с особой издёвкой, но Воглер был слишком напряжён, чтобы обратить на это внимание. - Если бы вы это подстроили сами, он бы сказал «из ваших» или «из наших». А ещё это значит, что она была убита не из-за Спилтинга, и имя Спилтинга всплыло случайно. Вот это и означало «втянуть вас в криминал». Вы боялись, что вас свяжут со смертью вашего партнёра, потому что вы унаследовали его часть общего бизнеса.
- Я не унаследовал, - сказал Воглер веско. – Я купил его. У законной владелицы, получившей эту долю по завещанию.
- Селины Спилтинг? – прищурился Хаус.
- Или Селины Воглер, - добавил Уилсон и, довольный произведённым эффектом, пошёл засовывать фаршированный картофель в микроволновку.
- Конец фразы был «кто же знал, что Спилтинг расскажет им, что она – ваша сестра»? – в спину ему спросил Хаус.
Уилсон, не оборачиваясь, кивнул.
- Вот так, значит…
- Она меня намного младше, - сказал Воглер. – Когда у отца началась болезнь Альцгеймера, она одна тащила его, пока я делал бизнес. Мать рано умерла, ей некому было помочь.
- Вы говорили, что временно порвали с семьёй, - припомнил Уилсон, закрывая дверцу микроволновки. – И теперь вы чувствуете вину за это и покрываете свою сестру, даже посмертно, и её овдовевшего мужа. И вы об этом хотели говорить с Хаусом, подкупать и запугивать его. Значит, вы всё-таки знали, что Спилтинг не был болен и не покончил с собой, а был убит? Кто вам об этом сказал? Надвацента?
- Тот совместный проект, о котором мы договаривались, может принести вам большие деньги, - сказал Воглер. И повторил по-другому, с нажимом: - Принесёт вам большие деньги, если мы придём к соглашению.
- Жизнь тебя не учит, акула бизнеса, - хмыкнул Хаус. – Я не ведусь на такой примитив, как твои посулы. Кто убил Лору и Куки - Росс или Вуд?
- Я же сказал: я не знаю, - упрямо повторил Воглер. – Никто не знает. И уже не узнает, потому что Росс мёртв.
- Все уже мертвы, - сказал Уилсон. – Кроме Вуда. В нём и всё дело. Так нельзя.
- Нет, дело не только в нём, - тут же возразил Хаус. – Ты реально вляпался, жирный жадный негр. И я вообще-то думал, что буду чувствовать удовлетворение, наблюдая это, но… не чувствую. Могу пообещать одно: если ты сам расскажешь рыжему инспектору, как было дело, я не стану говорить ему, когда ты об этом узнал.
- А ты не думаешь, что совершаешь ошибку? – наклонив лысую голову к массивному плечу, поинтересовался Воглер. – Всего на какие нибудь пару миллионов ты мог бы себе купить, скажем, ДНК-диагностику не хуже, чем у Кадди.
- У меня дежа-вю, - сказал Хаус. – Помнится, мы это уже проходили. И как раз с Кадди… Слушай, там картошка запеклась, мы с Уилсоном голодные, а звать тебя к столу – перебор. Так что вали уже отсюда, Эд Воглер.

- Ну, значит, вот… - после молчания проговорил Уилсон, когда они остались одни.
– Очень информативное замечание, - хмыкнул Хаус. –Нет, а вообще милая семейка. Покойный Надвацента нашёл в их лице поле непаханное выгодных сделок
- И тем не менее, Воглер-то как раз, получается, и не виноват.
- Если допустить, что не врёт, и при этом если, действительно, не врёт.
- Зачем ему врать? Он свободно мог вообще не затевать этот разговор.
- Он мог его не затевать, если чист и ни в чём не замешан. А если замешан, то он просто обязан был попытаться выяснить, что мы нарыли.
- Точно так же был бы обязан, если реально замешана его сестра.
Хаус пытливо посмотрел на него:
- Ты и правда вспомнил, что они называли Спилтинг его сестрой? Или догадался?
- А как бы я догадался.
- Так же, как я догадался.
- А ты догадался? – удивился Уилсон. – Ну, и как?
- По мелким подсказкам. Вдова Спилтинга, действительно, должна была унаследовать большую часть бизнеса их совместной компании. Почему Воглер сам не взял её в жёны вместе с таким приданным? Насколько я знаю, семьи у него нет и не было, а возраст почти критичный. И ещё, насколько я успел его узнать, любовь-морковь в его случае всегда будет проигрывать соображениям бизнеса.
- И что… ты на основе только вот этого…?
- Не только. Она – афроамериканка. Высокая, фигуристая. Она продолжает работать в компании, хотя, по-видимому, звёзд с неба не хватает. Она не боится нарушать правила – например, похищать ноутбуки у партнёров Воглера по исследованию, да ещё и предварительно треснув их по голове их же палкой. И мотив похищения ноутбука у неё мог появиться только если у неё есть доступ к персоналке самого Воглера. Вот и получается некая женщина, очень близкая нашему кашалоту фармбизнеса – или любовница, или сестра. Сначала я ставил на любовницу, думал, что отношения начались ещё при живом Спилтинге, и просто забуксовали после его смерти, но потом узнал, что она – жена Вуда.
- Кстати, Вуд после её смерти казался особенно замкнутым, как я сейчас вспоминаю. А Воглера я тогда не видел. Может, и он тоже.
- Что-то мне не кажется, чтобы он прямо так уж любил сестру, чтобы заметно опечалиться или, тем более, чтобы лезть из кожи вон, лишь бы посмертно обелить её. И это не чувство вины – не ровняй по себе. Он просто реально не хочет, чтобы его зацепило скандалом, если таковой последует – вот и прощупывает возможный размах бедствия. Потому что знает, что мы копали в этом направлении. Откуда знает, я не знаю – не спрашивай. Или спрашивай у него. Может, по своей старой привычке, осведомителя завёл, а, может, Медетов «жучок» несовершенен, и у какого-нибудь внештатного хакера «Истbrук фармасьютикls» нашёлся хитрый винт на эту резьбу. Но факт, что он нашу сыскную деятельность вычислил и пришёл прощупать почву.
- Тогда к Хиллингу он не пойдёт.
- Пойдёт – куда он теперь денется, когда знает, что мы в курсе. Не киллера же нанимать – это было бы чересчур.
- А почему он к тебе пришёл именно сейчас? – спросил вдруг Уилсон.
- А что такое «именно сейчас»? Любое время можно бы было назвать «именно сейчас». Лейдинг умер – вот тебе причина. Лейдинг умер, и больше ничего не скажет, а он, возможно, рассчитывал… Да нет, он точно рассчитывал! – вдруг, осенённый, воскликнул Хаус. – Лейдинг должен был что-то взять на себя, в чём-то признаться. Ты помнишь адвоката? Ну, того, что у него был накануне? Помнишь?
- Ну, помню… - замедленно отозвался Уилсон. – Ты думаешь…
- Думаю, адвокат сделал ему предложение, от которого он не мог отказаться. Но и согласиться на него – тоже, видимо, не мог. Вот и нашёл выход – вскрылся.
- Адвокат – человек Воглера?
- Скорее всего. Вообще, эта овечка с волчьими клыками, так что ты рано расслабляешься. Я пока ещё не уверен, что Спилтинга убили не по его указанию.
- А я сейчас подумал, - проговорил Уилсон, морща лоб, - что всё-таки человек, схвативший Орли после убийства Лоры и Куки, и человек, столкнувший меня с эскалатора – разные люди. Мы же с тобой там таймлайн прикидывали – времени у него было в обрез. Не невероятно, но очень проблематично. А вот если представить… Понимаешь, я вдруг сейчас подумал – Росс жуёт бетель, я бы почувствовал запах. Видеть я его не мог, но я же дышал. И потом… когда Росс говорил со мной в лифте, он на упоминание об эскалаторе вообще не отреагировал. Как будто не понял, о чём я. А что, если это был не он, а Вуд?
 - И Куки с Лорой убил Вуд? Ну, ты же слышал там голос Росса. Ты же под гипнозом вспомнил…
- Я вспомнил, что кто-то говорил низким голосом. Я совсем не уверен, что это был Росс.
- А насчёт сканерной был уверен…
- Да. И это только подчёркивает возможность того, что в гистоархиве был не Росс.  Кстати, гистоархив перевернули вверх дном до убийства. Может быть, Лора сама что-то искала там. Например, препараты плаценты Марты для своих хозяев или спецслужб. И, может быть, даже нашла, поэтому её и позаволили убить.
- Так она опять агент?
- Не всерьёз. Заинтересованный осведомитель, например…
- Мы опять свалились в область гипотез и догадок, - вздохнул Хаус. – Было бы неплохо, если бы жизнь оказалась детективным романом – там в конце всегда предлагается развязка. А вот в реальности мёртвые уносят свои секреты в могилу.
Уилсон куснул нижнюю губу, качнул головой, словно бы в замешательстве, и признался:
- Знаешь… вообще не хочу следовать их примеру.
- Ну что ж… если ты реально считаешь, что нам пора завязывать с этим, надо завязывать, - с неожиданной покладистостью согласился Хаус. - Давай дождёмся того, что Воглер скажет Хиллингу. Может быть, этого будет достаточно, потому что Хиллинг, как мне кажется, далеко не дурак.
- Ладно. Только признайся, что соврал, будто догадался насчёт сестры. Такого быть не может.
- Ну, ладно, не догадался. Допускал. Просто это был один из вариантов… Всё, Уилсон, хватит об этом, не то до фаршированого картофеля дело не дойдёт, а я голодный.

Похороны Лейдинга взял на себя Чейз, оберегая от этой нелёгкой ноши Кэмерон. Тянуть не хотелось, хотелось поскорее со всем покончить – не только Чейз, вся больница уже устала от напряжения этой криминальной возни с убийствами и самоубийством и предпочла бы поскорее избавиться от трупа, но нужно было дождаться родных Лейдинга и попытаться как-то объяснить им что произошло.
Чейз договорился с Хиллингом, обошёл госпиталь и выработал общую легенду, по которой Лейдинг заподозрил санитара морга в попытках растления его дочери, они повздорили, и Лейдинг в драке убил Росса, а потом, не выдержав мук совести, покончил с собой в тюрьме. Всё это было настолько похоже на правду, что даже Хиллинг спорить не стал. Да что Хиллинг – даже Хаус сказал Чейзу: «Ты прав. Это – всё, что им следует знать».
Но потом всё время совершения ритуала и связанных с ним дел Хаус прятался в самых неожиданных местах больницы. Явившаяся в «Двадцать девятое» Кадди по старой памяти восприняла это совершенно нормально, а вот прочий персонал кто не успел узнать, а кто хорошенько забыл о страусиных замашках «Великого и ужасного» и чувствовал некоторое напряжение обезглавленности, не смотря на то, что главврач был на месте и принимал во всём живое участие. Однако, в конце концов и он выдохся и пришёл к решению разделить ношу с ближайшим другом и – в том же лице - главным боссом.
Уилсон умел играть с Хаусом в прятки лучше других. Не в силах угнаться за его мышлением, всё же Уилсон достаточно хорошо его изучил, чтобы более или менее следовать. Поэтому он бегло обыскал бельевой склад, амбулаторию, гистолабораторию, их квартиру и, наконец, наткнулся на Хауса в аппаратной. При помощи портативного телеприёмника тот наслаждался Шерри Стрингфилд в роли доктора Льюис из Чикаго и хрупал кукурузные палочки со вкусом сыра и сметаны.
- Слава Богу, всё закончилось, - устало выдохнул Уилсон, с удовольствием падая в соседнее кресло. – А ты что, за показаниями с датчиков вообще не следишь? Кого ты отсюда выгнал, пообещав наблюдать под их ответственность, и наврал?
- Марту Чейз, - охотно признался Хаус. – Всё такая же наивная малышка – всему верит. Я отправил её поддержать мужа в его нелёгком труде Харона гонорис кауза. Как он там, кстати, справляется с возложенной миссией?
- Там уже всё. Речи сказаны, тело предано земле, заинтересованные лица отправились на поминальный обед.
- А ты – сюда?
- Не сразу. Пришлось тебя поискать. Но ведь нашёл же. Осталось дооформить бумаги, чтобы родные получили его зарплату и вещи, и вот это уже сделаешь ты. Как владелец клиники и его работодатель.
- Хиллинг тоже воздавал дань? Или уклонился? В первом случае он – лицемер, во втором… да тоже лицемер.
- Я его не видел, так что он, видимо, лицемер во втором случае. Воглера, предвосхищая твой вопрос, тоже не видел. Зато видел Вуда. Вуд, как Вуд - с прошлого раза у него рогов не выросло. Сидел во время панихиды рядом с Буллитом, на вид совершенно равнодушный, хотя у него не поймёшь.
Хаус кивнул и снова уставился в экран, хрупая кукурузными палочками. Уилсон нерешительно потянулся к пакету – нерешительно, потому что Хаус мог и отдёрнуть руку, убирая свою собственность в недосягаемость. Однако, на этот раз он этого не сделал – даже наоборот, подставил пакет, спросив:
- Ты голодный?
- Я уставший, - признался Уилсон. –Вся эта суета… Но если хочешь, сходим куда-нибудь перекусить.
- Серию досмотрю, - пообещал Хаус. – Минут семь осталось.
Уилсон вздохнул – никогда не понимал этой тяги Хауса к медицинским сериалам – ведь лажа голимая, да Хаус и не принимал их всерьёз, но смотрел исправно, иногда заключая пари о правильности угадывания им следующего сюжетного хода. И ведь ни разу не проиграл.
«То ли ты гениален, то ли режиссёры бездарны», - подумал Уилсон как-то, расплачиваясь за очередной проигрыш. Тогда он не озвучил эту мысль, но теперь после очередной реплики Хауса: «Спорим, она сейчас позвонит Марку», - всё-таки высказался в этом смысле.
- А ты за столько лет всё ещё не выбрал? – возмутился Хаус.
- Ну, ладно, ты гениален, ты, - примирительно пробормотал Уилсон, устраиваясь удобнее. Он, действительно, устал, его клонило в сон. Он даже прикрыл глаза, собираясь подремать, пока Хаус досматривает своё кино, но в кармане вдруг ожил и зазудел телефон.
- Да, - проговорил он в трубку, даже не посмотрев, кто звонит. – Я слушаю. Кто это?
Откликнувшийся голос показался и знакомым, и незнакомым:
- Джим… Джим, это Леон. Ну, Леон Харт. Ты сильно занят?
Уилсон покосился на Хауса, по прежнему внимательно смотрящего в экран.
- Н…нет, не очень… А…
- Может, выпьешь со мной кофе?
- А…когда?
- Прямо сейчас, если тебе не трудно.
Вообще-то следовало ответить, что он обедает с Хаусом, но у Харта был такой странный – знакомый и незнакомый - голос, что у Уилсона язык не повернулся.
- Да, - сказал он. – Да, хорошо.
- Я буду тебя ждать в кафе «У Брайта» – это тут, в двух шагах. Ты же в больнице?
- Ну…хорошо. Ладно.
Он растерянно повернулся к Хаусу:
- Послушай, у меня внезапно планы изменились… Я должен кое с кем сейчас встретиться…
- Завёл интрижку? – без особенного интереса спросил Хаус, всё ещё продолжая смотреть сериал.
- Ничего подобного. Я встречаюсь с мужчиной.
- Завёл интрижку с мужчиной? – не упустил свой шанс Хаус.
- Отвали, - беззлобно огрызнулся Уилсон. Он чувствовал неловкость, и было хорошо, что Хаус увлечён не им, а теликом.

