У богатых свои неврозы

После завершения романа Томаса Манна «Будденброки» я окончательно пришла к выводу, что жанр «семейная сага» — то, что занимает меня больше всего в этот период жизни. Именно на развороте лет и семейных взаимоотношений интереснее всего рассматривать роли и паттерны, анализировать причинно-следственные связи, разбираться, откуда ноги растут.

Роман декларируется как история взлёта и падения богатой могущественной семьи. Будденброки — коммерсанты и дельцы, фирма — их золотой телец, которому они поклоняются, ну и про Бога в этой семье не забывают. Особенно внимательно к этой теме они начинают относиться под конец жизни (как будто что-то начинают понимать): делают молитвы частью семейных ритуалов, подкармливают нищих и даже позволяют одной не самой любимой и красивой дочери выйти замуж за человека духовного звания.

Наследование родовой травмы идёт рука об руку с искажённым чувством семейного долга: одного из старших членов семьи отлучили от наследства и стола за брак с лавочницей, после чего младшие дети честно делают то, чего от них ждут: вступают в браки, идут на службу и жертвуют всем на благо фирмы. По итогу выборы вопреки своим чувствам и желаниям оставляют всех у разбитого корыта. Потому что сложно прожить не свою жизнь, а те, кто пытается, всё равно проигрывают — потому что сложно сопротивляться таким мощным эгрегорам, как семейная история и общественное мнение.

Два брата — Томас и Христиан — как два конца спектра. Первый — типичный старший, отличник и деловушка, достойный наследник и продолжатель семейного дела. Увлекательно описание этого типа невроза, а ещё того, как этот невроз калечит его собственного сына. Второй — классический младший, оторви и выбрось, тоже невротик, но другого типа: в том, как он носится со своими состояниями и болячками, много раз узнала поколение, выросшее на рилсах про популярную психологию (и себя, конечно). Пыталась придумать мем из серии «когда хотелось быть Томасом, чтобы порадовать родителей, но получился только Христиан, который женился на леди с низкой социальной ответственностью, которая потом упекла его в дурдом», — получилось так грустно и похоже на правду, что дальше не докрутила. Да и Томас кончил так, что только обнять и плакать.

Их сестра Тони — шикарная. Её образ — как будто про одну простую истину: надо орать, если хочется, плакать навзрыд, заламывать руки и никогда не проглатывать и не терпеть малейшей обиды. Это залог лёгкого и свободного сердца, и, может, она где-то и слыла отлетевшей, но, в отличие от братьев, дожила до 50 красоткой и почти не болела.

Никакая невыговоренная боль не точила её; никакое скрытое бремя не ложилось на её плечи. Поэтому и воспоминания прошлого не были для неё мучительны.

Из незаметных персонажей меня максимально занимала родственница Клотильда, отпрыск неимущей линии семейства: сколько ей ни давали еды — ей всегда было мало, и она оставалась голодной. До конца романа я не могла взять в толк — про что и зачем этот персонаж. Потом до меня дошло — это же та самая улитка из мема про сотрудника месяца. А ещё — это образ того самого голода, который мы пытаемся заглушить деньгами, статусом, успешной партией, детьми и их успехами — чем угодно, что так важно и социально одобряемо. Правда, до тех пор, пока ты не почувствуешь дыхание смерти на своей шее, но кого и когда это волновало в моменте.

Это, пожалуй, один из самых мощных романов, которые я читала. Так много хочется ещё о нём сказать: про то, как матери проживают жизнь своих дочерей, про то, как сыновья соглашаются на любую судьбу, лишь бы отец посмотрел на них с любовью, про то, как ты «вроде что-то понял, что-то попытался сделать, но споткнулся и отошёл несмело». Но одного текста точно будет мало. Не знаю, буду ли писать про него ещё — пока что надо пережить то, что он закончился, и то, что от него осталось внутри.