Задушевные шушукания о вечном

Одни книги Набокова затягивают меня с первой строчки и уже не отпускают до самого конца («Пнин», «Защита Лужина», «Камера обскура»). Другие — не впускают вовсе. К «Аде» пришлось делать три подхода, к «Приглашению на казнь» — два. Одно лишь объединяет их все — в каждом прочитанном мной произведении Владимира Владимировича происходит момент неуловимого узнавания. Как будто это уже было, просто нашёлся тот мастер, который дал этому проявиться.

«Приглашение на казнь» Набоков считал своим лучшим романом. Не буду вдаваться в литературоведческие подробности, потому что Армен сделал это безупречно и доходчиво, как всегда. Существует мнение, что главный вопрос романа, на который писатель якобы не даёт однозначного ответа: казнили Цинцинната или нет? На мой взгляд, ответ совершенно явно дан автором в строчках:

«Он вполне понимал всё это, но — как человек, который не может удержаться, чтобы не возразить своей галлюцинации, хотя отлично знает, что весь маскарад происходит у него же в мозгу».

И в логике: нет головы — нет проблем. Иногда мозгу нужно выдумать себе и камеру, и палача, чтобы как-то пережить страх неминуемого конца, которого никому ещё не удалось избежать.

Другая идея — та самая безысходность, которой пропитано ожидание смерти главным героем, и абсолютное непонимание — когда уже? Но интересно другое — а чем отличается это от обычной жизни? Куда бы ты ни сунулся — всё равно оказываешься в тюрьме своего сознания, окружённый придуманной тобой же бутафорией и персонажами. И знаешь наверняка — конец неминуем, но он всё откладывается и откладывается.

«Как безумец полагает, что он Бог, мы полагаем, что мы смертные».

Однако Набоков даёт нам ещё одну подсказку. Всю дорогу по книге мы идём в компании двух Цинциннатов: того, который боится и дёргается, и того, который брал себя в руки и, прижав к груди, относил в безопасное место. Для меня это очень перекликается с мифом про Кастора и Поллукса (братья-близнецы, которые стали архетипом двух неразлучных начал, чья связь сильнее смерти и чья дуальность становится источником целостности):

Кастор — это наша смертная часть: уязвимая, ранимая, застревающая в земном опыте, переживающая свою травматичность, свою конечность. Она ограничена в ресурсах, боится не успеть что-то, цепляется за привычное. Это та часть, которая делает нас людьми.

Поллукс — это бессмертная часть, которая может подняться над ситуацией, выйти из контекста, которая не зависит от прошлого опыта и опирается на знание о собственной бессмертности, то есть довольно устойчива.

Наверное, именно эта часть у Набокова представлена той версией Цинцинната, которая в решающий момент перестаёт слушать удаляющийся звон ненужного счёта, привстаёт, осматривается и уходит. Это такая классная история, на самом деле, что мне в моменте стало чуточку менее страшно умирать. И как будто именно про это так упоительно шепчут нам мифы всех времён и народов о бессмертной душе.

Говорят, роман страшный, болезненный и грустный. Впрочем, как и любые честные размышления о смерти. Однако, на мой взгляд, лучше осознавать это через искусство, потому что прелесть Набокова — как будто в красоте формы, которая работает как обезболивающее.