Кафе оказалось маленьким и практически пустым, только за одним из столиков по-очереди тянули молочный коктейль через соломинку парень и девушка – совсем молодые, видимо, школьники, и, видимо, это было у них чем-то вроде любовной игры. Да дремал по соседству с ними, положив голову на сложенные руки, пьяный. Бармен и официантка неприязненно косились на него, но пока не трогали.
Леон сидел за самым дальним столиком у окна тоже с молочным коктейлем – похоже, нетронутым. В больших, на пол-лица чёрных очках.
- Скрываешься от поклонников? – улыбнулся Уилсон, подходя.
- Что будешь? – Леон подвинул к нему по столу раскрытую папку меню. – Выпьешь?
- Да нет, не стоит, - и попросил подошедшую по знаку Леона официантку:
- Два пончика с повидлом здесь и два с собой. Яблочное или клубничное – на ваш выбор. Только не смородина. Упакуйте, пожалуйста.
- Для Хауса? – понятливо уточнил Харт.
- Пока ты не позвонил, я думал его пригласить, - просто объяснил Уилсон, борясь с желанием попросить Леона снять очки. Какой-то он был не такой, и это неприятно тревожило. – Ты хотел поговорить о чём-то или…
- Я хотел поговорить, - обрубил это нерешительное повисшее «или» Леон. – Об убийстве.
- О каком именно? Последнее время, - Уилсон криво усмехнулся, - у нас большой выбор…
- Не о конкретном. Вообще. Хочу знать, каково это, убить? Ты ведь знаешь.
Уилсон поперхнулся слюной, мгновенно выцвел лицом, спросил хрипло:
- Я тебе эксперт? И… тебе что, прикладные знания нужны или на философию потянуло?
- Ты же убивал, – снова без вопросительной интонации проговорил Леон. – Ну? Сколько раз ты убивал? Два? Три?
- Семь.
Теперь уже Харт побледнел.
- Сколько?
- Семь, - повторил Уилсон. – Ну, то есть, раза-то четыре. А человек семь.
- Господи! Я даже не думал, что…
- Не думал? – повторил Уилсон без интонации, механически. – Ясно, что не думал. Я думал. И думаю. И перестать об этом думать не получается даже во время секса. Так что если собрался замочить кого, будь к этому готов.
- А если во благо? – спросил Леон настырно, словно задался целью довести Уилсона до срыва.
- А убийство – оно любое во благо. А если не во благо… - он замолчал, пережидая, потому что официантка принесла заказ. Напрасно принесла – сейчас, он чувствовал, ему кусок в горло не полезет.
- А если не во благо, - повторил он, когда она отошла достаточно далеко, чтобы не слышать их пониженные голоса, - то на кой чёрт вообще убивать? Вопрос не в том, во благо или нет, вопрос в том, во чьё благо.
- Того, кто убивает? – вот теперь в голосе Леона появилась нерешительность – он, похоже, не знал ответа на свой вопрос.
Уилсон покачал головой:
- Никогда. Никогда это не бывает во благо убийцы. Даже если поначалу он строит себе иллюзии, что так может быть, это заблуждение.
- А ты?
- Что я?
- Ты строил себе такие иллюзии?
Уилсон медленно длинно выдохнул закатив глаза.
- Леон, я, наверное, не так умён, как, скажем, тот же Хаус или Корвин, но всё-таки не настолько глуп, чтобы их строить. Просто другого варианта не было.
- Во всех четырёх случаях?
- Во всех четырёх случаях.
- А что за случаи? Почему не было выхода? Я кое-что об этом знаю, слышал, но только так, намёками… - в голосе Леона прозвучала миролюбивая лёгкая виноватость.
Но чем миролюбивее делался Харт, тем замкнутее и злее Уилсон.
- А ты с чего решил, что должен об этом знать? – спросил он, почти неприязненно. – Формально я почти не виноват, не то бы не с тобой здесь разговаривал, а сидел за решёткой. А то, что на моей совести - на моей совести, это уже другая категория. Не юридическая. И даже последний случай, где я сам всё сделал, мне вряд ли вменили бы по-настоящему. Учитывая состояние здоровья, отделался бы условным сроком, ну, и лицензию ототобрали бы – это всё. И всё равно ещё платили бы пенсию по инвалидности.
- Да ты что думаешь, я на тебя донести собираюсь? – возмутился Леон.
- Вообще-то, я думаю, ты мне нервы мотать собираешься. Даже с успехом уже справляешься с этой миссией. На кой чёрт только, не пойму. Эксперимент ставишь или что?
- Нет. Хочу решить для себя один вопрос…
- Какой?
- А ты с чего решил, что должен об этом знать?
- Откровенность за откровенность.
- А была откровенность?
И снова, не смотря на взведённые нервы, не смотря на специфичность и болезненность темы, Уилсон уловил в их словесном пинг-понге знакомое, близкое, щекочущее этим узнаванием, как щекочет ноздри запах родного дома после долгой отлучки.
Он невольно покосился на контейнер с пончиками, подумав, отколупнул крышку и два свои нетронутые втиснул тоже. Леон продолжал смотреть вызывающим, давящим взглядом, и он проговорил быстро, почти скороговоркой, чтобы не передумать:
- Моя тётка. Терминальная стадия рака, болевой синдром, задыхалась. Оставила мне наследство. Просто проболтался о способе, даже не думал, что она им воспользуется, и даже не понял, что спрашивает не просто так… Потом пациент, которого я очень хотел спасти, но не смог. Тоже болевой синдром, морфин не помогал. Он покончил с собой, но с моей подачи. Ничего не решало – прожил бы ещё двое суток. Ну, как прожил… Это не жизнь. Четверо уголовников. Убили несколько человек, а я боялся за Хауса – вот и спровоцировал дорожно-транспортное… Погибли все четверо…
- Шесть пока получается, - заметил Леон - похоже, он считал.
- Седьмая тоже пациентка, - сказал Уилсон. – И тоже терминальная стадия. Но там я сам сделал укол. Своей рукой ввёл смертельную дозу. Она просила, чтобы я это сделал – не хотела умирать в мучениях… Ну вот, это тебе моя откровенность. Теперь твоя очередь: зачем спрашиваешь?
- Потому что я пока не знаю, как реагировать, - не сразу отозвался Леон.
- На что?
- И как сказать тебе об этом, тоже не знаю…
- О чём?
 Уилсон задавал свои короткие хлёсткие вопросы без выражения, словно все его эмоции тоже выцвели – только голос, отрывистый и скрипучий, но Харт понимал, что это – не дежурные вопросы и не видимость. Он растревожил Уилсона настолько, что тот практически закуклился, и то, что из этого кокона он всё же задаёт бесцветным голосом вопросы, означало его живое участие. Харт, как все актёры, не мог не быть немного психологом и довольно сильным эмпатом – он это почти болезненное состояние Уилсона, отдающее даже, пожалуй, отделением доктора Сикорски, почувствовал.
А Уилсон, даже не закрывая глаз, видел сейчас, как наяву, и обледеневший настил моста, и сыто чавкнувшую грязь, в которую по крышу погружается чёрный джип, и палату хосписа, где на постели засыпает последним сном любимая женщина Хауса, и бешеные синие молнии в глазах самого Хауса, и взмах трости, и залитую электрическим светом ночную автобусную остановку, а потом, позже: «Хорошо, Уилсон, я не буду тебя бить прямо сейчас», - и бережное прикосновение к его разбитой голове длинных чуть вздрагивающих пальцев.
Он посмотрел на контейнер с пончиками и слегка улыбнулся, окончательно сбив Харта с толку этой улыбкой.
- Чему ты? – удивлённо спросил тот и снял, наконец, очки.
- Подумал о Хаусе, - честно сказал Уилсон, не сомневаясь, что ещё больше озадачит этим собеседника.
Но Леон не озадачился – скорее, даже наоборот.
- Ты говоришь, что фактически убил четверых только потому что боялся за Хауса, - задумчиво проговорил он. – Я помню, ты когда-то что-то такое… Это ведь овраг по дороге сюда, где мы с Орли нашли трость Хауса? Он тогда её потерял? Он был с тобой? Что там вообще было, а? Как ты спровоцировал аварию?
- Людям свойственно успокаивать свою совесть, - чуть усмехнулся Уилсон. – Особенно со временем, когда на помощь приходит ложная память, и события искажаются. Поначалу я, действительно, считал себя расчётливым и хладнокровным убийцей – идеальное преступление, всё такое… Гордыня. На самом деле всё могло быть… всё должно было быть по-другому. Мне просто повезло – я вообще везучий, если ты заметил. Ну, в общем, я спровоцировал их на то, что они погнались за мной, чтобы убить меня или избить до полусмерти. Я был на мотоцикле, они на джипе. Там, на мосту, я внезапно упал. Внезапно для них. Их шофёр в итоге не справился с управлением – они свернули вбок, проломили перила моста и свалились в жидкую грязь. Машина погрузилась целиком, они погибли. По большому счёту, у меня было тоже сколько угодно шансов свернуть себе шею. Например если бы упал неудачно или не удержался на обледеневшем настиле, или если бы шофёр оказался хладнокровнее, чем я рассчитывал, и не дёрнул руль, а просто переехал бы меня. Это я тогда думал, что всё так ловко рассчитал. Глупо вообще-то было – надо было в полицию идти. Но тогда Хаус тоже пострадал бы, а у него висело условно-досрочное.
– А Хаус знал о твоём замысле? – с интересом спросил Леон.
- Господи! Нет, конечно.
- И… как он отнёсся?
- Сказал, что я идиот.
- Правильно, - вздохнул Харт. – Если бы я был на его месте, я бы тебя…
- Ты, Лео, никогда не был бы на его месте, - перебил Уилсон. – Для того, чтобы занять его место, нужно быть им. А ты – это ты.
- А ты - это ты? – усмехнулся Харт. – А Орли - это Орли. Он сказал, что хотел заплатить санитару в «Ласковом закате», чтобы тот убил моего брата. В итоге струсил, но платить всё равно пришлось – за молчание. Что мне теперь делать с этим знанием, Джим?
На взгляд Леона, Уилсон отреагировал очень странно.
- Санитару? – быстро спросил он. – Геду Россу? – на его лице при этом появилось охотничье выражение.
Леон кивнул.
- Почему именно ему? Кто-то подсказал? Или он сам предложил?
- Я так понял, что он сам предложил, - со всё нарастающим недоумением ответил Харт. – Послушай, это важно? Разве это вообще важно? Орли хотел заплатить, чтобы убили моего брата – ты, может быть, не расслышал, но я об этом.
От его возмущения Уилсон опомнился и усилием воли убрал с лица следы азарта.
- Я расслышал. Я не понимаю, что ты от меня хочешь услышать в ответ? Нравственную оценку его порыва?
- Я просто не знаю, как теперь себя с ним вести.
- А как тебе хочется?
Леон помолчал, словно и правда стараясь разобраться в себе, как ему хочется.
- Я не могу понять, что чувствую, - в отчаяньи признался он. – Я должен злиться. Я должен разорвать всякие отношения с человеком, который…
- Который своей души для ада не пожалел, лишь бы сделать твою ношу легче? – по-прежнему без выражения уточнил Уилсон. – Рви.
Леон растерянно заморгал – после слов Уилсона поступок Орли открылся ему в неожиданном свете.
- Сам он с этого никакого профита не получил бы, кроме тяжести на совести, - продолжал Уилсон, глядя куда-то мимо Леона. –Ты правильно меня выбрал для этого разговора. Я знаю, каково с ней. Нет, вообще-то, не смертельно, конечно, и радости жизни никуда не денутся, и по ночам спать тоже не помешает – чем дальше, тем спокойнее. В общем, жить можно… Ты же об этом хотел узнать, да? Хорошо, что ему духу не хватило – у него всё острее, меня бы в его положении даже кошки не скребли. А его скребут.
- Ты откуда знаешь?
- Знаю, потому что ты знаешь. Не скребли бы, он бы тебе ничего не рассказал. Странный он тип, твой Орли. Душа – потёмки. Такой весь насквозь положительный, а копни поглубже…
- Что?
Уилсон вдруг улыбнулся, и Леон не понял, чему.
- Он, как пряничный человечек, - проговорил Уилсон. – И ему было бы хорошо в мире пряничных человечков, не будь у него под тонкой скорлупкой сладкой глазури смеси дёгтя, мыла и дерьма. А то и яда. И эта смесь разъедает его, пока он внешне хранит свою благожелательную респектабельность. Так что очень даже хорошо, что ни в одном своём отчаянном порыве он не в состоянии идти до конца, потому что если этот нарыв прорвётся, затопит с головой и его, и тебя.
- Это ты тоже по себе знаешь? – усмехнулся Леон, но Уилсон ответил ему совершенно серьёзно:
- Да. Но у меня есть Хаус, а у него – только ты.
На это Леон не нашёл, что ответить, и Уилсон встал и взял пончики:
- У французов есть старая мудрая поговорка: «Fais ce que dois, advienne que pourra» - делай, что должен, будь, что будет, - сказал он, уже собираясь уйти. - Я тебе тут не советчик. Спроси себя, а не меня, Леон.

На этот раз Хаус нашёлся в собственном кабинете. Он даже – на удивление – работал: на экране компьютера висела таблица по последнему исследованию для группы Сё-Мина, и он что-то там правил, по каждому пункту подводя итог в последней строке таблицы. Впрочем, с радостью отвлёкся, когда Уилсон поставил перед ним пластиковый стаканчик с кофе и коробку с пончиками.
- Разговор, похоже, получился не особо приятным, - предположил Хаус, выковыривая из упаковки пончик.
- Ты по моему лицу это определил?
- Не-а, по пончикам. Судя по всему, контейнер предполагал запихать в него меньшее количество. Значит, эти два ты брал не на вынос, а съесть собирался. Но твой собеседник, похоже, с первых слов отбил тебе аппетит. И надолго, потому что ты принёс кофе мне, а сам без кофе и за пончиком даже сейчас не тянешься.
- Кофе я пил, - Уилсон откинулся на спинку стула. Этот бесконечный день совершенно измотал его.
- О чём таком важном он рыдал тебе в жилетку? – жуя, спросил Хаус.
- Кто?
- Харт, конечно – к кому ещё ты бы так сорвался по первому свисту, даже не попытавшись отговориться занятостью?
- Он не рыдал, просто спросил…спросил совета, - Уилсон поперхнулся зевотой и окончание фразы едва выговорил.
- Совета насчёт фасона рубашки?
- Совета насчёт своих отношений с Орли.
- Ты заделался экспертом по  отношениям? Жаль, я не знал – пристроился бы снимать сливки с консультаций.
- Орли сознался ему, что хотел в «Ласковом Закате» заплатить Надвацента за «укол милосердия» Джеймсу Хартману.
Хаус чуть пончиком не подавился:
- Орли?
- В итоге не решился, но всё равно заплатил  - теперь уже за то, чтобы Надвацента не сливал эту просьбу Леону.
- Вот идиот!
- Идиот потому что не решился?
- Идиот потому что заплатил за молчание, а потом сам себя сдал. Зачем тогда платил?
- А тебя только коммерческая составляющая волнует? – кротко поинтересовался Уилсон – Хауса всегда настораживала эта кротость.
- Если ты считаешь «укол милосердия» совершенно недопустимым из этических соображений, я, конечно…
- Перестань. – поморщился Уилсон. – Ты прекрасно знаешь, что я об этом думаю. Леон, собственно, потому ко мне и обратился, что, похоже, считает меня убийцей-рецидивистом со стажем. И я его, кстати, не разочаровал.
- Подожди… - нахмурился Хаус. – Тебя что, тоже на исповедь пробило? Серьёзно? Ты сделал это?
- Теперь меня идиотом назовёшь? – Уилсон слегка ощетинился.
Хаус фыркнул:
- Нет, а какие варианты-то?
Сильнее разозлиться не получилось – он слишком устал.
- Ну, назови, - вздохнул он.
- Идиот, - сказал Хаус, пожалуй, даже ласково. – Пончик будешь?
- Нет, не хочу. Послушай… Пока Харт рассказывал мне всё это, я подумал, а с какой стати, собственно, Орли обратился со своим предложением к Надвацента? Надвацента – просто фельдшер, манипулятор, не лечащий врач. К Джеймсу Харту он прямого отношения не имел. Так вот, это не Орли, а сам Надвацента к Орли обратился с предложением. Почему, как думаешь? Мне кажется, вид Орли не располагает подозревать его в желании сократить кому-то мучения таким радикальным способом. И потом, логичнее было предложить такую услугу брату, Харту. Для того, чтобы предложить её Орли, надо было знать, какие отношения их связывают. Знать вообще, на что он способен. Знать точно. Выяснить. Задаться целью выяснить и выяснить, потому что это важно, потому что… знаешь, на что это похоже? Именно так сбытчики товаров и услуг прощупывают рынок.
- Ах, вот к чему ты клонишь… - проговорил Хаус, и его взгляд потерял подвижность, сосредоточившись на чём-то вне реальности. – Значит, этот Росс, по-твоему, не был просто беспринципным и неразборчивым хапугой, тянущим то, что плохо лежит. Он рассчитывал бизнес по-настоящему? И ты думаешь, что он проделывал что-то подобное неоднократно?
- Да. И более того, я думаю, что всё было так удачно вычислено, потому что Надвацента проделывал это давно и постоянно. Хоспис, где содержатся те больные, которыми родственники нередко тяготятся – клондайк для Геворкянов. И стоит это дорого, а Надвацента ради даже самой минимальной наживы ничем не брезговал. Думаю, поэтому подолгу он и не удерживался ни в одной больнице, как кошка на горящей крыше. Но при этом все больницы, в которых он работал, были именно такого плана, с высоким коэффициентом смертности. Мы же смотрели его послужной список; и «Силиконовая долина», и «Ласковый закат» - учреждения одного плана. И «Двадцать девятое», как экспериментальный онкоцентр, в общем, тоже предполагает высокую смертность и безнадёжных больных, хотя и немного в другом ключе. И ещё я думаю, что он совершал такие действия в сговоре с кем-то: находил клиента, заключал договор, выполнял, а потом ещё мог зарабатывать, шантажируя заказчика. Для одного этого много. Как ты думаешь?
- Не-а, - Хаус помотал головой. – Придумано ловко, но за ним бы очень скоро потянулся хвост подозрений. Знаешь… А мне кажется, что это – то же, что с прионами, аттрактантами и корицей.
- Что? Я не понимаю…
- Да никого он не убивал. Заключал договор – может быть, даже записывал эту беседу, а потом просто начинал шантажировать тем, что расскажет жертве или заинтересованным родственникам. Думаешь, Орли один такой совестливый? Человека в отчаянии легко уговорить, сыграть на этом, а потом разводить на деньги пока не надоест. И относительно безопасно. Поэтому он и сделал предложение Орли, а не Харту. Харта у него не получилось бы шантажировать – Харт бы, скорее всего, просто его послал бы, а то и сдал.
- Если мы вообще всё это не выдумываем, - вздохнул Уилсон. – Мне понравилась версия, я повёлся, утянул тебя с собой, а дело-то, может быть, и не в этом.
- Но версия, и правда, хорошая. А что Надвацента зарабатывал шантажом, по-моему, и доказывать не надо – на поверхности. Даже могу сказать, кого он шантажировал – того, кто его и прикончил. Это давным-давно доказанная закономерность.
- Но не Воглера. Воглера он боялся, если вспомнить, опять же, их разговор, который я услышал.
- А компаньона Воглера подрядился убить и не он. Слишком сложно для простого фельдшера – психологическое давление, подделанная история болезни, подготовленное самоубийство.…
- Мы, кажется, сошлись на том, что это – Лейдинг? Вот только какую он роль играл – главную или второстепенную - пока непонятно. И как Надвацента узнал об этой роли…
- Зато с Вудом более менее понятно. Вуд унаследовал вдову Спилтинга и долю Спилтинга в бизнесе. По принципу «Qui bono» без него там не обошлось. С Воглером ещё возможны варианты, с Вудом – нет. И понятно, что Вуду никак не хотелось, чтобы подробности болезни и смерти Спилтинга обнаружили и обнародовали – вот он и пытался тебя, онколога, убить, особенно когда узнал, что и ты, и Орли могли слышать, что произошло в гистоархиве.
- Ты теперь думаешь, что Лору и Куки убил Вуд?
- Лейдинг в это время был у меня на глазах, а Надвацента слишком быстро оказался рядом с Орли в другом конце коридора. Но, впрочем, это мог быть и он – не невероятно, как нравственно, так и физически.  В любом случае, объектом убийства была Лора, свидетельница дела Спилтинга, а Куки попал под раздачу, потому что оказался не в том месте не в то время и попытался вмешаться или позвать на помощь. А то, что ему это не удалось, означает, что его застали врасплох. И этом мог быть Вуд – его коллега, врач, и это мог быть Надвацента – санитар морга, с которым он, в отличие от тебя, как гистолог, тоже контактировал. И, знаешь, это вообще-то уже не очень значащие нюансы – картина в целом понятна.
- Картина в целом – пауки в банке, - сказал Уилсон. – Шантажировали друг друга и передрались. Всё равно речь идёт о деньгах – деньгах Спилтинга и его доле в компании, деньгах ли за молчание. А уж рассчитать, как и насколько мирно ими обменивались между собой соучастники убийства, дело полиции. Хаус, ты же уже согласился со мной: мы просто должны всё отдать в руки Хиллингу и его ведомству.
- Ну, я же уже согласился с тобой, - хмыкнул Хаус. – Что мне теперь, кровью расписаться? Ладно, завтра изложишь свои соображения на бумаге, отдадим Хиллингу и выбросим всё это из головы, а сейчас ты на ходу засыпаешь. Может, пойдём домой? У нас там кошка некормленая. Угадай, кстати, в скольких местах она успела нагадить.

