Синебрюхов и камень судьбы...

Шпионаж, граждане, — это не покер в смокинге и не погони по крышам. Это когда в одной руке у тебя конверт с грифом «Совершенно секретно», а в другой — сумка с треснувшими яйцами из ближайшего магазина, и ты ещё не знаешь, что из этого просочится первым.

Утро началось так, будто кто-то специально вычеркнул его из календаря, но забыл предупредить меня. Внутри всё ныло, как старая койка в общаге после ночной пьянки, но на службе полагается держать лицо — полная боеготовность, даже если в душе бардак, а настроение ниже плинтуса. Взглянул в зеркало гостиничного номера — и сразу захотелось накрыть его полотенцем. Вид — будто меня всю ночь допрашивал кто-то из контрразведки узнав про измену своей жены.

Карманы жгли два «мёртвых письма». Первое — в Центр: анализ последних интриг в Форин-офисе и намёки на возможный разворот в геополитике. Второе — моим «смежникам»: скромный список пожеланий нашего резидента, включая три новые штатные единицы под предлогом «расширения агентурной сети», а на деле — для племянников его пассии из посольства.

Человеческий фактор — вопрос времени. Занятый мыслями на тему «сколько ещё протяну на этих двух стульях в состоянии ментального шпагата», я перепутал булыжники. Наш тайник — фальшивый камень у старого паба на окраине. Их — почти идентичный, но в двух милях, возле обшарпанного общественного сортира в Олресфорде. Я сунул отчёт Центра в щель за унитазом, а список пожеланий резидента — в наш «родной».

Опомнился уже в пабе, цедя фирменное тёплое пойло. Куратор из старой школы любил повторять: «Синебрюхов, не усложняй. Чем меньше шевелений в голове — тем выше шанс дожить до пенсии». Но шевеления начались, да такие, что хоть сам себя на детектор лжи сажай.

Рванул в Олресфорд пешком — не хотел спалиться. Плащ пузырём, в кармане мел для сигнального знака. Подбегаю — а у сортира уже стоит тип в котелке и с газетой. Держит мой камень, вертит, щупает, как будто это антиквариат. Я понял, что это конец. Карьера, пенсия, возможно, и жизнь.

Но смекалка — она как запасной парашют: открывается в последний момент, если не забыть дёрнуть.

Подхожу ближе, стараюсь дышать ровно. Говорю пароль по-английски, с нашим фирменным акцентом:

— Как поживает ваша сестра?

Получаю отзыв:

— Лежит в больнице.

—  Тогда ей этот рецепт подойдёт лучше.

И протягиваю ему мятую квитанцию из химчистки: «Брюки серые, стрелки не восстановить. Оплата при получении». Он смотрит на бумажку секунд десять, потом кивает медленно, как будто я ему вручил коды запуска..

Он ушёл. Я постоял ещё минуту, вытер пот со лба. А после в условленном месте  нарисовал крест — сигнал: «тайник скомпрометирован, не подходить».

В Центр доложил, что пакет был уничтожен при попытке изъятия неизвестными в штатском — якобы заметил слежку, пришлось импровизировать. Резидент, конечно, поворчал, но поверил: оперативная работа, как известно, штука удивительная и непредсказуемая.

На следующий день я узнал через свои каналы, что «партнёры» три дня мусолили квитанцию из химчистки, пытаясь расшифровать «серые брюки» как кодовое обозначение какого-то секретного проекта. В итоге списали на неудачную вербовку и закрыли дело.

А я сижу теперь в номере, пью чай из пакетика и думаю: наша жизнь — она как ксерокопия на старом аппарате. Вроде всё на месте — печати, подписи, грифы. А суть всё равно ускользает. Особенно, когда ты капитан Синебрюхов.