Леон Харт не мог заставить себя вернуться к Орли. С Орли нужно было поговорить, и он снова и снова прокручивал в мозгу возможные варианты этого необходимого им обоим разговора, словно продумывал все нюансы очередной роли, выверяя – пока что в уме – интонации, выражение лица, готовясь сформировать концепцию, которую только после придания ей определённости решится впервые представить на суд режиссёра.
Такая деятельность требовала тишины и безлюдья, но с удивлением Леон убедился вдруг в том, что вечерние коридоры «Двадцать девятого февраля» напоминают центр Манхэттена в час пик. Мимо то и дело кто-нибудь проходил: медсёстры с лотками для выполнения назначений, пациенты своей специфической шаркающей походкой, бродящий туда-сюда по коридору охранник. Это мешало и, сказать по правде, слегка бесило.
Он забился в закуток в самом дальнем и плохо освещённом конце коридора цокольного этажа, у нижней площадки эскалатора. Ну, туда уж точно по вечерам никто не ходил, но сегодня, чёрт, и там появился непрошенный субъект – один из врачей отдела Хауса, здоровый, темнокожий, с каким-то свёртком, который он, застопорив эскалатор, зачем-то пристроил между его ступенями. Леона он, кажется, не заметил, но всё равно сбил с мысли. Хорошо, что убрался скоро.
Но на этом дело не кончилось – в коридоре показались те двое, которых Леон, уж точно, сейчас встретить не хотел – Хаус опирался на трость, привычно хромая и слегка раскачиваясь на ходу, Уилсон держался, как всегда, слева, чтобы этой трости не мешать, и, жестикулируя, что-то говорил. Проходя мимо рубильника, он совершенно машинально снова включил эскалатор, только минуту назад выключенный врачом-афроамериканцем, и так же машинально чуть отстал, подстраховывая Хауса, делающего первый шаг на подвижную ленту, с тем, чтобы тут же обогнать и так же ненавязчиво подстраховать на верхней площадке. Видно было, что они оба привыкли ходить этим путём изо дня в день и выработали свой особый церемониал. Леон вспомнил, что площадкой выше находится их квартира при больнице – немного странный, на его взгляд, каприз для людей, которые могут себе позволить лучшее, но не такой уж неслыханный – самому несколько раз случалось снимать номер в ближайшем к площадке отеле, чтобы сэкономить драгоценные минуты сна при напряжённом съёмочном графике.
Но вот дальнейшие свои действия Леон никак не мог объяснить, разве что внезапным пробоем интуиции, должно быть, зацепившейся за нелепость поведения темнокожего врача и кстати дёрнувшей за натянутые от его собственного душевного состояния нервы. Он понятия не имел, как объяснялся бы потом с обалдевшими от его выходки Хаусом и Уилсоном, окажись тревога ложной. Но он был под впечатлением рассказа Уилсона об аварии на мосту, которую тот спровоцировал, и под впечатлением от признания Орли, и он был всё-таки актёром, твёрдо помнившим о том ,что ружьё не имеет права висеть на стене, если не планирует в конце концов выстрелить.
Поэтому он выскочил из своего закутка и закричал:
- Нет! Стойте! Туда нельзя!
Хаус, который от этого вопля чуть не потерял равновесие, обернулся с недоумением, а Уилсон, пожалуй, с гневом, но увидев, кто именно издал вопль, они оторопели оба.
- Леон? – удивился Уилсон.
- А собственно… - начал Хаус.
И тут рвануло.
Грохот не был слишком сильным, но в ушах от него зазвенело, а в воздухе закружились, как мелкие снежинки, крупицы осыпавшейся со стен и потолка известки.
Лента эскалатора вздыбилась и изломалась, и стали видны крутящиеся под ней – всё ещё крутящиеся вхолостую – барабаны над неглубокой шахтой механизма. Леон подумал, что они похожи на жернова, и как ловко они размололи бы попавшую между них руку или ногу. Или голову… Только потом он сообразил, что сам застыл в позе человека, над чьей головой только что свистнула пуля – чуть согнув колени, втянув голову в плечи, поднеся руки к ушам и выкатив глаза. Хаус сидел на заднице под лопнувшим настенным фонарём, его трость отлетела в сторону. Ладонь он прижимал к щеке, и под ней, похоже, что-то было не так, потому что пальцы уже покраснели от крови. Уилсон оставался на месте, только сделался очень бледным – бледнее присыпавшей его волосы извёстки. И реакция на него накатила на первого – он вдруг неестественно высоким голосом засмеялся и застучал зубами, обхватив себя за плечи. Следом проняло и Леона, и Хауса.
- Т-т-трио ударных, - еле выговорил Хаус, не попадая зуб на зуб.
- Э-это вас уб-бить хотели, - тоже заикаясь, проговорил Леон.
- С-спасибо, п-подсказал, а то бы мы не д-догадались, - съехидничал Уилсон, но впечатления сарказм не произвёл всё по той же причине – заикание и зубовный стук.
- Т-трио ударных заик, - поправился Хаус и повернулся к Уилсону: - Всё ещё хочешь спать?
Уилсон отрицательно потряс головой:
- Я сейчас больше в туалет хочу. Что у тебя с лицом?
Хаус тоже нервно рассмеялся.
- Оно выражает лёгкое потрясение, - отнял руку от щеки и посмотрел на ладонь так, словно впервые в жизни увидел кровь.
- Рассекло кожу, - сказал Леон. – Наверное, стекло от лампы. Ничего страшного…
- Ура, среди нас врач! – возрадовался Хаус, делая попытку подняться на ноги. Уилсон помог ему.
К ним уже бежали по коридору, на ходу громко вопрошая, что случилось, охранник, доктор Чейз, Ней и тот самый афроамериканец, который оставил свёрток.
- Что случилось? Что взорвалось? – выкрикнул он, опередив всех.
- Взрывное устройство, вестимо, - откликнулся Хаус. – Сомневаюсь, что это было скопление метана или кислородный баллон
- Никто из вас не пострадал? – обеспокоенно окинула их взглядом Ней.
- Ещё как пострадал! Ремонт эскалатора влетит в копеечку, у меня на лице останется обезображивающий шрам и придётся напрягаться и шантажировать Тауба, у доктора Уилсона опять обострится застарелый энурез, а мистер Харт будет пол-ночи лечить эректильную дисфункцию. «Не пострадал», - передразнил Хаус. – Надо же такое придумать!
В коридоре появились и другие люди – персонал больницы, пациенты. Хорошо ещё, что день почти закончился, а стационарное крыло для ходячих было далеко, и зрителей оказалось не слишком много: доктор Кэмерон из приёмного вместе со своим пациентом – молодым негром с меланомой кожи, задержавшаяся на работе Венди, Мигель из кабинета паллиативной терапии, женщина, пришедшая к нему на консультацию,  и Буллит. Тот приковылял последним, зато первым начал набирать телефон полиции.
- Похоже, ночного сна у нас не предвидится, - покосившись на него, заметил Хаус. – Ну, ничего, зато весело. Эй, а тебе чего надо? – последнее относилось к Кэмерон, которая успела где-то раздобыть лоток с пузырьком перекиси водорода, ватой, салфетками и пластырем.
- У вас порез, - строго сказала Кэмерон. – Нужно остановить кровь и обработать. Не двигайтесь, не то в глаз попаду, - и она безжалостно залила его порез перекисью, не обращая внимание на шипение обоих, и стала промокать салфеткой.
Вуд нагнулся, вглядываясь в открывшийся пролом.
- Что тут могло так замкнуть? – вслух пробормотал он с сомнением в голосе.
«На эпизод сгодился бы, - подумал Леон Харт. – Неплохой актёр».
- Это не замыкание, - сказал он, чувствуя себя примерно как в детстве на рыбалке, когда, затаив дыхание ждал первую форельку. – Я был рядом и слышал звук. Это не замыкание – это взрыв. Как было на стоянке – помните? Тогда решили, что взорвались пары бензина, но здесь никакого бензина нет.
- В больнице работает группа террористов, - предположила Ней. – Боузен, что вы об этом думаете?
 Боузеном, по-видимому, завали охранника.
- Никто посторонний не проходил, - оскорблено ответил он. – Я бы заметил.
- Зачем террористам взрывать эскалатор? Вандализм?
- Это покушение на убийство, а не вандализм, - спокойно проговорил до сих пор молчавший Чейз. – Неужели вы не видите? Эскалатором здесь в такое время мог воспользоваться только Хаус. На него и рассчитано. И ему очень повезло, что ему не оторвало ноги. А то и голову.
По тому, как после этих слов переглянулись присутствующие, Харт понял, что это соображение никому, кроме Чейза, в голову не пришло. А зря. Зато он один здесь знал теперь не только на кого, но и кто покушался.
Полицейские прибыли примерно через полчаса – не слишком торопились, узнав, что жертв нет, и на месте преступления никто подозрительный не замечен. Харт попал в свидетели, его отвели в приёмную и попросили подождать допроса.
Из дома приехала Блавски, с ней была Кадди. Из палаты пришёл Орли, но Чейз наорал на него и отправил обратно в сопровождении Ней.
Хаус на удивление быстро обрёл хладнокровие. А вот Уилсона всё потряхивало, и, рассказывая о том, что произошло, говорил он отрывисто, то и дело посмеиваясь, пока, наконец, Блавски не предложила обеспокоенно:
- Может, тебе успокоительное уколоть?
- Валерьянки ему накапай, - посоветовал Хаус. – Блудливым котам либидо повышает – может, и ему поможет, а то у него с этим давно проблемы – наверное, по себе знаешь.
Уилсон вздохнул и закатил глаза, но едкий, оскорбительный, на грани фола, юмор Хауса, оказалось, действует не хуже валерьянки. Стало поспокойнее.
- Нужно допросить… раздельно, - заявил прибывший вслед за полицейскими Хиллинг и утащил Уилсона в ту самую раздевалку, где они с Орли стали свидетелями убийства.
- Почему ты всегда попадаешь в истории? – сурово спросила Кадди, взяв Хауса за лацкан пиджака с таким видом, словно хотела было рывком подтянуть его к себе, но, трезво оценив свои силы и рост, передумала. Но порыв был явный.
- Потому что в своё время ты взяла на работу отставного шпиона – я про Сё-Мина говорю, а ещё раньше алчно присосалась к кошельку беспринципного толстосума. И все мои истории – из-за них. Мне перешли твои проблемы по наследству. Можешь радоваться, что, спихнув на меня, ты сама таким образом избавилась от них.
- Твои тюремные знакомства, видимо, тоже я за тебя завела, - сузила глаза Лиза.
- Нет, я их сам завёл, но в тюрьму меня ты упекла, так что выходя у меня не было.
- В тюрьму тебя упекла не я, а твоя привычка плевать на все правила и всех людей вокруг. Мы с тем парнем только познакомились, я тебе не врала тогда, когда сказала, что у меня никого нет – его ещё и не было тогда – в который раз тебе повторять! И вообще… Ты же мне сам дал понять, что между нами всё кончено.
- После того, как ты меня бросила.
- А ты на следующий день женился на уголовнице.
- Она не уголовница, это её отец сидел.
- Ничего, в конечном итоге она тоже уголовница.
- Просто она работала на свою семью и свою страну.
 - А ты крышевал иностранную шпионку.
- Знаете что, - вмешалась Блавски. – Лучше бы вам обоим заткнуться, пока полицейские не заинтересовались содержанием вашей беседы.  А то вы сейчас себе каждый по десять лет наговорите. Лиза, хоть ты будь благоразумнее.
- Да потому что мне надоело, что он всегда переводит стрелки! – взорвалась Кадди. – Сначала влезет в какую-нибудь дрянь по уши, а потом я же ещё и виновата.
- Я о тебе то же самое могу сказать, - погрозил пальцем Хаус.
Блавски похлопала его по плечу:
- Ничего-ничего, это называется «гармония».
Хаус открыл было рот, чтобы что-то ответить, но тут как раз Хиллинг отпустил Уилсона, и тот вывалился из раздевалки, красный и взъерошенный, словно его не расспрашивали, а чем-то хлестали в этой маленькой тёмной комнатке.
- Доктор Хаус, - Хиллинг сделал приглашающий жест. – Поговорить…
- Там с ним ещё сержант, и он записывает на диктофон, - сказал Уилсон. – Вроде потерпевший, а чувствуешь себя, как злоумышленник.
Двое полицейских и ещё один, в штатском, с видеокамерой, обследовали эскалатор – один даже осторожно спустился вниз.
«Если сейчас включить мотор, - подумал Уилсон, - его размелет в фарш». От слова «фарш» снова пробрало холодком – а он думал, что успел успокоиться. Теперь уже идея принять валерьянки не казалась такой плохой.
Хаус исчез за дверью раздевалки – голоса оттуда доносились невнятно, но всё равно можно было отличить отрывистую манеру Хиллинга и хрипловатый голос Хауса. Уилсон прислушался.
- Подозреваете? Причина могла…или нет? – спрашивал Хиллинг.
- Могла, конечно. Я – не новенький доллар, чтобы всем нравится. Подозреваю, кто-то меня и терпеть не мог.
- Кто?
- Ну нет, шеф, это нечестно. Без спойлеров.
- Для вас - игра? Могли убить… И Уилсона.
- Я знаю, - голос Хауса помрачнел. – Но если я сейчас назову имя, я могу вас этим сбить с толку. Знаете… когда я занимаюсь диагностикой, я не спрашиваю больного, что у него за болезнь. Потому что он – только больной. А врач – я. Улавливаете?
- Улавливаю, - холодно ответил Хиллинг. – Но… не понравится, если больной…намеренно скрывает…
Хаус за дверью раздевалки рассмеялся. И Уилсон тоже не удержал улыбки, догадываясь, что он сейчас ответит. Однако, ничего, кроме смеха, Хаус не добавил.
«А мог бы назвать Воглера», - подумал Уилсон про себя. И улыбка чуть не перешла в фырканье, когда он представил себе, как может порадовать Хиллинга такое заявление. «А ведь придётся, - довёл он эту мысль до конца. – Я же сам настаивал».
Терпение у Хиллинга оказалось не безграничным – ещё через минуту Хауса он отпустил но уходить пока не велел и отправился беседовать с Хартом. Кадди и Блавски продолжали присутствовать при осмотре эскалатора, как понятые, Хаусу и Уилсону там было делать нечего, но уж поскольку им не велели уходить, они и не уходили, хотя разумнее было перейти в свободный кабинет или кафетерий и подождать окончания процессуальных действий там.
- Пара на пару, - негромко сказал Хаус Уилсону. – Можно в пинг-понг сыграть. Или устроить групповуху.
- Копов тоже позовём? – ещё тише осведомился Уилсон с той кротостью, которая в его голосе была признаком опасности – вроде надвигающейся воспитательной бури, например.
- Это не я стащил варенье из буфета, - быстро сказал Хаус, но глаза его бегали.
- Ты почему ему ничего не рассказал?
- А ты?
- При чём тут я? Мы о тебе говорим!
- Не мы, а ты. Ты говоришь обо мне. Я же уже сказал раньше: ладно. Ты мог сам всё рассказывать – индульгенция у тебя в кармане, между прочим.
- Я подумал, что имя Воглера прозвучало бы слишком…слишком…
- Резонансно?
- И не справедливо, потому что по-настоящему Воглер просто соучастник…
- Созаказчик.
- И я не представляю его крадущимся к эскалатору со связкой динамита.
- Я вообще не представляю его крадущимся, - признался Хаус. – Разве что катящимся.
Уилсон снова фыркнул смехом.
- Друг, - серьёзно сказал Хаус. – Твоё безудержное веселье тянет на лёгкую степень ПТС. Блавски, конечно, бросила тебя с переизбытком кальция и тестостерона, но дело своё она знает и плохого не посоветует. Прими успокоительное, пока тебя снова инсульт не шарахнул.
Блавски, услышав своё имя, повернулась в их сторону:
- Что?
- Валерьянки, - провозгласил Хаус так, словно делал заказ в дорогом ресторане. – Для моего друга!
- Ты тоже что-то в приподнятом настроении, - заметил Уилсон. – Может, выпьешь со мной на брудершафт?
- Они ведь правда чуть не погибли, - заметила Блавски, словно извиняясь перед Кадди за сочувствие. – Я возьму на посту…
- Я сам возьму на посту, - остановил её Уилсон. – Вы же понятые – вот и смотрите в оба.
Он направился в дальний конец коридора неторопливой походкой, чуть ли ни насвистывая.
- Хаус, - окликнула Блавски. – Мне это не нравится. Вам, действительно, нужно тут быть? На вас обоих лица нет, вообще-то.
- Ну, после того, как ты любезно заронила мне в голову мысль, что мы могли бы… - он замолчал и как-то недоверчиво пощупал ладонью грудь слева.
- Стент забился? – обеспокоенно нахмурилась Кадди.
Хаус глубоко вдохнул, сжал губы и напрягся. Медленно выдохнул:
- Да нет, ложная тревога.
- Залповая экстрасистолия, - безошибочно припечатала глава «ПП». – Ты после стентирования на препараты, я так понимаю, вообще забил?
- С чего ты взяла? Я пью таблетки, как и положено. Вообще, мой лечащий – Чейз, а ты при чём?
- А я при том, что не хочу, чтобы у тебя сердце встало в очередную нашу встречу до того, как я кончу.
Этого Хаус не ожидал и не удержался от ухмылки. Впрочем, Кадди, хоть и научилась поддевать его на грани фола, осторожничала - говорила тихо, так, чтобы Блавски, а тем более, копы, не расслышали. С другой стороны, если бы они и расслышали, Кадди это едва ли сильно смутило бы – с Хаусом она привыкла держать удар.
Вернулся со стаканчиком успокоительного Уилсон и протянул Хаусу:
- Выпей. Я – уже.
К удивлению всех присутствующих – ну, разве что, кроме копов – Хаус послушно выпил содержимое стаканчика. А прежде бы проглотил свой любимый препарат. Кадди подумала, что уже давно не видела, как Хаус глотает таблетки. Неужели завязал? Если и нет, то дозировку существенно сократил. «Надо будет спросить у Уилсона», - пометила она себе в ментальном блокноте.

После того, как его водворили в палату, Орли лежал и напряжённо вслушивался во все разговоры, которые долетали до его ушей из коридора, хотя бы отрывками. То, что Хаус и Уилсон могли погибнуть при взрыве, выводило его из равновесия. То, что рядом с ними оказался Харт и, в принципе, тоже вполне мог пострадать, приводило в ужас.
Позвонил Бич справиться о его состоянии – проще говоря, как скоро он сможет вылететь в Эл-Эй. То, что Харта он при этом даже не упомянул, разозлило и слегка напугало Орли – вдруг Бич решил найти замену на роль друга Билдинга, а то и вовсе вывести его. Но тут же он подумал, что, как фаворит и становой хребет франшизы, он может себе позволить покапризничать и отказаться от другого партнёра, и Бич уступит. А между тем, в его палате  Леон так и не появился – появится ли вообще? Позвонить ему? Или лучше выдержать паузу, дать остыть, подумать...? Самому ему выйти не позволяла Ней, устроившаяся в роли цербера на сестринском посту вместе в дежурной сестрой-кореянкой – Орли заметил, что в медсёстрах у Хауса, кроме этой самой Ней, в основном, азиатки – случайно или намеренно – и больше ни одной темнокожей, хотя в других больницах это было закономерностью. Чёрными могли быть врачи, секретарь, один из охранников, тот чёртов санитар из Ванкувера, но сёстры – нет. Это было немного забавно – низкорослые, как полагается их расе, кореянки и китаянки смотрелись рядом с длинноногим Орли, как лилипутки рядом с Гулливером – если он стоял, не могли термодатчик в ухо вложить – не дотягивались. Зато инъекции они делали быстро и безболезненно – он оценил.
В полночь как раз и полагалось делать укол. Он не знал, почему именно в полночь – Чейз просто сказал, что так надо, и он смирился. И на этот раз со шприцем пришёл сам Чейз.
- Я думал, вы дома давно, - сказал Орли. Он не спал, не смотря на поздний час – ссора с Леоном и новое происшествие в больнице не давали ему успокоиться - он чувствовал неприятную и нездоровую взвинченность, его потряхивало где-то внутри, хотя внешне, Орли был уверен в этом, никто ничего бы не заметил.
- Нет, я – дежурный врач.
- Почему? – удивился он. – Вторые сутки?
- С правом сна, - улыбнулся Чейз. – Доктор Вуд, который должен был здесь оставаться, арестован на основе показаний вашего приятеля мистера Харта. Они оба в полиции, там, кажется, проведут процедуру опознания или что-то ещё процессуальное. Замену так скоро не вызвать, тем более, что у меня всё равно трое послеоперационных, а я не люблю их доверять другим.
Чейз не скрытничал, потому что ни Хиллинг, ни Хаус ничего о сохранении тайны следствия ему не говорили, да и какая уж тут тайна – вся больница гудела, как улей, гадая, закончится на этом бесконечная чреда криминала или нет, и в чём состояла роль Вуда, коль скоро дело дошло до минирования эскалатора и отчётливого покушения на убийство.
Узнав, что Харт видел его и дал против него показания, Вуд замолчал и потребовал адвоката, и Уилсон, которого пригласили, как официального представителя администрации, присутствовать при задержании, вспомнил адвоката, после разговора с которым Лейдинг наложил на себя руки, и подумал, уж не об одном ли и том же человеке идёт речь.
Хиллинг же, записав показания Харта, снова пригласил на беседу сначала Уилсона, а потом Хауса, и с плохо скрываемым бешенством сообщил сначала одному, а потом другому, что «скрывать информацию… в шаге от соучастия… неприятности вплоть до… единственный шанс… самым подробным… письменно…»
Поэтому Уилсон после того, как Хиллинг отпустил его, закрылся в кабинете, и всё это время что-то быстро строчил, складывая стопкой исписанные листы. Он писал по старинке, просто ручкой, не прибегая к гаджетам. А Хауса увели на перекрёстный допрос Кадди и Блавски, где, как подумал наблюдавший процесс Чейз, ему наверняка тоже придётся исписать много бумаги – возможно, кровью, так что «Великому и Ужасному», пожалуй, стоило посочувствовать. Во всяком случае, ни вид Кадди, ни вид Блавски лёгкой смерти ему не обещал.
Сам Чейз сделал быстрый обход потревоженных пациентов, успокоил наскоро сочинённым враньём наиболее разволновавшихся, а вот Орли для разнообразия решил сказать правду. И угадал. От правды Орли полегчало.
Во-первых, то, что Харта увезли в полицию, успокаивало – за ним там присмотрят, чтобы свидетельство никак не повредило ему, и ещё, возможно, он и не зашёл только поэтому. Если он решил рвать всякие отношения, то просто молча встать и уйти – это чересчур жестоко, и Орли надеялся на продолжение, хотя бы на какой-то разговор. От волнения сердце у него разболелось, но Чейзу он не стал об этом говорить, справедливо полагая, что душевные раны – не для интенсивной терапии.
Во-вторых, то, что подозреваемый найден и арестован, успокаивало тоже – Орли не любил жить на краю обрыва и не хотел видеть там ни Хауса, ни Уилсона.
В-третьих, появилась надежда на благополучное завершение несчастий, преследовавших клинику с момента их приезда сюда, и, может быть, Леона всё-таки выведут в стойкую ремиссию или как там это у них называется.
- Может, успокоительного добавить? – спросил Чейз, накладывая жгут. – Вам вредно волноваться.
- Всем вредно волноваться, - отозвался Орли. – Если это, конечно, не приятное волнение - перед свадьбой, например. С другой стороны, полное отсутствие волнения и беспокойства здорово попахивает моргом – не находите, доктор?
Чейз снова улыбнулся – у него была задорная мальчишеская улыбка, мигом располагавшая к нему. И он пользовался этим во всю.
- Ну что ж, ради вашей интересной концепции настаивать не буду. Но если показатели приборов наутро мне не понравятся, выписку задержу.
«Ну и пусть», - злорадно подумал Орли, вспомнив Бича.
Чейз вышел, переменив свет на вечерний, приглушенный. Орли поглядел на часы и увидел, что уже четверть первого. Без сомнения, из полиции Леон отправился прямиком в гостиницу, и хорошо, если хотя бы утром заглянет.
Он горько вздохнул и закрыл глаза. А когда снова открыл, увидел, что Леон стоит у кровати и смотрит на него.
- Пришёл… - тихо выдохнул он.
От Леона пахло ночным воздухом, салоном автомобиля и коньяком.
- Ты пил? – испугался Орли. – Тебе же ни капли нельзя!
- Помолчи, - резко, но не сердито и не грубо сказал Харт.
- Но тебе же реально нельзя! – Орли добавил в голос возмущения. – Это для тебя хуже цианида – Хаус, кажется, ясно сказал. Они опять тебя вышибут из проекта и откажутся…
- Ты слов не понимаешь, - снова не сердито – скорее, грустно проговорил Леон, - Сказал же: помолчи, - и его ладонь властно и плотно прижалась к губам Орли.
Теперь Орли, действительно, замолчал – только смотрел на него во все глаза, в неярком свете приглушенной лампы казавшиеся почти сиреневыми.
- Я тебя спросил, убил ли бы ты ради меня, как Уилсон ради Хауса – помнишь?
Орли помнил, но отвечать не хотелось, хотя он мог бы кивнуть.
- Ты сказал, что нет, - продолжал свою ретроспекцию Леон. – Ты помнишь?
Он снова ничего не ответил.
- Ты не просто так сказал, - голос Леона звучал тихо, почти без выражения. – Ты знал точно. Ты хотел убить ради меня моего брата – и не смог. Поэтому ты сказал: нет. Ты ничего бы мне не сказал, если бы не знал точно.
Орли быстро прерывисто вздохнул – Леон почувствовал пальцами самое начало его вздоха и позволил ему вздохнуть, но потом снова прижал пальцы плотнее.
Жалюзи на стеклянной перегородке с коридором были неплотно закрыты - Орли смутно видел силуэт медсестры на посту. Девушка дремала, опустив подбородок на грудь. Леон обернулся и тоже посмотрел на медсестру.
Орли мотнул, наконец, головой, уклоняясь от ладони Леона, и прямо спросил:
- Ты меня задушить, что ли, хочешь?
- Не хочу, - сказал Леон. – Это ты хотел убить моего брата. Я не смогу просто взять и забыть об этом, Джим. Но и без тебя я уже тоже не смогу. Скажи, что мне делать?
- Прости меня,  - проговорил он тихо, к удивлению Харта, осчень легко найдя правильный ответ. – Я не должен был даже мысли допустить… Я - кругом закомплексованный трусливый и лицемерный идиот, урод с вывихнутыми мозгами и искажёнными чувствами. Но, видит Бог, этот урод любит тебя.
Повисла затяжная пауза.
- Вообще-то, - сказал, наконец,  Орли. – Бич лоханулся с распределением ролей – это тебе надо было Билдинга играть.
- Ну что ты… Бич ещё когда говорил, что мой сценический типаж – полувзрослый щенок.
- Бич ни черта не понимает.
Леон покачал головой:
- Ты отлично играешь Билдинга, и даже если дерёшь не с Хауса, а с меня, я не против.
- Подожди… Ты мне ничего не ответил.
- Ответил.
- Но…
- Я внятно ответил, что не могу без тебя. Какого хрена тебе ещё надо?
- И…что теперь?
- Теперь спи. Ночь глубокая. Я поеду в гостиницу – утром Хаус хотел меня осмотреть перед окончательной выпиской, и я должен хоть немного поспать, чтобы он, глядя на мою помятую физиономию, не передумал.
Орли глубоко прерывисто вздохнул, как после долгого плача.
- Джим… - Леон уже поднялся было с места, чтобы идти, но остановился и снова повернулся к нему.
- Что?
- Перестань терзаться из-за всего на свете. Душа – материя эфемерная, а ты всё время пытаешься препарировать её киркой и лопатой. Стоит ли удивляться, что она вся в ранах, и в каждой из них заводится не столбняк, так газовая гангрена. Спи, и не тревожься ни о чём, ладно? Я не злюсь больше. Ты слишком важен для меня, чтобы злиться.

После беседы с двумя «административными фуриями» Хаус выглядел потрёпанным. Он там услышал много интересного про «чокнутых шерлокхолмсов», «долбаных пинкертонов» и «престарелых темнил-тинейджеров», которым, похоже «совсем жить надоело, идиотам» и по которым «тюрьма плачет». Было даже немножко обидно, что Уилсону ничего из этого не досталось, зато, пошептавшись с Кадди, он стал единоличным обладателем информации, которая Уилсону, уж точно, не может не показаться интересной. А вот когда и как поделиться с ним этой информацией, он ещё подумает.
Сейчас же ему больше всего хотелось есть, спать и найти Уилсона.
С последним, впрочем, проблем не возникло – Уилсон нашёлся в кабинете. Щекой на сгибе локтя поверх рассыпанных листов недописанного отчёта Хиллингу он крепко спал за столом.
Хаус совсем было приготовился разбудить его в привычной манере – резко, да ещё и заготовив язвительную шутку, но в последний момент почему-то – может, из-за собственной усталости – передумал и, взяв вместо этого осторожно за плечи, позвал:
- Уилсон, проснись! Поднимайся, слышишь? Перейди хоть на диван – утром не разогнёшься. Давай-давай, до дивана два шага всего – это недалеко. Не на руках же тебя тащить.
Но почти на руках и получилось – Уилсон, не открывая глаз, уцепился за него и, обвисая в сонном полуобмороке и заплетая ногами, кое-как перебрался из-за стола на диван, где тотчас отключился уже окончательно.
Хаус собрал листы в ящик стола, укрыл бесчувственное тело пледом, лежавшим на дне шкафа как раз на такой случай, и всерьёз задумался о собственном ночлеге – сломанный эскалатор делал возвращение в квартиру настоящим квестом, к которому он, измотанный за день, был сейчас совершенно не готов.
- Эй! – окликнул его вдруг приглушенный шёпот от двери. Он обернулся – в дверях стояла Блавски.
- Кадди уехала, - сказала она.
- И тебе не с кем разделить трибадизское ложе?
- А тебе некому помыть рот с мылом? Я так понимаю, обычно это делает Джим.
 - У Орли тоже получается, - неизвестно, почему вдруг, честно признался он.
- Слава Богу, хоть у кого-то получается. На, - она протянула ему бумажный свёрток с проступающими жирно-томатными пятнами.
- Постой… Это же не…
- Просто сэндвич с курицей и помидорками черри. Огурцов нет – я проверяла.
- Благодетельница! – Хаус вцепился в сэндвич, чувствуя потребность заурчать –уилсоновы пончики давно переварились, и он явственно чувствовал, как стенки желудка трутся между собой.
- Как ты теперь домой попадёшь без эскалатора? – сочувственно спросила Блавски.
- Никак. Не пойду домой. Буду ночевать на диване Венди или в свободной палате. В палате даже лучше – там телик есть… А ты чего здесь? – спохватился он.
Блавски поглядела на часы:
- Скоро три. Пока туда-сюда, уже спать времени не останется. Я лягу у себя в психиатрии. Там сейчас никого. А хочешь, иди тоже туда.
- Я – девушка незамужняя, - изобразил жеманную ужимку Хаус. – Мне неловко наедине с мужчиной в позднее время. Пойдут пересуды.
Блавски укоризненно – и очень похоже на Уилсона – покачала головой:
- Ты вообще серьёзным бываешь?
- Бываю, - кивнул Хаус, для разнообразия как раз на мгновение сделавшись серьёзным. – Но лучше не проси - обстоятельства, делающие меня серьёзным, тебе не понравятся.
Блавски понимающе кивнула, но ничего не ответила. Несколько мгновений висела пауза, после чего она сказала:
- Спокойной ночи, Хаус.
- Ты что, приходила только ради моего кормления? – слегка удивился он.
Ядвига чуть улыбнулась, но с горчинкой:
- Просто ещё раз насладиться сознанием того, что вы оба живы. То, что вы играли в сыщиков, меня и до сегодняшнего дня пугало, а сегодня я прокляла себя за то, что не сдала вас прежде. И Хиллинг мне это тоже сказал.
- Как сказал? «Безрассудство… пренебрегали опасностью… несколько убийств…идиоты…» - он довольно похоже спародировал манеру Хиллинга, и Блавски улыбнулась шире:
- Ну да, примерно так. Доел? Давай упаковку выброшу.
- Постой, - вдруг остановил её он. Можно было как раз зайти с той самой карты, которая появилсь у него, благодаря сплетне Кадди, но он всё ещё раздумывал. А Блавски застыла в терпеливом ожидании. И он всё-таки спросил:
– Ты почему передумала с усыновлением?
Блавски вздрогнула и посмотрела на него с подозрением, но он удержал на лице самое невинное выражение, какое только мог, и только смотрел, ожидая ответа с простодушием праздно сочувствующего приятеля. При таком равнодушно-доброжелательном внимании было странно и чуть ли ни неприлично не ответить.
- Не знаю… - Блавски неопределённо пожала одним плечом. – Наверное, просто обдумала это получше – вот и почувствовала, что не готова, и что не смогу стать хорошей матерью. Понятно, мне хотелось, но ожидание и реальность всё-таки разные вещи – я это с самого начала должна была понять. Например, когда Лиза удочерила Рэйч, она ведь очень хотела ребёнка, столько раз пыталась, бредила этим, и всё-таки не избежала депрессии, хотя гормоны тут не при чём. Она говорила, что чуть было не отыграла всё назад…
- Подожди. Так это Кадди тебя отговорила?
- Н…нет. Думаю, нет. Мы говорили с ней об этом, это правда, но «отговорила» - не то слово. Она ничего не советовала, упаси Боже, просто… Нет, я сама… Я просто не понимала ответственности, это было… порыв, блажь… Может быть, даже кризис среднего возраста. Я о себе думала, а не о ребёнке, а ведь это – его жизнь. И как я могу со своей неуверенностью, со своими рефлексиями вмешиваться в эту жизнь, как… как танк. В конце концов, он – симпатичный мальчик, здоровенький, его усыновит любящая благополучная семья… А не старая дева без сисек.
- Большое бы ему было дело до твоих сисек… - не выдержал Хаус, но Ядвига только махнула рукой:
- Да я не об этом. В общем, слава Богу, что я поняла это вовремя, а не когда уже мосты сожжены.
- Ну, ясно, - кивнул Хаус с таким видом, словно только что выиграл шахматный турнир.- Наверное, это и правильно, что ты так решила. К тому же я вообще против межрасовых семей – трудно потом отвечать детям на вопросы. Ладно, Блавски, спокойной ночи. Спасибо за сэндвич.
- На здоровье.
- Нет, серьёзно. Ты спасла меня от голодного обморока – за весь день несколько кусочков печёного теста и холодный кофе – это скудно, тем более для человека с минимальными запасами гликогена в страдающей от викодина печени.
- Ах да, чуть не забыла, - сказала Блавски, уже собравшись идти, но снова останавливаясь, и пытливо приглядываясь к нему. – Кадди заметила, что ты не глотаешь таблетки. Ты что, завязал?
Хаус медленно покачал головой:
- Не завязал. Слышала что-нибудь о детоксикации? А о том, что она может тянуться годами?
- Она не может тянуться годами, - серьёзно сказала Блавски.
- Знаешь, почему врачи-астматики и врачи-ревматики на стероидах живут с более высоким уровнем жизни, чем астматики и ревматики – не врачи? – спросил Хаус.
Блавски скептически изогнула бровь:
- Во-первых, это не так...
- Хорошо, почему так было бы, если бы это было так?
- Потому что они лучше регулировали бы дозу стероидов, не связанные директивами рекомендаций?
- Умница, - сказал Хаус. – Моя нога что-то вроде астмы и ревматизма, а я – врач. Улавливаешь аналогию?
- А раньше? – лукаво сощурилась она.
- Раньше я был моложе, и стероиды поддерживали моё либидо.
- Хочешь сказать, что ты просто поумнел?
- Стал трусливее, - поправил он. – Умереть от передоза – круто, но, умирая, всё равно обделаешься, а это уже крутизны не прибавляет.
- И либидо, сиротливо сморщившись, заползает в дальний угол при одной только мысли о разделочной доске? Ты постарел, Великий и Ужасный!
- Спокойной ночи, Блавски, - повторил он, как-то уж слишком задумчиво.

Уилсон проснулся на диване около шести утра, когда в коридоре зашуршали своими щётками уборщики. Как он попал на диван, он абсолютно не помнил – в его сознании осталось, что он писал объяснительную для Хиллинга, а потом… потом… Потом, видимо, нуль-транспортировался. И где Хаус?
Оторвав от жёсткого подлокотника растрёпанную голову, он охнул от боли в шее и несколько мгновений просто приходил в себя, моргая и морщась. За ночь его одежда измялась, бельё окончательно потеряло свежесть, на зубах скопился неприятный налёт, и прежде, чем что-то делать, ему требовалось принять душ. В конце коридора, судя по постукиванию и скрежету, чинили сломанный эскалатор, и Уилсон передумал идти переодеваться домой. В конце концов, в больнице был отличный душ, а смена белья в кабинете всегда хранилась на всякий случай. Так что, прихватив с собой запасные трусы, футболку и свежую сорочку, Уилсон выскользнул в коридор и направился к душевой, рассчитывая по-быстренькому привести себя в относительный порядок.
В преддверии душевой комнаты – там, где были умывальники и отгороженные туалетные кабинки, стояли три машины экспресс-прачечной, куда можно было засунуть, например, брюки и получить их через четверть часа обратно чистыми и даже проглаженными с помощью горячего пресса. Оттуда две двери вели в женскую раздевалку или мужскую раздевалку - на выбор. Соответствующие значки нанесены были на двери при помощи трафарета. Несколько душевых кабин посередине имели входы с обеих сторон и запирались с обеих сторон, поэтому могли использоваться, как мужчинами, так и женщинами, но запирали их не всегда – кому придёт в голову лезть в душевую кабинку, где льётся вода и горит свет? А особенно если человек в душе негромко напевает себе под нос – например, еврейскую колыбельную «У дороги дерево».
Уилсон как раз раздевался, когда услышал чуть хрипловатый женский голос, доносящийся из занятой кабинки, судя по тонкой щели отошедшей двери, незапертой. Он замер в полустянутой футболке, прислушиваясь и чувствуя, как его тело наполняет что-то очень похожее на подогретое шампанское с пузырьками. Горло перехватило, и он сам не мог понять, почему, а то, что иногда называют «бабочки в животе», захлопало у него над лобком крыльями, размахом метра полтора каждое, как только он представил, как змеятся по мокрым плечам тёмно-рыжие роскошные волосы, мешаясь со струями из душа, и как блестит сквозь них кожа, отражая блики лампы под потолком.
Блавски же за шумом воды не слышала, что в мужскую раздевалку кто-то вошёл, и была уверена, что она одна, не то, по крайней мере, прекратила бы напевать и заперла свою кабинку с его стороны.
Дальнейшее Уилсон мог бы объяснить только каким-то коротким замыканием в мозгу – возможно, последствием операции. Но, окончательно избавившись от футболки, он тихо шагнул ко входу, к щитку, и повернул рубильник, обесточивая всё помещение душевой, а потом стремительно скользнул в занятую кабинку сквозь незапертую дверь.

Ядвига Блавски, негромко напевая, наслаждалась горячей водой, смывающей вчерашнее волнение и сегодняшний недосып, смывающей зуд шрамов, который последнее время не оставлял её – всё мучительнее по мере длящегося воздержания. Наслаждалась, понятия не имея о том, что в душевой уже не одна. Ей это, в любом случае, в голову бы не пришло – в такой ранний час прежде никто и никогда помещением душевой не пользовался – она даже задвижки запереть забыла от чувства своего полного одиночества и безопасности.
Когда вдруг погас свет, она подумала, что что-то случилось с больничной проводкой и почувствовала просто легчайшую досаду – теперь домываться и одеваться придётся в темноте, находя свои вещи ощупью. В душе не было никаких окон, и тьма здесь стояла кромешная. Настолько кромешная, что она даже не поняла, что дверь её кабинки открылась и снова закрылась. Она только услышала вдруг чьё-то тяжёлое дыхание прямо здесь, рядом с собой. Так дышит собака в жару, высунув язык. Очень большая собака – примерно на пол-головы выше неё. Но едва ли дыхание собаки может пахнуть апельсиновой жвачкой.
- Кто здесь?! – нервно вскрикнула Блавски, тем не менее, боясь протянуть руку, чтобы пощупать.
Незнакомец ей не ответил. Вместо этого она вдруг почувствовала, как чужие сильные мужские пальцы схватили её запястье, рывком соединили с другим и, как в тисках, зажали оба.
Блавски никогда прежде не испытывала на себе по-натоящему жётскую мужскую хватку – никто из мужчин никогда не позволял себе вести себя с нею так. В любом случае, она пребывала в уверенности, что всегда сможет достаточно хорошо противостоять насилию. А тут вдруг оказалось, что мужская сила превосходит её собственную в разы. Он просто держал её руки, но это было похоже на сталь, сковавшую внезапно и безжалостно. Она не просто испугалась – она обмерла от страха, хотя больно он ей не делал.
Впрочем, в следующий миг она всё-таки попыталась двинуть его ногой, но он придвинулся ближе, прижался телом, не давая согнуть колено, и она ощутила кожей его эрекцию. И то, что на нём, как и на ней, нет одежды.
«Маньяк? Насильник?»
- Пустите! – снова попыталась она, - Я… я охрану… - но пальцы его свободной руки вдруг быстро, как паучьи лапы, пробежали по её мокрому и скользкому от мыла боку к паховой складке, и вместо полных достоинства действенных угроз она вдруг неожиданно для себя по-девчоночьи взвизгнула:
- Ай! Щекотно! – и невольно расхихикалась, сразу слабея от этого.
«Маньяк» оказался прекрасно знаком с её телом и применил к ней своеобразный метод кнута и пряника – несколько мгновений донимая самые щекотливые места, вдруг соскальзывал рукой к промежности и касался там и проводил так, что у неё дыхание перехватывало, а потом снова возвращался к щекотке, не давая опомниться.
Нет, Блавски пыталась вырываться, но он не просто не пускал, он, не пуская, продолжал, и продолжал, и продолжал свои бесконечные циклы лёгких касаний – то нестерпимо щекотных, то нестерпимо приятных – нежно, бережно, игриво, со знанием всех возможных нюансов её ответа, и она, воспалённым рваным дыханием ловя его запах, в какой-то миг вдруг с недоумением поняла, что, не смотря ни на что, возбуждается, да ещё как, и не разумом, даже не чувством, но просто изголодавшейся по ласке промежностью, уже стремящейся ритмично сокращать мышцы в такт его касаниям, и чёртовыми рубцами, зуд которых по мере нарастания её возбуждения делался всё нестерпимее – до слёз. Настолько, что она уже сама, потеряв и страх, и стыд, старалась прикоснуться ими к его груди - хоть к чему нибудь, лишь бы, наплевав на всё, почесать. И, когда ей это удалось, она почувствовала и на его коже целую паутину грубых рубцов.
А в следующее мгновение он наклонил голову и сначала губами, а потом и твёрдым и влажным кончиком языка коснулся того самого места, где когда-то был её сосок, а теперь остался только нелепый рубец, словно с подтаявшего мороженого слизывая зуд и напряжение. Это было так безумно приятно, что Блавски запрокинулась назад и задохнулась, больше не сопротивляясь, и тогда он вошёл в неё – просто и буднично, как будто совершая какое-то своеобычное бытовое действие вроде чистки зубов или мытья тарелки, но при этом всё равно мягко и не на всю глубину, чтобы не сделать больно её некогда глухо ушитому влагалищу. И только тогда она закричала, давясь нахлёстывающимися друг на друга вдохами подступающего оргазма:
- Джим! Джим Уилсон! О, боже, какая же ты скотина!!!
- Блавски, - выдохнул он с огромным облегчением от того, что отпала необходимость таиться. –Блавски…
Это не была его привычная, сбивчивая, захлёбывающаяся осанна от возбуждения, накрывающая его – их обоих. Он тихо давился рыданиями, повторяя снова и снова:
- Блавски… Блавски… - и больше ничего. И, когда её содрогания прекратились,  она отстранилась резко, не позволяя ему завершить, и хлёстко наотмашь ударила по щеке – мокрой рукой по мокрой щеке, ещё раз повторив:
- Скотина!

Свет снова вспыхнул, когда Блавски ушла, а Уилсон всё сидел голой задницей на мокром и скользком от мыла кафельном полу под струями душа, чувствуя, как на щеке наливается кровоподтёк от хлёсткого очень болезненного удара. Все его чувства сплелись в клубок, который он сам просто не мог распутать. Собственная выходка сейчас казалась чистой дикостью, он не мог понять, как у него получилось такое фактически чуть ли ни изнасилование. Словно он в какой-то момент впал в транс и действовал, не помня себя. Но нет. Он всё помнил, притом до мельчайших мучительных подробностей. И стояк, не смотря на хлёсткий удар, никуда не делся, но заняться самоудовлетворением сейчас, после всего, было немыслимо, да и, положа руку на сердце, прежде тоже выходило паршиво. Так что он просто поднялся, придерживаясь за скользкую стену и изгиб трубы, и открутил холодный кран до отказа.
Обрушившийся на него ледяной душ перехватил дыхание, зато и возбуждение прошло. Уилсон поспешно перекрыл воду, но, когда он вышел из кабинки, его ждал крайне неприятный сюрприз – как оказалось, Блавски забрала всю его одежду до последней тряпочки и обувь тоже – видимо, в порядке мести.
- Ну и глупо! – крикнул он в бессилии в сторону входной двери, но тут же сам испуганно присел от гулкого звука своего голоса, разнёсшегося по душевой. Положение, в котором он оказался, носило все признаки более, чем затруднительного. Телефона у него теперь тоже не было, чтобы позвонить хоть тому же Хаусу и попросить о помощи. Хотя… Хаусу придётся всё объяснить, на враньё он не купится, а, получив объяснения, такого ему, точно, не забудет ещё очень долго.
Уилсон вдруг подумал, что никому из коллег всё равно не смог бы доверить историю, произошедшую в душе, а следовательно, даже оставь Блавски ему телефон, это мало, что изменило бы. Но… а что делать? Пробираться, озираясь, оставляя на полу коридора мокрые следы и стыдливо прикрывая причинное место ладошками? Ему, главврачу? Блестящее завершение карьеры, ничего не скажешь! Оставаться на месте? Всё равно его рано или поздно хватятся и найдут – это только оттянет неизбежное шоу. Похоже, выхода не было совсем.
«Ах, Блавски-Блавски», - пробормотал он про себя, зябко обхватив себя руками за голые плечи. Похоже, Блавски разозлилась на него всерьёз.
Между тем время шло, и Уилсон ясно представлял, как один за другим приходят сотрудники, собираясь на ставшую уже традиционной утреннюю пятиминутку, и недоумевают по поводу его отсутствия. Несколько раз он робко подкрадывался к двери и выглядывал в коридор, но совершить перебежку хотя бы до ближайшей бельевой, где можно разжиться пижамой, не решался, в красках представляя себе сцену «медсестра застаёт главного врача в коридоре в костюме Адама сразу после грехопадения». Дважды его спугнули чьи-то шаги, и он шарахался обратно в душевую кабину с поспешностью зайца от выстрела. А время шло, и ситуация из комичной постепенно превращалась в отчаянную.
Очередной звук шагов снова стегнул его натянутые нервы, и он метнулся было, но замер в полудвижении – в такт шагам, рваным и неровным, об пол постукивала трость.
Уилсон осторожно приотворил дверь на ширину глаза и увидел, что к ней приближается Хаус, насвистывая и держа в свободной руке пакет явно со сменой белья. Ну, естественно. Он же тоже ночевал не в своей постели, а значит, как и Уилсон, как и Блавски, нуждался в казённом утреннем омовении прежде, чем приступить к своим повседневным обязанностям. Уилсон со стоном прижался затылком к стене и остался у двери - не стал прятаться – пусть уж лучше Хаус сразу всё увидит и поймёт.
Стук трости оборвался, Хаус толкнул дверь душевой и озадаченно уставился на голого Уилсона:
- Репетируешь съёмки у Тинто Брасса? А почему такая искажённая физиономия – он начал БДСМ-трагедии снимать?
- Просто я пошёл в душ, а кто-то из сотрудников стырил мою одежду и телефон, - сказал Уилсон, так и не решаясь признаться, как на самом деле всё было. – Чья-то идиотская шутка. Принеси что-нибудь, а?
- Самое логичное в такой ситуации видеокамеру принести, - заметил Хаус, окидывая голого приятеля взглядом профессионального папарацци.
Уилсон похолодел от мелькнувшей у него мысли, а потом тихо порадовался тому, что аппендикс душевого отсека лишён камер видеонаблюдения - с Хауса бы сталось просмотреть запись, а стало быть, вычислить, что и как могло здесь происходить.
- Я и не сомневался, что ты сначала поиздеваешлся вволю, - сказал он укоризненно.
- Да ну, я ещё и не начинал.
- Тогда, пожалуйста, начинай уже скорее – пятиминутка не отменена – мне что теперь, председательствовать в таком виде?
- Ты об этом спроси того, кто стащил твои штаны, а не меня, - резонно посоветовал Хаус.
- Просто помочь не можешь?
- Помогу, - серьёзно кивнул Хаус, - сразу после того, как ты перестанешь врать. Никто здесь над директором больницы такие дурацкие шутки шутить не станет. А ещё будь так, ты бы не сидел, как мышь, а доорался до Ней или Буллита, или охранников и устроил бы скандал. В таких вопросах ты не комплексуешь. Но ты сидишь и голоса не подаёшь, а значит, ты не хочешь, чтобы кто-то знал о том, что тебя без штанов оставили, а значит, ты знаешь, кто и за что это сделал с тобой, и тебе стыдно в таком признаваться. А то, как меняется твоя физиономия, пока я это говорю, лишний раз убеждает меня в моей правоте. И знаешь, что я думаю? Что у тебя было здесь такое оригинальное эксцентричное свидание, на котором ты попытался вдуть своей новой пассии, но или у тебя не встал, или у неё в последний момент включился здравый смысл и она скрылась, прихватив твою одежду, чтобы сразу не догнал.
- Старой, - буркнул Уилсон, сдаваясь, в очередной раз поражённый проницательностью Хауса, основанной не то на глубоком знании его, Уилсона, психологии, не то на фантастически развитом методе дедукции.
- Что-что? – не понял Хаус.
- Старой, - отчётливее повторил Уилсон, заводясь с пол-оборота – благо, почва была заранее удобрена. – В смысле, прежней – не новой. Прежней пассии. Блавски. Да, хотел вдуть, по твоему выражению. Внаглую. Силой. И – да – скрылась, прихватив шмотки. Ещё и по морде дала. Давай теперь, смейся. Ну! Проржись и принеси какие-нибудь штаны. Пожалуйста!
- У тебя спермотоксикоз, - помолчав несколько мгновений, сказал Хаус совершенно серьёзно. – Хронический. И синяк на щеке. Свежий. В форме пятерни. Я вообще-то в какой-то мере от него плясал. Вот здесь, - он протянул руку и ладонью коснулся щеки Уилсона, всё ещё налитой болезненной тяжестью после пощёчины.
- Ещё не хватало, - пробормотал Уилсон, снова обессиленно приваливаясь к стене. Стена была холодной, и его тело всё покрылось мурашками, а мышцы невольно сократились в коротком зябком содрогании.
Хаус смотрел на него сочувственно, но поскольку это был Хаус, а сочувствия во взгляде становилось всё больше, Уилсон занервничал и малодушно ещё раз спросил:
- Ну, ты что, не принесёшь одежду?
Хаус вытянул губы трубочкой. Сочувствия, слава Богу, в его взгляде поубавилось, зато в нём появилось нечто оценивающее.
- Хирургическая пижама устроит? – спросил он, небрежно бросая собственные вещи на низкую лавочку. – Нет, я бы взял в квартире, только эскалатор ещё не запущен, - и красноречиво потёр бедро.
- Устроит, - заверил Уилсон.
- Только подожди, я сам скупнусь, а то уже почти разделся.
На самом деле, раздеваться он ещё даже не начинал, но Уилсон обречённо кивнул – было понятно, что Хаус попытается выжать из ситуации всё, что сможет, сопротивление этому не имело смысла.
- Не зябни – погрейся, - милостиво посоветовал Хаус уже из кабинки. – Я сейчас, буквально через минуту.
Уилсон понял, что такая заботливая любезность продиктована отнюдь не дружескими чувствами к нему – просто Хаус забеспокоился, что если пережмёт насмешливости, Уилсон, обозлившись, чего доброго, его собственные шмотки позаимствует вместо своих. Не слишком-то это было свойственно его характеру, да и размер не подходил, но в некоторых случаях он мог.
Так что Хаус не стал затягивать с водными процедурами. Минуту - не минуту, но минут через пять-семь он уже вышел, обмотав бёдра полотенцем, сунул в стиральный автомат грязное бельё и принялся одеваться.
Уилсон терпеливо ждал, обхватив себя руками за голые плечи.
- И тапочки, - вспомнил он. – Хоть одноразовые.
- Это те, которые моргу выдают? – уточнил Хаус и, поскольку Уилсон в ответ даже не улыбнулся, снова посочувствовал: – Ну-ну, совсем ты раскис… Ладно, жди, - и вышел с такой многозначительной улыбкой, что Уилсона накрыла новая волна дурных предчувствий. И не напрасно. Нет, вернулся-то Хаус скоро, и пижаму принёс, как пообещал, но…розового цвета с вышитыми на кармане фтизиатрическими ромашками.
- Издеваешься? – понимающе уточнил Уилсон.
- На складе инвентаризация, - объяснил Хаус с совершенно серьёзным лицом. – Всё посчитано, и над всем царит гарпиевидная Ней. Чудо, что мне хоть эта досталась без разговоров и объяснений. Размер вроде твой. Ах, да! Вот же ещё! Одноразовых не нашлось – только такие... Кстати, ты бы поторопился, там уже все собрались, тебя ждут, вот-вот искать начнут.
Тапочки были меховыми шлёпанцами всё того же нежного цвета.
- Скотина, - тоскливо сказал Уилсон, разглядывая тапочки.
- Вот так так! – возмутился Хаус. – Нет бы «спасибо» сказать, а он…
- Спасибо, скотина, - поправился Уилсон и, делать нечего, принялся натягивать пижаму – действительно, подходящего размера - очевидно, заказанную для самой крупногабаритной Ней.
Идти по коридору в розовой пижаме и мохнатых тапочках было только чуть лучше, чем голышом, но Уилсон утешал себя тем, что вот сейчас доберётся до лестницы, а там – в квартиру и зарыться в платяной шкаф в поисках нормальных брюк и рубашки, но, как назло, деревянная дверь в приёмную главврача оказалась распахнута настежь, а через стеклянную панель коридор прекрасно просматривался.
- Доктор Уилсон! – окликнула Блавски, похоже, нарочно взглядом патрулирующая коридор. – Куда же вы, доктор? Все вас ждут.
Пришлось свернуть в совещательную комнату, как был – дурацким розовым зайчиком. А собравшихся было даже больше, чем обычно – очередное нашествие полиции и арест Вуда взбудоражили больницу, сотрудники хотели знать подробности.
Ну, и немедленно со шкафа раздалось тонкое похрюкивание Корвина.
- Я прошу прощения за мой вид, - краснея, буркнул Уилсон. – Не успел переодеться.
- После чего? – не выдержал Чейз.
Тауб смотрел сочувственно – похоже, разглядел след в форме пятерни на щеке босса и уже успел сочинить свою историю, объясняющую его происхождение.
- После бурной ночи, разумеется, - всё так же недовольно пробормотал Уилсон, садясь на своё место, и тут же, словно по вдохновению, добавил. – Блавски, потом обратно обменяемся, а то я, кажется, перепутал в темноте. Кстати, мой размер как на тебя сшит – ты, похоже, сильно поправилась.
Теперь уже зафыркало не только со шкафа. Блавски пришла на пятиминутку в тёмно-сиреневой пижаме без застёжки, надеваемой через голову, а всей больнице было известно, что это – из самых любимых Уилсоном расцветок: сиреневый, лиловый, фиолетовый, ультрамарин. Они ему шли.
 Блавски, однако, фырканье не смутило. Она выставила вперёд почти идеальную длинную ногу в зелёной лодочке.
- Только, пожалуйста, давай обувью тоже обменяемся. Тапочки можешь прямо сейчас вернуть, туфли жёсткие – ужас. Не представляю себе, как ты их носишь.
Коллеги сдержанно заржали, очевидно, представив себе Уилсона в зелёных лодочках.
Но тут подал голос Буллит, против обыкновения решивший сегодня принять в совещании личное участие. Чейз уступил ему своё привычное место на диване, взобравшись на подоконник. Впрочем, увидев Хауса, он поспешно снялся с импровизированного насеста и – расстарался - притащил для «Великого и ужасного» из приёмной кресло, тут же бесцеремонно взгромоздившись на подлокотник. Другого бы Хаус спихнул, а Чейзу даже позволил придерживаться за своё плечо, хотя и недовольно повёл им.
- Это всё, конечно, весело, - раздражённо проговорил Буллит, вставая, хотя это было необязательно, и протез отчётливо лязгнул под джинсами, напоминая всем о его увечье. – Но я хочу обратить внимания на события невесёлые. У нас очередного врача арестовали – в прошлый раз это кончилось самоубийством. А в этот чего ждать? Может быть, всезнающий босс пояснит нам? – и сделал приглашающий жест.
Уилсон сел за свой стол, поспешно пряча под него розовые тапки.
- Садитесь, доктор Буллит, вам не нужно вставать, да и никому не обязательно – у нас же тут просто маленькая неофициальная планёрка, а не собрание конгресса, - проговорил он, явно давая себе время собраться с мыслями. – Я как раз хотел сообщить вам о последних событиях, но, честно говоря, даже слов не подберу, потому что не знаю, что и как можно сказать, потому что для меня самого всё это не только полнейшая неожиданность, но и, я бы сказал, крайне досадная неожиданность. Мы все последнее время жили, как на пороховой бочке: убийство, потом ещё, самоубийство доктора Лейдинга в тюрьме. Очевидно было, что за всем этим кто-то стоит, и кто-то из наших коллег или наших партнёров. Это было отвратительно. Это было очень неприятно. И сейчас, когда полиция практически завершила предварительное следствие, мы, хоть и расстроены, вздохнём свободно. Мы ведь уже имели печальный опыт криминальных событий в больнице, и, думаю, выражу чувства всех, когда скажу, что мы сыты ими по горло. Я полагаю поэтому, что сейчас, не смотря на тайну следствия, я всё-таки вправе сказать, что вся эта цепь трагических событий - следствие одной крайне неприглядной и довольно давней истории, получившей неожиданное продолжение – истории, в которую мы тут все невольно оказались замешаны, так или иначе. И я надеюсь, нам подробно расскажут обо всём, когда следствие закончится, но пока я знаю только, что наш коллега Вуд подозревается в организации мошенничества и убийства, и подозревается не без оснований. И дай Бог, чтобы с его арестом всё закончилось. Со своей стороны прошу вас всех оказывать посильную помощь следствию. И это всё, что я на настоящий момент могу вам ответить, доктор Буллит. Так что давайте не будем тратить сейчас время на обсуждение не до конца нам ясных обстоятельств, а дадим работать полиции, - Уилсон облегчённо перевёл дыхание, не слыша больше ни вопросов, ни протестов. - Ну а пока… Кто-нибудь ещё помнит, что мы врачи? Приёмное отделение? Доктор Кэмерон? Что у вас на сегодня?
- По результатам консультаций трое записаны на госпитализацию в наблюдательную программу, - сверяясь со страничкой блокнота, доложила Кэмерон, - Один – от Сё-Мина, по его теме. А вы, доктор Уилсон, угробили браслет – коллега Буллит по смене сообщил, что ваш канал с шести утра сигнализирует о технической неисправности – зайдите в аппаратную сверить графики и сменить датчик.
- И тапочки, - тихо, но отчётливо добавил со шкафа Корвин.
Чейз и Тауб одновременно подавились смехом. Кэмерон сдержалась, но укоризненно покачала головой.
- Я выписываю Орли, - сказала со своего места Колерник. – Примите его ещё на пару дней под амбулаторное наблюдение, доктор Тауб – с ним всё в порядке.
- Хорошо, - согласился Тауб, тут же, как истинный еврей, добавив: - Но тогда я выпишу Харта. Тем более, что он всё равно нарушает режим. Диализ мы ему закончили, креатинин – по верхней границе нормы, пусть покажется через месяц.
- Чёрта с два он покажется через месяц, - вздохнула Блавски. – Вы график съёмок когда-нибудь видели?
- Ничего, - сказал Уилсон. – Выписывайте. Пусть летит в свой Эл-Эй. Я с ним сам свяжусь.
- Только уже без инсультов, пожалуйста, - попросила Марта Чейз.
Уилсон чуть заметно дёрнул углом рта – не то усмехнулся, не то поморщился.
- Что у нас с плановыми операциями? – спросил он.
- Ничего. В смысле, никаких изменений, - ответил Чейз. – Запланированы три операции, но третья под вопросом пока – нужна дополнительная консультация нефролога, а он будет свободен только через два дня.
- Обойдёмся своими силами. Хаус, проконсультируешь? Не забыл ещё нефрологию? Теперь вот что: сегодня Тростли за Вуда, поэтому обход будет в педиатрических палатах. Мой и, - Уилсон обвёл взглядом коллег, выбирая хирурга. – И Колерник, - наконец, определился он. – И в психиатрии тоже. Доктор Блавски, подготовьте документацию и доложите мне, пожалуйста, сами. Это всё. Всем спасибо. Все свободны.
Корвин стукнул по шкафу пяткой и поднял руку:
- А что будет с исследованием для «Истbrук фармасьютикls»? Мы продолжаем сотрудничать с Воглером?
Уилсон почувствовал, что за этим вопросом стоит гораздо больше, чем спрошено, и по глазам увидел, что не он один это понимает: Чейз, Блавски, Кэмерон, не говоря уж о Хаусе, тоже прекрасно поняли, что вопрос, продолжаем ли сотрудничать, по сути означал совсем другой вопрос: насколько Воглер обделался в этой истории и каковы его перспективы в компании. Контрольный пакет – это, конечно, весомо, но от настоящего биг-стинка не спасёт никакой пакет.
- Я не знаю, - беспомощно развёл руками Уилсон. – Следствие должно разобраться, кто и какую роль сыграл во всей этой истории, а руководство компании – принять это к сведению, так что…
- Идёмте работать, - проговорил Хаус, поднимаясь с места.
Сакраментальная фраза, всегда прекращающая все разговоры.

Первым делом он отправился домой и яростно содрал с себя ненавистную пижаму с ромашками. Сунулся в шкаф, протянул руку… и замер. Попался под руку тот самый свитер, с пандой в мотоциклетном шлеме, следящей взглядом за бабочкой. Свитер, который связала ему Блавски и передала через Хауса в знак заботы тогда, когда ему, как воздух, нужна была эта забота.
Уилсон взял свитер с полки, аккуратно расправил и приложил к себе. Он давно уже не надевал его, немного поносил после возвращения из Ванкувера – и забросил. А сейчас смотрел прямо как на любимого некогда плюшевого медвежонка, о котором вырос – и забыл. Мордочка панды на нём была печальная и забавная, и взгляд, следящий за бабочкой, безнадёжно мечтательный. Уилсон подумал вдруг, что эта панда вполне могла бы занять место в его «молитвеннике на каждый день». Тоже давно заброшенном – после того, как Хаус мягко, но решительно, отобрал, да ещё и выговорил ему за неуместную сентиментальность.
А сейчас вдруг снова захотелось перелистать, посмотреть фотографии, но времени не было – его ждали на обход в педиатрическом.
Вообще, идею таких обходов предложил ещё в «ПП» Сё-Мин, и Кадди ухватилась. Как и за идею начинать день с вот таких мимолётных собраний-планёрок. Сё-Мин говорил, что у него на родине это – обычная практика. Они только тогда думали, что речь идёт о Китае, а не о Казахстане. Но практика оказалась и правда хорошей – с утра таким образом чётко планировался весь день и удавалось избежать накладок, которые неизбежны, когда действия приёмного отделения, хирургов, реаниматологов и стационара не согласованы между собой. А совместные обходы лишали врачей той нездоровой автономизации, которая позволяла где-то уступать слабостям и сокращать нелюбимую часть работы за чужой счёт. Особенно обходы главного. Уилсон был хорошим врачом – внимательным и грамотным. Звёзд с неба, правда, как Хаус, не хватал, но и сам мог работать добротно, и других мог заставить. Обманчивая приветливость мгновенно втягивалась внутрь, как рожки улитки, при малейших признаках халатности и сачкования во вред больным со стороны любого сотрудника, и недобросовестный бедолага мог почувствовать твёрдость уилсонового панциря собственным лбом. Поэтому и обходы его приводили лечащих врачей в лёгкий трепет, хотя Хаус мог выхлестать куда больнее, а Блавски –ехиднее. Но они оба могли и пропустить какие-то малозначащие мелочи. Уилсон не пропускал ничего.
«Надо идти», - подумал он с сожалением откладывая свитер и протягивая руку к пиджаку, а потом вдруг передумал, взял – и натянул на себя мотоциклетную панду. И вздрогнул, даже чуть не вскрикнул от неожиданности, услышав из-за спины:
- Ностальгия, амиго?
- Тьфу! – в сердцах сплюнул он. – Вот чтобы подкрасться и напугать тебе сломанный эскалатор не помеха.
- Эскалатор починили, - сказал Хаус миролюбиво. – Только что. Это я как раз его протестировал… Что с тобой опять происходит? Жалеешь, что с Блавски пришлось остановиться на самом интересном месте?
Уилсон покачал головой:
- Я не об этом жалею… Да и вообще не уверен, что жалею. Ладно, Хаус, пусти, мне надо работать…
- В этом свитере пойдёшь? – с интересом спросил Хаус.
- Пур куа па?
- Да я только за. Мне нравится, как он тебя характеризует.
- И как, по-твоему, он меня характеризует?
- На ней же написано, - Хаус ткнул пальцем в мотоциклетный шлем панды: - Чокнутая бабочка.
Уилсон вздохнул и взялся за подол так, словно хочет снять свитер через голову.
Хаус хлопнул его по руке:
- Не трожь! Иди так.
- Ну да, - саркастически прифыркнул Уилсон. – Следующий шаг по примеру Корвина написать на нём: «Я – настоящий».
- Не трогай Корвина, он – совершенно особый случай. Честно говоря, будь я в его шкуре, ещё не знаю, как у меня получилось бы.
- Будь ты в его шкуре, ты бы получал соматотропин и вырос бы человеком нормального роста – примерно с Тауба. И ничего бы не изменилось - разве что, может быть, заносчивости у тебя было бы меньше сантиметров на двадцать-двадцать пять. Впрочем, в твоём случае это такая ничтожная малость – никто бы не заметил.
Он вызывающе посмотрел на Хауса – удалось ли хоть немного задеть? В конце концов, розовые тапочки требовали отмщения.
 - Блавски отказалась от усыновления мальчика Малера, - вдруг сказал Хаус, уводя взгляд в сторону.
- Да? – с непонятной интонацией переспросил Уилсон.
- Как только узнала, что по ДНК-тесту он не может быть твоим сыном. Ей не ребёнок был нужен – ей ты был нужен.
И снова Уилсон отрицательно качнул головой:
- Я у неё был. И перестал быть. Понимаешь, Хаус, это, наверное, что-то во мне. Как наступать на одни грабли. Я схожусь с женщиной, которую, как мне кажется, люблю, и сначала всё прекрасно. Потом становится тягостно. Потом невыносимо. И кто-то из нас двоих не выдерживает – и уходит. Женщины меняются, а сценарий один, поэтому я и думаю, что дело во мне. Наверное, я просто не способен к длительным отношениям. Любовь как будто… выдыхается. Как шампанское, и в итоге остаётся кислятина.
Хаус потрясённо посмотрел на него:
- А тогда в душе… скажи мне, пожалуйста, что это было?
Уилсон дёрнул краем рта:
- Ты же сам определил: спермотоксикоз.
- У тебя, похоже, нервный тик начинается, - сказал Хаус. – Это от завышенных требований к окружающим. Между прочим, хоть я и не любитель так говорить, но я предупреждал ещё когда у вас всё это начиналось, что добром не кончится.
- Ты это всегда говоришь.
- И, заметь, ни разу не ошибся.
- Я люблю её.
- И об этом я тебе уже говорил. Ты любишь всех, у кого вторая половая хромосома тоже «икс». Возможно, чувство неполноценности из-за собственной ущербной хромосомы.
- Перестань. Ты прекрасно понимаешь, что на самом деле это не так. Я – не кобель.
- Да, ты не кобель. Было бы намного проще, будь ты кобелём. А так ты под всё пытаешься подвести нравственную базу – даже там, где она ну никак не лезет. Попробуй как-то попроще на это смотреть.
- Как в душе?
- Слушай, я ведь там не был. Ты что, просто повалил её на кафельный пол и…того?
- Не валил я её на пол.
- Чудак, я ведь не о соответствии вашей позы кама-сутре спрашиваю.
- Я вообще молчал.
- Ага, - озадаченно кивнул Хаус. – Только сопел. Как-то же ты вообще довёл дело… до пощёчины?
- Она принимала душ. Я выключил свет, в темноте пробрался к ней в кабинку и изнасиловал, - сказал Уилсон, глядя Хаусу прямо в глаза. – Я не лгу. Так и было.
Хаус сделал усилие, чтобы подавить удивление, но и то это ему не вполне удалось.
- То есть, она сопротивлялась? – уточнил он. – И ты ей выкручивал руки, и душил её, и может быть…
- Не может, - перебил Уилсон. – Я просто держал.
- Ага. Ты держал, а она вырывалась…
- Поначалу да.
- Поначалу… ясно.
- Что тебе ясно? – разозлился Уилсон.
- Что она тебя любит не только, как человека. Но дать тебе по морде силы она в себе всё-таки нашла. Забавно… И ещё. Она не злится. Это было видно, когда вы подкалывали друг друга на совещании. Она не злится и не обижается, но ты её задел.
- Я знаю, - Уилсон, наконец, отвёл взгляд.
- Но зато ты теперь не знаешь, чего хочешь. Тяжёлый случай…
- А вот и нет, - тихо проговорил Уилсон. – Я как раз отлично знаю, чего хочу. Я хочу жить на всю катушку, Хаус. Так, чтобы в ушах свистел ветер. Подробности уже не так существенны.
- Снова примеряешь на себя шкуру Кайла Кэллоуэя?
- К чёрту Кайла! Шкура Джеймса Уилсона, по крайней мере, натуральная.И это всегда лучше.
- Ну-ну. Гринпис с тобой бы не согласился… А вот я соглашусь. Хочешь, буду раз в неделю заманивать её в душ и гасить свет?
- Хочу. – Уилсон снова взглянул ему в глаза вызывающе.
- Ну, замётано, - легко согласился Хаус и протянул ему открытую ладонь.
Уилсон на миг замешкался, но всё-таки хлопнул по ней.
- Не снимай свитер, - ещё раз предупредил Хаус и ушёл на кухню. Он, собственно, тоже собирался просто переодеться и захватить пару бутербродов. В бутербродах, кстати, недостатка у них теперь не было – Уилсон следил за тем, чтобы лёгкий и полезный перекус был у обоих, так что пластиковый контейнер ждал ещё со вчерашнего дня. Хаус приоткрыл крышку с красноречивой надписью сильно заваленным вдево почерком левши: «No pickles, and it's cold now», понюхал на предмет свежести, удовлетворился результатом инспекции и сунул контейнер в сумку.

Вернувшись в зону «В» - они ещё по старой памяти зонировали помещения больницы, хотя после нескольких переделок и ремонтов границы сместились – Хаус, жуя бутерброд вместо полноценного завтрака, отправился на поиски Блавски. Следовало, конечно, пойти в кафетерий – он уже давно полноценно не ел, и даже желудок начинал побаливать – но в кафетерии было скучно без Уилсона и без возможности наносить короткие визиты в его тарелку, а Уилсона теперь заполучить можно было только между обходами.
Блавски нашлась в своём кабинете, но делом она занималась необычным – разложив на столе казённое махровое полотенце и накрыв его вафельным, гладила на нём электрическим утюгом мужскую серую с сизо-стальным отливом рубашку, явно новую, с иголочки, к которой должен был отлично подойти тоже новый узкий глубокого зелёного цвета галстук с изумрудной искрой, висящий тут же на спинке стула.
- Ага, - удовлетворённо сказал Хаус и привалился к дверному косяку, продолжая жевать.
Блавски обернулась через плечо, сверкнула кошачьими глазами:
- Чего «ага»? Что ты тут забыл, Всех Достающий Монстр Грегори?
- А ты не злишься, - с удовольствием констатировал он.
- А на что я должна злиться?
- Ну, он же тебе вроде с утра помыться толком не дал... Я бы злился. Хотя…
Утюг чуть не выпал из руки Ядвиги. Но она перехватила его, поставила на подставку и повернулась к Хаусу лицом, сделавшимся растерянным:
- Он… рассказал тебе?
- Уилсон, - сказал Хаус, - очень хреновый сундучок для тайн. У него недержание на это дело, имей в виду на будущее.
- Это у него от тебя секретов нет, - покачала головой Блавски. – Потому что вы вместе, извини за банальщину, прошли огонь, воду и медные трубы. Остальным он, надеюсь, не разболтает. И ты молчи. Слышишь, Хаус? Я тебя знаю. Ты можешь. Но ты молчи.
- Ладно, - покладисто кивнул он. – Но тогда ты мне объясни: вот это вот – то, что ты сейчас делаешь… Это что?
- А ничего… Маленький комплимент за удовольствие. За двойное удовольствие. В розовых тапочках он выглядел бесподобно. Без тебя ведь не обошлось. Нет?
- Розовые тапочки – просто шутка, - серьёзно сказал Хаус. – Дружеский прикол. То, что ты свистнула у него штаны – тоже шутка, хотя и со злинкой, но вот это, - он указал на всё ещё распростёртую на импровизированной гладильной доске рубашку, - уже на шутку не похоже.
- А на что это, по-твоему, похоже? – Блавски приподняла брови, как бы удивляясь, но Хауса этим не обманула.
- На инвестицию, - ответил он всё так же серьёзно. – Так что я возвращаюсь к нашему давнему разговору и к своей реплике, которую готов повторить: не делай этого.
- Ну а почему? – понизила голос Блавски, и от этого понижения в её словах парадоксально зазвучал вызов. – Он же сам первый начал – нет? Или это была не инвестиция? Он меня хочет. И, может быть, даже думает, что любит. Как и я. И что теперь, нам обоим продолжать делать вид, что этого нет? Такая возможность была. Он не справился. Все последующие попытки после этого выглядят глупо. Но это ещё не так важно. А ещё они выглядят лицемерно. Это уже важнее. Я ненавижу лицемерие. Ты, насколько я знаю, ненавидишь его ещё больше, а нам…мне советуешь? Ты совсем с головой раздружился, хромой?
- Так что ты хочешь делать? – спросил он снова, пропустив «хромого» мимо ушей, хотя в душе обрадовался, что она назвала его так. Это слово было маркой откровенности, так же, как и «рыжая».
- Пока просто погладить эту чёртову рубашку.
- Где ты её вообще взяла?
- Ограбила универмаг, - фыркнула она. - Сам-то как думаешь? Заказала в сетевом маркете. Со срочной доставкой. Только что принесли.
- А с его водолазкой что сделала?
- Прибью над кроватью, как шкуру убитого тигра.
- Галстук под свою масть подбирала, - заметил Хаус. – Не под его…
-Да, планирую пойти с ним под руку в своём зелёном платье. Ещё дурацкие вопросы будут?
- Будут дурацкие замечания, - сказал Хаус, глядя на неё очень внимательно. – У нас с Кадди график. Если будете у нас на квартире, чтобы нам не пересекаться.
- Будем в больничном душе. Всё?
- Всё. Разве что…
- Что?
Хаус вздохнул так, словно отчаялся уже привести у нужному финалу какое-то затянувшееся действо, но всё-таки решил уточнить – с сочувствием безнадежности:
- Ты его-то спросила?
- Спрошу. Когда он будет в этом галстуке. И, заметь себе, что фора у меня. Так что вряд ли он откажется.
- Подожди… - у Хауса даже рот приоткрылся. – Так ты что, нарочно не дала ему кончить? Чтобы подсекать удобнее? Ну, ты и… Ну, ты даёшь, Блавски!
- А он тебе и это слил? – ужаснулась она.
- Сам догадался. По его виду и твоему. Понятно, кто кого насколько удовлетворил. Чтобы отличить самодовольную сытую кошку от голодного помоечного кота не надо быть ветеринаром.
Ядвига поджала губы:
- Тебе никто не говорил, что ты скотина, Хаус?
- Мне с двенадцати лет только об этом и твердят. И, знаешь, я уже привык воспринимать это за признание моей правоты.
- Правильно твердят, - припечатал она. – А теперь пожелай мне удачи и вали отсюда.
- Удачи, Блавски, - послушно пробормотал он.

А ничего не подозревающий Уилсон как раз вёл обход в педиатрии. Это всегда занимало больше времени, чем в других отделениях – родители маленьких пациентов дотошнее, чем взрослые больные, выспрашивали обо всех нюансах состояния своих сыновей и дочурок, прислушивались к докладу врачей особенно внимательно, а Уилсон, когда речь шла о детях, уделял психопрофилактике едва ли не больше внимания, чем всё отделение Блавски. Он сам был онко-больным, он знал и изнутри, и снаружи это сосущее чувство робкой надежды и подступающей обречённости. Тем более в «двадцать девятом», где основное внимание уделялось исследовательским программам и диагностике сложных случаев, и где этот коктейль был особенной крепости.
- Дилли, тебя же предупреждали, что с утра будем делать исследование, и есть ничего нельзя. Откуда на тумбочке конфетные фантики?
- Я не ела, доктор Уилсон. Это Джек принёс для моей коллекции.
- Ты собираешь фантики?
- А ещё бейсбольные карточки и рождественские открытки.
- А кто такой Джек?
- Мой старший брат.
- Да? Он раньше не навещал тебя…
- Потому что он ездил играть в бейсбол во Флориду. Он только вчера приехал.
- Хорошо. Познакомишь меня с ним, ладно? А тут у нас что?
Девочка-кореянка Уилсону кажется не то знакомой, не то незнакомой, и он напрягает память.
- Соти Ким-Чи, - докладывает Мигель. -  Поступила утром из приёмного. Была миксома сердца, удалена с заплатой, сейчас развился миокардит, госпитализирована для обследования.
- Ах, миксома сердца… Та самая Соти… Но как же ты выросла! Привет, Соти. Как твоё сердце? Болит?
- Немножко… - отвечает шёпотом – ещё не освоилась.
В отличие от обитателя следующего отсека – афроамериканца Байкли. Дик-Сорвиголова поступил по поводу отторжения пересаженной в прошлом году почки после карциномы единственной. Другой он лишился ещё в дошкольном возрасте, случайно раненый при уличной разборке. Переведён на диализ, готовится к повторной трансплантации от одного из своих одиннадцати братьев. Их невероятно толстая и чёрная до гуталинового отлива мать цинично заявила, что, пусть, мол, доктора не беспокоятся, у неё найдётся ещё целая куча доноров, а будет мало – и ещё добавим. Уилсон возмутился таким отношением к собственным детям и собирался даже сигнализировать об этой семье в опеку, но Хаус запретил: «Ты идиот. При чём тут цинизм, она – разумная мать. С одной почкой люди живут, без почек – нет. Кому ты лучше сделаешь? Если в этой семье не дорожат личной собственностью на органы, то ещё девять трансплантатов у них в активе. Пусть забавляются». Уилсон сдался, только потребовал, чтобы донор был совершеннолетний. Подошёл мелкий уголовник Майк – третий по счёту в семье Байкли; старший, кстати, уже сидел. Но его ещё даже не начинали готовить – сначала нужно было подержать Сорвиголову на диализе и подлечить. Таким образом, дни его пребывания на стационарном режиме превратились в кошмар для всей больницы. Вот и сегодня он уже успел отличиться, до полусмерти напугав врача-педиатра где-то раздобытым опоссумом.
- Я тебя выпишу, - погрозил ему пальцем Уилсон.
- Что я сделал?
- Кто прятал опоссума под кроватью? Кто напугал доктора Чен?
- Я вас хотел напугать, - весело признался Дик.
- И тебе удалось. Доктор Чен визжала так, что я напугался. Честное слово, Дикки, ещё одна такая выходка, я перевожу тебя на хронический диализ и выписываю. Это переходит все границы. Опоссум – додумался же! Где ты его только взял?
- Робби принёс.
- М-да. Разные вещи приносят братья, - глубокомысленно заметил Мигель. – Кому-то фантики, а кому-то и опоссумов.
Но Уилсон уже отвлёкся – в конце-концов, у Байкли всё шло нормально.
А вот последний пациент педиатрии не радовал – ему третий раз меняли схему, стараясь добиться если не регресса, то хотя бы устойчивого сохранения размеров рака головки поджелудочной железы, чтобы можно было провести радикальную резекцию, и на последнюю, самую многообещающую, он ответил многократной рвотой.
- Ну, как ты, Макс? – невольно понизил голос Уилсон. – Всё ещё тошнит?
- После метоклопрамида лучше, - прохрипел подросток, зажимая рот ладонью и усиленно дыша носом.
- Загрузить, - велел Уилсон. – И пост к нему. Врачебный – не сестринский. Рагмара, лучше всего ты.
- Хорошо, - покладисто кивнула Рагмара.
- С утра КТ, и если хоть какой-то эффект, Корвин сразу берёт на стол.
- Корвин? – обиженно удивилась Колерник.
- Да, Корвин, - тоном «и нечего тут рассуждать» отрезал Уилсон.
- Доктор Уилсон, сколько ещё нужно, чтобы подготовить Байкли? – страдальчески спросила Ней.
- С неделю, Ней, с неделю. Уж потерпите. В конце концов, он – просто озорной мальчишка, который очень тяжело болен.
- Утешайтесь тем, - добавил Мигель, - что ещё с неделю сюда не положат его брата. Всё какой-то профит.
Сестра протянула на подпись протокол обхода и листы назначений. Уилсон подмахнул, не глядя, потому что увидел в конце коридора, как из дверей его кабинета выскользнула Ядвига Блавски.
- Перерыв на пятнадцать минут, - сказал он Колерник и Ней. - Потом пойдём в психиатрию. Я сейчас. – и устремился к своему кабинету, готовый ко всему.
На дверце шкафа на вешалке висели его джинсы и новая мужская рубашка, через плечо которой был перекинут насыщенно-зелёный галстук. Туфли с вложенными внутрь носками аккуратно стояли под вешалкой. Они даже были вычищены.
- Гм…- вслух сказал Уилсон и пощупал рубашку, словно боялся, что имеет дело с нематериальной иллюзией. Рубашка никуда не делась. А в нагрудном кармане отчётливо шелестнуло. Записка?
Уилсон поспешно развернул вырванный из блокнота листок. На нём было; «При случае можем повторить» - и больше ничего. Он задумчиво прижал листок к губам. От бумаги пахло духами Блавски.

Он даже вынужден был немного побороться с собой, чтобы начать запланированный обход в психиатрии. Но Блавски, разве что чуть расширила глаза от удивления при виде его свитера – и всё. Даже больных докладывал другой врач, да и было их немного – всего пятеро. Ребёнок шести лет с пониженным интеллектом из неблагополучной семьи в бедном квартале. Он ответил на схему лечения пограничным психозом, но поскольку лечение получал по поводу одного из самых агрессивных раков лёгких, прерывать его тоже было нельзя – с ним приходилось балансировать на грани, и, слава Богу, Блавски успешно с этим справлялась. Другой пациент – пациентка – легла по направлению Сё-Мина с хореей Гентингтона. У неё по-настоящему психической патологии и не было – только агрессивность и дурной характер, но Блавски разрешила перевод, поскольку определённым запасом успокоительных отделение располагало, а наплыва пациентов особо не было. Да и Тринадцать было полезно понаблюдать процесс лечения – получалось-то у Сё-Мина пока неплохо. Третья – девочка с опухолью мозга – слышала голоса, но остаточной критикой понимала, что голоса несуществующие.
- О чём они с тобой говорят? –спросил Уилсон. – Пугают? Угрожают?
- Нет. Они мне истории рассказывают. И ещё говорят, что когда меня прооперируют, они исчезнут, но чтобы я не жалела и всё равно оперировалась.
- Какие сознательные голоса… Колерник, начинайте её готовить. Если всё будет нормально, в пятницу сделаем. Пусть вам Тауб ассистирует на голове – у него опыт, другой ассистент будет нейрохирург из «ПП», и можете эксплуатировать его по полной – всё равно операция ваша. С Кадди всё это уже оговорено. Если будет недостаточно, возьмёте в помощь Чейза. На наркозе – Сабини.
- Хорошо, - кивнула Колерник, что-то помечая себе в блокноте.
- Да! Пацинтке Сё-Мина без согласования с ним ничего не назначать. Звоните ему в любое время, если что. Кто вновь поступил?
- Из прежних. Он был под наблюдением монитора, браслет номер семь, зафиксирована тахикардия, скачки давления. Как показала проверка, попросту напился.
- И что, это – повод для госпитализации? Нет, я тоже считаю, что пить после трансплантации почки – показатель повреждения мозга, но…
- Его сначала привезли в приёмное, - объяснил куратор. - Так он стал ловить фиолетовых скорпионов на одеяле. Пришлось привязать. Будем извлекать трансплантат и переводить на хронический диализ. Когда вы его сможете взять, Колерник?
- От вас зависит. Как только скорпионов переловите.
- Всё-таки досадно, - заметил вслух снова незаметно примкнувший к обходу Мигель. – И почка прижилась, и вот так он ей распорядился.
- Лучше надо анамнез собирать на трансплантацию, - хмуро сказал Уилсон. – Алкоголизм – противопоказание.
- Алкоголизма не было. А в душу к каждому не залезешь. Твой Харт, между прочим, тоже в этом смысле не святой, - заметила Блавски. – Просто у него до скорпионов дело не дошло.
- Харт? – Уилсон резко повернулся к ней. – Что там такое с Хартом?
- От него пахло спиртным. Девочка-медсестра отметила в карте.
- Не может быть. Ей показалось.
- Ну да, точно. Как тебе когда-то показалось, что у него встало сердце. Просто он плевать хотел на все наши старания и на себя - тоже. И Хаус был прав, когда не хотел его брать. Вообще, на твоём месте я бы больше доверяла интуиции Хауса, чем обещаниям наших голливудских звёзд.
- Поговорю с ним, - ещё мрачнее пообещал Уилсон, и не совсем понятно было, с Хартом или Хаусом он планирует поговорить. – Этого энтомолога поневоле смотреть я не пойду – нечего там смотреть. Ещё один поступивший, правильно?
- Поступившая, - поправила Блавски. – Женщина. Перенесла рак матки, прооперирована несколько лет назад – расширенная резекция, чувствует себя беременной, собирается рожать. Тоже была трансплантация почки.
- Почку и хрусталик пересаживают чаще всего, - сказал Мигель. – И рак почки – не редкость. Окулист нас консультирует, а нефролога так и нет. Старлинг курирует наших, но неохотно – у него своей работы полно. Нужен свой.
- У доктора Хауса же вроде сертификат нефролога, - припомнила Ней.
- Был когда-то. Сколько лет он не подтверждал квалификацию?
- А разве для него большой труд подтвердить?
- Ну, это как сказать, - хмыкнул Уилсон. -  Если с учётом учебных часов…
- А если стажировка в «ПП», кто-то всерьёз станет учитывать эти часы?
- Ладно, подумаем, - буркнул Уилсон. – Для начала самого бы Хауса спросить. Давайте посмотрим вашу псевдобеременную. Что там на УЗИ?
- А что там может быть? Спаечный процесс в малом тазу.
Женщина лежала на спине с абсолютно умиротворённым видом.
- Доктор, - увидев Уилсона, она, очевидно, вообразила, что это какое-то новое свтило в области акушерства. – Скажите, когда мне срок. Я уже не могу его носить – это слонёнок какой-то,а не ребёнок.
Впалый живот её, по-видимому, не смущал.
- Дайте-ка мне вас осмотреть. – Уилсон присел рядом. – Почему вы думаете, что плод крупный? – он словно бы принял её игру.
- Да вы что, смеётесь, что ли, доктор! Сами не видите, какое пузо? – она засмеялась.
- Наверное мешает наклоняться?
- Конечно. Ужасно мешает. И поясницу тянет. Думаю, у меня уже тренировочные схватки.
- Вот как? У вас ведь уже есть дети? – уточнил Уилсон.
- Двое – мальчик и девочка.
- Ну, хорошо. Мы посоветуемся с коллегами, как вам лучше помочь, - он нарочно избегал чётких формулировок, словно старался не разрушить её иллюзию. А, поднявшись, поманил всех за собой в коридор.
- Женщина чувствует себя беременной, - заговорил он там, понижая голос, чтобы нельзя было услышать из палаты. – Почему?
- Потому что у неё психоз, - хмыкнул Мигель.
- Не только. Она же всё вам объяснила: она чувствует боль в пояснице, тяжесть, ей трудно наклоняться… А что с кровью?
- Немного повышены лейкоциты, немного снижен гемоглобин – ничего особенного.
- Визуализируйте забрюшинное пространство, - велел Уилсон. – Я почти уверен, что это рецидив рака. И далеко зашедший.
Куратор переменился в лице.
- Плохо, - упрекнул его Уилсон. – Была операция. Это – первое, о чём следовало подумать. Сейчас она только поступила, вашей вины в затягивании сроков нет, но будь она ваша прежде, вы бы убили её. Делайте визуализацию. Колерник, будьте там тоже, проконсультируйте её в отношении резектабельности. Как только получите результат, сразу сообщите.
Он вышел из психиатрии слегка подавленный, как всегда с ним бывало, когда он находил рак там, где не ожидал, и был уже на середине пути в интенсивную терапию, как его нагнала бросившая своё отделение на произвол куратора Блавски:
- Ты что, расстроился? – спросила она так, словно между ними ничего не было или, вернее, как раз всё было, но настолько часто и просто, чтобы перестать обращать на это внимание.
- А что, не должен был? – спросил он не слишком дружелюбно. – Женщина поступила с состоянием, ничем её жизни не угрожающим, а тут…
- Она поступила с рецидивом рака, просто никто об этом не подумал, - возразила Блавски. – Что бы ни говорили сторонники теории материальности мысли, материя первична, что ты о ней ни думай. Так что невыявленный рак – тоже рак, только не выявленный.
- Ты стала рассуждать, как Марта, - проговорил Уилсон, сам удивлённый этим.
- А что, Марта рассуждает как-то по-особенному?
- Она рассуждает так, что это снимает вину.
- Ну, знаешь… Чувствовать себя виноватым за правильно поставленный диагноз, кроме тебя, ещё никто не додумался, - фыркнула Блавски.
Уилсон пожал плечами. Он словно бы хотел поскорее ускользнуть, хотя на самом деле внутри трепетал, ожидая развития событий – ему было понятно, что Блавски не просто так окликнула его и не ради разговора о диагнозе рецидива рака. Обладая определённым талантом к эмпатии, он вполне себе проецировал душевное состояние в обе стороны, поэтому даже не знал - ощущал, что и Блавски должна чувствовать такое же разъедающее нетерпение недосказанности. А ещё у него вполне хватало чуйки понять, что сам его вид провоцирует её – из-за свитера с пандой-мотоциклистом. И из-за джинсов, потому что он надел те джинсы, которые она вернула ему. Не подаренную рубашку с подаренным галстуком – свои джинсы, и это могло бы быть воспринято, как вызов, если бы не свитер. Но свитер он чуть не снял, снимать его запретил Хаус – и что же тогда получается? Хаус снова манипулирует ими обоими – и им, и Блавски? Но джинсы он надел сам – свои, да, однако выстиранные ею, пусть и в стиральном автомате прачечной.
А самое плохое, что даже задай она прямой вопрос, у него вряд ли найдётся чёткий ответ.
- Я тоже сначала хотела всё спустить на тормозах, - показав себя эмпатом не худшим, решила взять быка за рога Блавски. – Но теперь я хочу понять, что это было, потому что мне ведь тоже надо принимать какие-то решения, - она посмотрела выжидающе, но Уилсон промолчал. А что он мог ответить? Только лицу сделалось горячо, и по этому жжению он догадался, что покраснел, как свёкла.
- Что «это» ? – попытался он ещё повалять дурака, но Блавски его жалкую попытку пресекла на-раз.
- То, что ты вытворял в душе, - прямо заявила она, прожигая его своими кошачьими глазами насквозь, а он и так пылал. – Я хочу знать: ты так изголодался, что тебе было всё равно, что там шевелится, или это всё персонально мне предназначалось? Только не ври. Если уж тебя срывает с катушек, и срывает на мне, хочу знать всё точно.
- Хочешь знать всё точно… - повторил Уилсон, чувствуя, как тепло на его щеках тает, уступая место холоду. – А с чего ты взяла, что и я хочу, чтобы ты знала всё точно? Я, может быть, как раз и не хочу ничего подобного  - не допускаешь?
- Не допускаю, - покачала головой Блавски. – Уж настолько-то я тебя знаю. Ты ни есть, ни спать не сможешь, пока не обговоришь всё это со всех сторон. Пощади уже Хауса – ему, наверное, осточертело быть твоей отдушиной для рефлексий. Обсуди со мной. Тем более, это и продуктивнее.
- Продуктивнее… в каком смысле? – спросил он, щурясь, чтобы ей было меньше заметно, как его правый глаз совсем уехал к переносице.
- А ты мою записку получил? – спросила она.
- Да. Отличная рубашка. Спасибо.
- Ты мою записку получил?
- И галстук – тоже. Оригинальный такой цвет…
- Я тебя сейчас ударю, - сказала она.
- Здесь, в больничном коридоре? Публично ударишь?
- Не здесь, - сказала она, многозначительно сыграв вверх-вниз бровями и вдруг с силой, совершенно не женской, схватила его за грудки и принялась теснить к открытой двери бельевого склада. Настолько резко, что Уилсон судорожно вцепился в её плечи, чтобы не упасть, и в таком виде они оба и ввалились в царство простыней и наволочек.
Хорошо ещё, что Ней там не было. А сложенные стопкой на низкой широкой полке одеяла были, и Блавски последним усилием толкнула Уилсона на эти одеяла. Он упал навзничь, а она осталась стоять над ним с выражением лица таким неоднозначным, что ему сделалось жутковато. Поэтому он лежал и молча смотрел на неё снизу вверх, опасаясь открывать рот.
- Боюсь, я тебе кое-что задолжала, - деревянным голосом сказала Блавски. Шагнула к двери и повернула ключ в замке.
- А если кто-то придёт? – осторожно спросил он, так и не делая попыток ни подняться, ни даже шевельнуться.
- Как же он придёт – ты же видел, я заперла дверь.
- И… что теперь?
- Теперь ты заткнёшься хоть раз в жизни, - сказала она, угрожающе приближаясь…

Он, кажется, всё время помнил, что они в больнице, что они – на бельевом складе, куда могут в любую минуту попытаться войти. Ядвига чувствовала этот прогибающийся, но не поддающийся щит. Даже когда она в отместку за душ попыталась щекотать его, он просто уткнулся ей лбом в плечо, содрогаясь от беззвучного смеха. Тогда она дотянулась языком до его ушной раковины, зная за ним определённую слабость, и он судорожно всхлипнул, но опять шёпотом.
Он не пытался отстраниться, убрать от себя её руки – вообще не сопротивлялся, предоставляя ей делать с ним, что угодно. Будь она сторонницей садо-мазохизма, ей и то было бы, где разгуляться. Она запустила руки под его новую рубашку и под футболку, крутила и тёрла соски, поглаживала, перебирала пальцами рёбра, забиралась в подмышки, поцарапывая там нежно, но быстро – так, что он начинал задыхаться, потом проводила вдоль позвоночника до самого низа и там, внизу, задерживалась, рисуя пальцем по его коже мелкие круги. Он на всё сильно, отчётливо реагировал, вздрагивая, коротко вздыхая, ёжась, но практически беззвучно. Даже когда она забралась ему в пах, одной рукой потирая и поглаживая, а другой щекоча, он только поджал пальцы на ногах. А ей хотелось заставить его забыть о том, где он находится, застонать в голос, может быть, даже закричать. Чувство, которое она сейчас испытывала к нему, было токсичным и азартным и, не в силах ему противостоять, она всё настойчивее ласкала его, змеёй шипя ему на ухо:
- Я не люблю тебя, слышишь? Не люблю тебя!
- Слава Богу, - задыхаясь, таким же горячим шёпотом откликнулся он. – Когда ты меня любила, всё было гораздо сложнее.
- Никогда я тебя не любила! – с силой выдохнула она и вцепилась в него губами, словно стараясь высосать кровь через кожу, делая ему больно и нестерпимо, но при этом пальцами отвлекая от этой боли, пока не довела до иссупления – так, что его всего трясло, дыхание билось короткими толчками-всхлипами, лицо исказила гримаса страдания, надломив густые брови и растянув губы в насильственной сардонической улыбке, а на ресницах плотно зажмуренных глаз выступила влажная роса.
- Не могу понять, ты плачешь или смеёшься? – спросила она, приостанавливаясь и давая ему передохнуть.
- Сам не могу понять, - сдавленно ответил он, царапая одеяло невольно сжимающимися в кулаки и снова разжимающимися пальцами.
- Не люблю тебя, - повторила Блавски, всем своим поведением и тоном противореча этим словам. Её натиск слабел, она уже не терзала, а нежила его, уже никуда не спеша, успокаиваясь сама и успокаивая его. И добилась того, чего не могла добиться натиском – он стал, наконец, поскуливать, всё дольше и громче по мере того, как подходил к концу, но за какие-то несколько мгновений до его разрядки она всё прекратила и слегка отодвинулась, разглядывая его, лежащего навзничь, полуголого, растерзанного, покорного, умирающего от нетерпения, но ничего не требующего и готового, в принципе, принять от неё всё, что угодно. И в таком виде он… он был безумно сексапилен. Словно само искушение, на которое она велась, одновременно ненавидя себя за это и тут же оправдывая себя.
И тогда, коротко вздохнув, она сама приняла его – с ещё большей лёгкостью и естественностью, чем утром. Её положение позволяло ей доминировать – она и доминировала, двигаясь так, как ей хотелось, пока не почувствовала предел его терпения. «Всё, - подумала она. – Я больше ничего не могу контролировать – он уже кончает, и всё остальное кончается тоже».
И в этот миг он закричал.

Тауб как раз закончил давать Харту последние наставления, а Орли получил рецепт препаратов для амбулаторного приёма, и можно было идти.
- Завтра в это же время последняя капельница, - напомнил ему Тауб. – Если будут какие-то проблемы, звоните, а впрочем, никаких проблем быть не должно.
- И когда мы сможем уехать? – осторожно уточнил Орли.
- Ну, если всё будет хорошо, послезавтра и сможете. Только не забывайте, мистер Харт, что вы снова в проекте. Сломается браслет, потеряется, отключится – первым делом звонок на пульт. Это – заповедь, которую вы должны соблюдать неукоснительно, если не хотите быть ввергнутым в огненную геенну, где вас вечность будут снимать в чик-флике в роли отвергнутого любовника. Сопливая такая роль, с рефлексиями – знаете?
Орли засмеялся.
- А вы жестоки, - трагическим голосом произнёс Харт и картинно прикрыл глаза тыльной стороной кисти.
- Брось, - нетерпеливо потянул его за рукав Орли. – Идём. Спасибо вам за всё, доктор.
- Дежурная фраза, - заметил Харт вполголоса.
- Совершенно верно. Дежурные фразы и служат для выражения обыкновенных эмоций. Благодарность пациента врачу – обыкновенная эмоция, для её выражения не нужно придумывать каких-то специальных реплик. Просто «спасибо». Отличное слово, как нельзя более подходит к случаю.
- Не болейте, - кивнул Тауб и с улыбкой добавил: - Тоже, собственно, дежурная фраза.
Теперь засмеялся Харт, и уже он нетерпеливо потянул Орли к двери.
Они направились к выходу с тем чувством приподнятости, которое всегда испытывают пациенты, выписывающиеся из больницы, даже если им оказали всего лишь паллиативную помощь – ничего больше. Чувством освобождения и определённого обновления.
- Свобода! – провозгласил Леон, останавливаясь на больничном крыльце. – Столько неба и солнца, и всё только наше!
- Откуда? – не узнал Орли.
- Ниоткуда. Сам придумал только что. Поедем в гостиницу или закатим пир горой?
- Можно и пир, - рассудительно проговорил Орли, - Но, во-первых, я ещё на амбулаторном режиме, во-вторых, тебе нельзя спиртное, а в-третьих…
- А в-третьих, у меня есть повод, - сказал Харт. – Хаус подогнал с утра пораньше. Они пересмотрели мои анализы и всякие клетки. Болезнь, как у брата, у меня не подтвердилась, а значит, они меня смогут лечить высокими дозами своих отрав до возможно полного выздоровления. Слышишь, Джим? До возможно полного выздоровления. Круто, а? Но это только если я буду пай-мальчиком. Поэтому и браслет снова навесили.
Орли обнял его за плечи одной рукой – ему, более высокому, было это удобно сделать, но он всегда стеснялся этого на людях, а тут стоял у всех на виду на залитом солнцем больничном крыльце и беззастенчиво обнимал Харта, как брата. Младшего брата.
- Знаешь, - сказал он. – Будь покоен, уж я постараюсь, чтобы ты был пай-мальчиком. И ещё вот что… Давай пока не позвоним Бичу, а? Подарим себе послезавтра ещё один свободный день. Ты согласен?

- Ты оторвала мне пуговицу, - сказал Уилсон, застёгивая рубашку и заправляя её под ремень. – Это, знаешь ли, темперамент.
Он сонно улыбался, и Блавски вспомнила, что после хорошего секса его всегда неудержимо клонит в сон.
- Спать хочешь? – мягко спросила она. – Пойдём ко мне в отдел – ты подремлешь, я тебе пуговицу пришью.
- А потом что? – спросил он, имея в виду явно гораздо большее, чем распорядок дня.
- Не знаю. Мне было хорошо.
- Мне тоже. Но это так всегда бывает: сначала хорошо, а потом плохо.
- Тогда у нас единственный шанс. – сказала она и серьёзно и пристально посмотрела ему в глаза.
- Какой? – спросил он, и его непослушный правый глаз предсказуемо поплыл к переносице. Даже операция на мозге этого не изменила.
- Избежать «потом», пусть всегда будет «сначала».
- А-а, - протянул он понимающе. – Тогда не надо пуговицы, и к тебе я не пойду. Потому что это уже «потом» и есть. И… не говори никому.
- Ладно, - удивлённо откликнулась она, сначала немного задетая, а потом вдруг почувствовавшая, что он прав. – Только мы вот сейчас выйдем, а там стоит толпа и аплодирует, а?
- С чего бы? – немного испугался он.
- А ты себя не слышал?
- Нет, я вообще-то тебя слушал.
- А что меня слушать? Я молча наслаждалась.
- Да ну? – снова улыбнулся он.
- Но ты всё равно первый начал.
- Конечно. Ты щекоталась.
- А ты в душе щекотался.
- Там не слышно. Там вода текла.
- А ты… - начала она, но замолчала и вдруг, потянувшись, поцеловала его в губы. Он ответил, и они чуть не пошли на второй заход, но Блавски оторвалась первой и слегка толкнула его:
- Иди. Выйдем по одному, как шпионы после тайной встречи, - и видя, что он опасливо косится на дверь, добавила. – Иди-иди, не жить же нам теперь на бельевом складе.
Уилсон вздохнул и решился – повернул ключ в замке.
А на стуле у самой двери неподвижно сидел невозмутимый, уже хорошо за пятьдесят, человек с сильной проседью, в потёртом пиджаке и видавших виды джинсах, вытянув длинные ноги в кроссовках «найк», и, сдвинув очки от дальнозоркости на кончик носа, читал газету.
Уилсон, почти как в душе, обессилено прислонился к стене:
- Что ты здесь делаешь?
- Проверяю билеты, - так же невозмутимо откликнулся Хаус. – Слежу, чтобы посторонние не проникли в зрительный зал, не заплатив.

- Ты же всё слышал, да? – спросил Уилсон, помолчав.
- А то… - насмешливо согласился Хаус.
Уилсон потёрся о холодную стену затылком. Ему хотелось, чтобы Хаус сказал что-то ещё, как-нибудь выразил своё отношение к услышанному, хотелось узнать реакцию Хауса на такое немаловажное событие, как секс между ним и Блавски – на этот раз по инициативе Блавски, что ещё важнее, но он не решался спросить. Да и не мог, честно говоря, придумать формулировки вопроса, кроме глупого: «и как тебе?»
Хаус потянулся за прислоненной к стене тростью, сложил газету и поднялся:
- Пойдём. Ты же не хочешь, чтобы она оставалась на бельевом складе всю свою жизнь. Отличная рубашка, кстати. У неё вкус лучше, чем у тебя… Пуговицу-то не потерял? Такие не вдруг найдёшь.
Уилсон достал пуговицу из кармана – показал на открытой ладони.
- Я теперь, по идее, должен её на груди носить, как орден. – сказал он, растерянно колеблясь между насмешливостью и смущением.
Они уже шли в сторону эскалатора.
- А мы домой? – спросил Уилсон.
- Я думаю, тебе в душ надо, - сказал Хаус. – Просто помыться. Если ты не забыл, для чего вообще нужен душ.
- Я не забыл, для чего нужен душ, - тихо сказал Уилсон. – Только, боюсь, я уже не помню, для чего нужны отношения…
Хаус, по обыкновению шагавший, не смотря на хромоту, стремительно и резко, при этих словах остановился, как на стенку налетел.
- Ты что, - спросил он каким-то странным тоном, -  не кончил, что ли?
Уилсон густо покраснел:
- Это не при чём. Это вообще совсем другое дело.
- Серьёзно? – теперь Хаус повернулся к нему лицом и посмотрел в глаза пристально и испытующе. Уилсон взгляда не отвёл, только глаз снова предательски уехал со своего места, рассинхронизировавшись со своей парой. Хаус подумал вдруг, что этот стремящийся к автономии глаз в чём-то очень дотошно и карикатурно повторяет своего владельца – как бы прям и пристальнен ни был взгляд, всё равно этот полуслепой с детства и лишь частично подправленный злополучный глаз так и норовит скосить в сторону, словно, как и сам Уилсон, опасается обмануться не в полутонах, а в чём-то важном, в самом существенном,и чем прямее взгляд, тем отчаяннее. Ему – уже в который раз за последние несчастные годы то отступающей, то вновь приступающей вплотную смертельной болезни – сделалось жалко Уилсона. Но не унизительной жалостью презрения, а, скорее, жалостью нежной, с которой хочется беречь и защищать. Раньше он почти не знал такого чувства, не испытывал его даже к Стейси – может, старость подкрадывается?
- Знаешь что, - мягко и с какой-то особенной доверительностью посоветовал он. – Не строй ты планов на завтра-послезавтра. Отдавайся ощущениям, когда тебе хорошо – и всё. Сибаритствуй. Ты этого совсем не умеешь – так учись.
- У тебя учиться, что ли? – буркнул Уилсон, свекольный цвет физиономии которого малость сошёл, сменяясь естественной краской.
- Можешь и у меня. А можешь и другой пример для подражания найти – вон хоть тот же Харт. Не успели его вытянуть с того света, не успели ему креатинин вернуть в приемлемые пределы, а он уже прибухивает.
- Подожди. – последнее замечание направило мысли Уилсона в другое русло, и он нахмурился. – Так это правда? Мне уже сказали сегодня, что он принимал алкоголь. Неужели же это будет…
- Да всё с ним нормально будет, - перебил Хаус и отмахнулся кистью руки. – Они ушли с Орли и выглядели счастливыми. Надо полагать, все недоразумения улажены, и если так пойдёт – а так и пойдёт, скорее всего – Орли будет для него самым лучшим телохранителем – можно было вместо браслета на Орли маячок поставить.
- А ты всё-таки ревнуешь Орли, - прозорливо, но осторожно, заметил Уилсон.
- Не мели вздор, - резковато оборвал его Хаус. – Зачем мне Орли, когда ты рядом?
И Уилсон от этого неожиданного признания задохнулся и не нашёлся с ответом. А Хаус, вдруг хлопнув себя по лбу, снова развернул уже изрядно помятую газету:
- Я же тебе не показал. Гляди, какая тут красота, - он повернул листок так, чтобы Уилсон мог прочесть крупный кричащий заголовок: «Скандал в Истбрук-Фармасьютиклз».
- Да ну! – он чуть не выхватил газету у Хауса, уже по его лицу догадавшись, о чём будет статья.
- Точно, - подтвердил Хаус со смаком. – Наш африканский слон сдулся. Совет директоров «выразил недоверие» и «потребовал объяснений». Он, конечно, вывернется, а нет – откупится, но, боже мой, до чего приятно!

Через два дня улетали в свой Лос-Анджелес Харт и Орли. Все эти два дня Бич бомбардировал их звонками и сообщениями – поджимало драгоценное съёмочное время. Он уже отснял все мыслимые и немыслимые эпизоды с второстепенными персонажами, студии грозил простой. И совестливый Орли убедил Тауба окончательно выписать его, обещая не только скрупулёзно выполнять все рекомендации, но и следить, чтобы их так же скрупулёзно выполнят Харт.
Перед рейсом они зашли в больницу попрощаться. Надежда на полное выздоровление Харта – правда, прямолинейный Хаус сразу посоветовал им не путать с выздоровлением стойкую ремиссию – воодушевила и преобразила обоих. Они снова могли строить планы на отдалённое будущее – и в отношении работы, и в отношении самих себя, и, судя по всему, планы эти были самыми радужными – так, что даже Орли, кажется, окончательно оправился от своей утраты и смотрел на мир, как в первые дни первого своего появления в больнице – со спокойной доброжелательностью и интересом ко всему вокруг. И снова в приёмном под его пальцами ожил рояль, и его чуть хрипловатый «блюзовый» баритон запел «Удивительный мир». Похоже, эта песня сделалась визитной карточкой Орли.
- Ребята, - насмешливо спросил, встретив их в коридоре и высоко задирая голову, маленький Корвин. – Вы проставляться-то будете?
Харт и Орли – оба выше шести футов, а Орли – так на целую четверть – возвышались над ним, как две колонны. Шикарные, между прочим, колонны: Орли – в светло-сером, классическом, однотонном, и только галстук светлый кобальт – под цвет глаз, с гладко отполированной ореховой тростью; Леон – в полуспортивной мягкой замше, по всей видимости, искусственного происхождения, но зато совершенно естественного оттенка молочной тянучки – настолько точного, что его хотелось лизнуть.
- Нам же нельзяя, доктор Корвин, - с улыбкой сказал Орли. – Запрет на алкоголь. Полный.
Харт рассмеялся.
- Я зайду к Хаусу, - мягко полувопросительно произнёс Орли, когда Корвин оставил их в покое и засеменил куда-то по своим хирургическим делам. Это означало «не ходи со мной», и Харт это прекрасно понял.
- Валяй, - легко разрешил он. – А я перекинусь парой слов с Уилсоном.
Это было сказано не без лукавства, не без лёгкой подначки – они оба слегка ревновали друг друга к своим «врачам», как и те, видя в них своё перекрёстное отражение. И если в случае Леона внешность только приблизительно сходилась с Уилсоном, да и на Хауса по натуре он походил не слишком, то Орли и по характеру был почти точной копией Джеймса, и по внешности казался Хаусу братом-близнецом – рост, сложение, цвет и фактура волос, тип лица, даже черты лица, такие же прозрачно–синие глаза, как у прототипа Билдинга, длинные гибкие пальцы, даже голос походил на голос Хауса настолько, словно один из них был дублёром другого и старался максимально точно копировать оригинал. Харта это и забавляло, и несколько удивляло, Орли же казалось вполне себе допустимым совпадением.
- Мой отец – врач – много лет работал с Патриком Стептоу до его встречи с Эдвардсом, - ещё в гостинице сказал он Леону. – Думаю, на свете добрых два десятка моих клонов. И что теперь? Это важно? Люди, если верить Дарвину, вообще все родственники по первой пра-пра-обезьяне.

- Валяй, - разрешил Харт и отправился искать Уилсона.
Поиски оказались несложными: Уилсон очень воодушевлённо работал в своём кабинете, листая на экране ноутбука какие-то снимки, сверяя их между собой и что-то подсчитывая. Странно, но он тоже пребывал в явно приподнятом настроении.
- Операбельно! – сказал он, не оборачиваясь, едва Харт приоткрыл дверь, как будто подразумевалось, что тот понимает, о чём идёт речь. Или, может быть, он спутал его с кем-то из сотрудников - спиной ведь сидел? Но тут Уилсон повернулся - Леон, между прочим, увидел под его незапахнутым халатом свитер с мечтательной пандой-мотоциклистом, провожающей взглядом бабочку – и улыбнулся ему.
- Представляешь, она осумкована и операбельна. – повторил он снова – на этот раз точно ему, Леону. – Я даже не надеялся, прикидывал, какую химию начать, а мы сможем просто её вырезать. Колерник сможет просто вырезать. Радикально.
- Ночью наш рейс, - сказал Леон. – Мы улетаем.
Уилсон слегка потускнел, но только чуть-чуть – операбельность чьей-то опухоли явно перевешивала лёгкую печаль расставания.
- Мы ведь ещё увидимся. – сказал он. – Ты же всё равно скоро прилетишь на контрольное обследование.
- Прилечу в межсезонье. Раньше Бич меня живым не выпустит, - он покрутил на запястье свой датчик-браслет, к которому пришлось заново привыкать.
- Ты что? Неудобно? Давит? – обеспокоился Уилсон.
- Нет. Джим…- Тон Харта вдруг изменился, сделался непривычно серьёзным. – Я ещё раз хочу извиниться за ту выходку с браслетом. Я, правда, не подумал, что за меня будут переживать – мне тогда казалось, что я безразличен всем, да я сам себе на какое-то время сделался безразличен…
- А теперь? – мягко спросил Уилсон. Он поднялся и встал напротив Харта – ростом точь-в-точь и глаза в глаза.
- О, нет! – с чувством сказал Харт. – Теперь уже нет.
- Потому что ты выяснил отношения с Орли?
- Потому что… Мне уже хорошо за сорок – знаешь? – заговорил он вдруг, как будто меняя тему, но на самом деле нет. – Это много.
- Знаю, - кивнул Уилсон. – Мне – больше.
Леон лёгким движением брови показал, что услышал и принял во внимание его реплику, но сам продолжал, не прерываясь:
- И ещё несколько лет назад я думать не думал, что буду способен на по-настоящему сильные чувства – было во мне что-то вроде байронической гнильцы, такое, знаешь, высокомерное утомление. Цинизм. Как я сейчас понимаю, сопливый. С женщинами, с мужчинами держал себя с прохладцей снисхождения к земному. Хотя, по-сути, ни черта звёздного во мне и не было, и нет. И сейчас ещё кое-что осталось – держу пари, ты в Ванкувере это чувствовал, только виду не подавал.
- Ну, если бы я виду не подавал, откуда бы ты узнал, что я чувствую? – резонно заметил Уилсон, входя в привычную роль жилетки.
- А помнишь, когда я напросился к тебе … помнишь?
- Помню.
- А ты меня окоротил тогда – помнишь?
- Я не окоротил, я…
- Мне просто хотелось выкинуть фортель. И ты подходил.
- Да я понял. Поэтому и…
- Ну так вот и с Орли мне поначалу хотелось просто выкинуть фортель.
- Это я тоже понял, - серьёзно сказал Уилсон.
- Вот, - словно бы даже обрадовался Харт. - И Орли понял. Но не окоротил а ждал, когда я пойму. Терпеливо ждал, хотя сам был на грани. И теперь, когда я понял, я заодно ещё и понял, какой он.
- Святой?
- Не смейся!
- Я не смеюсь. Просто пытаюсь тебя понять.
- Он не святой. Но он…Богом мне послан, - выпалил вдруг Леон, и сам застеснялся своих слов – деланно засмеялся.
- Я знаю, - спокойно сказал Уилсон. – Мне есть, с чем сравнивать. Хаус точно так же послан мне Богом. Мы с ним впервые встретились в Новом Орлеане на медицинской конференции. И точно так же это было с первого взгляда, как пробой. И точно так же я не понимал этого очень долго.

- Козырная трость, - оценил Хаус. – Но моя всё равно лучше.
Он отодвинул в сторону ноутбук, выжидательно и оценивающе разглядывая Орли с его костюмом, галстуком и слегка торжественным выражением лица.
- Ночью мы улетаем, - сказал Орли. – Я зашёл проститься. Леон, правда, ещё хотел вас пригласить в баре посидеть – вас и Уилсона. Но мне сначала нужно наедине.
Хаус ничего на это не ответил, но смотрел вопросительно, ожидая продолжения.
- Просто хотел сказать, как я вам благодарен. За Леона и… и за себя. Если бы не вы, я, может быть, так и не решился бы стать счастливым. Понимаете: нас вяжут условности, и не всем хватает смелости… без пинка… И почти ни у кого не хватает смелости на, собственно, пинок. Вы – раритет, Хаус, вы как раз из тех, кто может…
- Пнуть? – Хаус насмешливо приподнял бровь.
- Ну… - смешался Орли, но тут же решительно вскинул голову: - А, чёрт с ним, оставим политес. Да. Да, Хаус, пнуть, привести человека в память. Повернуть к себе, отразить в зеркале и заставить увидеть себя таким, какой есть. Я знаю, что вы сами при этом проигрываете, никто не любит видеть свою натуру без ретуши. Ему проще счесть гадом того, кто заставил это видеть, чем признать увиденное. Я знаю ваше реноме, да вы и нарочно всё время работаете на это реноме, не покладая рук, как будто всё время боитесь не то обмануть чьи-то ожидания, не то самому обмануться. Вы всё время натягиваете маску сказочного злодея, притворяетесь сволочью, эгоистом, циником. Только, знаете, те, кто вас окружает, уже давно перестали обманываться этой личиной, и только вы сами…не можете избавиться. Я вот это хотел сказать. Вас не только уважают, Хаус, вас любят. И вы, может быть, даже не всегда догадываетесь, насколько. Но эта любовь – она совершенно закономерна, потому что вы – очень хороший человек, Хаус. И вы напрасно притворяетесь хуже, чем есть. Этого не нужно, понимаете? Я вот это хотел сказать тоже. Ну и, собственно, всё.
Он закончил, немного напуганный собственной смелостью и замолчал, ожидая. И был страшно удивлён реакцией Хауса. Хаус вдруг рассмеялся – совершенно добродушно, мягко, таким смехом, которого, пожалуй, никто от него не слышал.
 - Вы – прелесть, Орли, - сказал он сквозь смех. – Сохранить на шестом десятке такую наивность – это дорогого стоит. Надо же, собрался с духом и открыл мне глаза на меня самого! А вам не приходило в голову, мой дорогой лицедей, что я-то себя знаю получше, чем вы все? И если я никогда не пытался и не собираюсь устраивать душевный стриптиз ни перед кем, то едва ли ваши слова меня переубедят. Мне и раньше этого не было нужно и, тем более, не нужно сейчас. Улетайте в свой Лос- Анджелес, играйте в кино, любите женщин, дружите с Хартом и будьте счастливы – у вас с этим, я так понимаю, постоянные проблемы. Не у меня, заметьте. А раскрывать мне глаза на меня самого… Не лезьте, Орли. У вас есть Билдинг, вот там и упражняйтесь, - и видя, что Орли озадаченно и, пожалуй, даже обиженно хлопает глазами, он снова рассмеялся, ухватил свою трость и, вставая, хлопнул его по плечу:
- Пошли в бар. И закажем выпивку по высшему разряду. Очень хочется посмотреть, как ваш Харт будет, пока мы выпиваем, исходить чёрной завистью.

В баре недалеко от больницы они засиделись до самого вечера, до того, как Харт, может, и не исходящий чёрной завистью, но, определённо, самый трезвый, поднялся и заметил, что если они прямо сейчас не отправятся собирать вещи, самолёт улетит без них, и стал вызывать такси.
- В аэропорт мы с вами не поедем, - предупредил слегка более разговорчивый от принятого коньяка Хаус. – Меня унижает махать с земли заплаканным платочком вслед улетающим, которые этого всё равно не видят.
- Мы напишем, когда прилетим, - пообещал Харт.
- Свободно можете не писать. Вы – люди публичные, если не долетите, средства массовой информации ещё быстрее сообщат.
- Перестань, - тихо попросил Уилсон.
- Суеверия, амиго?
- Просто неприятно. Зачем ты…
- Он отрабатывает аргументы нашей дискуссии, - заметил тоже не слишком трезвый Орли, улыбаясь. – Ну, до встречи?
- Только хотелось бы не на больничной койке, - сказал Харт, протягивая руку Уилсону.
- От тебя зависит. Рекомендации ты получил, браслет работает. Ну…
Они попарно обменялись рукопожатиями, и Хаус сжал руку Орли чуть сильнее, чем следовало бы при дежурном прощании.
- А я тебя обниму, - сказал Харт Уилсону. – И не постесняюсь твоего саркастичного дружка.
- Да на здоровье, - откликнулся Хаус. – Только меня не обнимай, сделай одолжение.
Харт хмыкнул в смысле «не очень - то и хотелось», но Орли, кажется, усмотрел в словах Хауса некий вызов. И принял его. Хаус предсказуемо закаменел в его объятиях, но не заспорил и даже руку, свободную от трости неловко положил на плечо Орли. И дотерпел, пока Орли не отстранился первым.

- Спасибо за всё, Великий и Ужасный, - Харт протянул руку. С некоторым промедлением, но Хаус всё-таки и на его рукопожатие ответил, только спросил:
- Целоваться будем?
- Не стоит, - испугался Орли, который почувствовал, что и так подошёл очень близко к краю.
- Ревнует, - подмигнул Хаус Леону.
Харт засмеялся и двинулся к выходу, к подъехавшей машине, помахав от двери рукой.

- Он спрашивал, не было ли между нами... особой близости, - задумчиво проговорил Уилсон, когда такси актёров скрылось в рассеянном свете фонарей. – Странно?
- Конечно, был, - спокойно ответил Хаус. – Ты же ежедневно сношаешь меня в мозг. Это приравнивается.
Уилсон улыбнулся, опустив голову:
- Знаешь… - доверительно проговорил он - а мне почему-то всё-таки грустно…
- Это нормально. Провожающим всегда грустно – это реакция опустошения, как после экзамена или победы в гонках. Кстати, эти орлы следующим летом прилетят к нам снимать помещения больницы для каких-то своих декораций. Я разрешил.
- Ты? – вытаращился Уилсон, сразу забывший про грусть. – Разрешил? Серьёзно?
- Потому что Орли дал мне взятку, - ухмыльнулся Хаус. - Целых двенадцать коллекционных дисков софт- и кул-джаза.
Уилсон свёл брови, что-то обдумывая, и подозрительно посмотрел на него:
- Ты же не любишь кул…Ты же любишь боп.
- Зато ты любишь, - веско отрезал Хаус.
И Уилсон как-то даже растерялся, не найдясь с ответом, как всегда терялся в таких случаях.

Ночью он плохо спал, не смотря на весь выпитый алкоголь – крутились в голове мысли, похожие на тот самый бесконечный «день сурка», который одно время его очень мучил. События последних дней, месяцев, лет вспоминались почему-то все сумбурно и вперемешку: Ванкувер, Стейси, мать, секс с Блавски, разговор с Корвином, операция... Было ощущение, будто прошедший день подвёл под очередным периодом его жизни какую-то итоговую черту, и надо что-то придумывать новое, менять и меняться, а сил на это – он чувствовал - у него уже нет. Завершилась детективная история с убийствами и с  Воглером, дело окончательно ушло в руки полиции, не оставив никаких тайн, завершилось хрупким равновесием всё то непонятное, что было между ним и Блавски, ребёнок Малер оказался чужим ребёнком, всё как-то успокоилось и устаканилось, даже кошка прижилась в квартире и полюбила сидеть у Хауса на коленях, грея его больное бедро так, как только кошки умеют. Работала больница. Дом стал, действительно, домом, пусть без белой шторы и рояля, но зато с настоящим бамбуковым лесом. Харт обещал не терять связь. Затравленный постоянно меняющимися схемами препаратов рак больше не пытался рецидивировать. Даже голова уже почти не болела. В общем, всё было нормально. И в то же время абсолютно бесперспективно.
«Да нет, это всего лишь новый виток, - думал Уилсон, глядя широко раскрытыми глазами в потолок. – Завтра будет что-то ещё, появится новый смысл. А я просто не умею быть счастливым – Хаус прав. Надо учиться, чёрт возьми, пока ещё не поздно, пока я ещё жив».
Успокоенный этим самоубеждением, он всё-таки задремал под утро, но зря рассчитывал выспаться. Несмотря на выходной, Хаус поднял его своим, хаусовским, экстремальным способом: швырнув в постель мотоциклетный шлем.
- Не хочешь прокатиться?
Уилсон сел в постели, приоткрыв рот. Он уже как-то забыл о том, что у него есть мотоцикл – столько времени болел, не мог ездить, а теперь, после перерыва, было попросту страшно.
- Давай, - настаивал Хаус, возвышаясь над ним в кожаной куртке и с самым вызывающим выражением лица. – Раньше тебе это помогало от хандры. А ты опять хандришь, храбрая панда.
Уилсон замедленно поднялся, держа шлем. Это был его старый шлем – «бешеная бабочка».
- Я не… - начал он, но на ходу переменил форму вопроса: - А я смогу?
- А почему нет? Функции у тебя восстановлены, реакции в порядке – мы проверяли, зрение нормальное, не хуже, чем всегда, деменции тоже вроде пока не отмечается. И потом, я же буду с тобой, - привёл он последний аргумент, самый, пожалуй, весомый.

Мотоцикл ждал под окнами. Уилсон заметил, что на бензобаке появилась ещё одна бабочка – наклейка, изображающая махаона, с двумя росчерками, сделанными фломастером: «Дж. Орли» и «Леон. Хартман».
- Это от них? – улыбнулся Уилсон, трогая бабочку пальцем.
- Нет, - предсказуемо ответил Хаус. – Это я подделал их подписи, чтобы ты купился. Садись давай.

А потом было всё, как надо: стрекот мотора, свистящий у щёк воздух, руки Хауса на поясе и его крик в ухо:
- Давай-давай, прибавь – что ты тащишься, как в инвалидном кресле! – и размазанные обочины, и воздух, застревающий в груди на выдохе. И они снова мчались, обгоняя ветер. И Уилсон не чувствовал ни кадаврального сердца, ни повышенного давления, ни слабости в ногах. Как будто ему снова только тридцать лет, и как будто только вчера они познакомились с Хаусом на конференции в Нью-Орлеане.
- Я бессмертный! – крикнул Уилсон, задыхаясь от восторга, и он сейчас, действительно, так чувствовал. – Слышишь, Хаус? Я буду жить вечно!!!

Он прожил ещё чуть больше шести лет и умер во сне.