Хитник

Людмила всегда считала себя твердокаменной. Не женщиной, а скалой. Ни слёз, ни сантиментов — только крепкие руки, спина как доска и характер, что мог заставить отступить любого прораба на стройке. В свои пятьдесят она таскала вёдра с краской на верхние этажи, не задыхаясь, курила крепкие сигареты, опрокидывала стопку после смены и могла отбрить любого нахала так, что тот долго помнил свой позор.

Но теперь, глядя в зеркало, она видела чужое лицо. Кожа обвисла на скулах, глаза запали, словно кто-то высасывал из неё жизнь каждую ночь. Всего за три месяца от прежней Людмилы-скалы осталась лишь бледная тень.

— Ты на себя посмотри, — шептала она отражению, которое, казалось, смотрело на неё с каким-то злорадством. — Куда делась моя сила?

Стояла поздняя осень, и ночи стали длиннее. С приходом темноты в доме появлялись странные звуки. Сначала Людмила списывала их на старую проводку или ветер в дымоходе, но потом... потом она начала слышать шепот. Неразборчивый, как шорох опавших листьев, он проникал сквозь щели в оконных рамах, струился из вентиляционных отверстий, сочился прямо из стен.

Людааа... твоё... всё твоё...

Она просыпалась среди ночи от ощущения, что кто-то сидит на её груди. Тяжёлый, невидимый, он придавливал её к постели и не давал вздохнуть. И в те моменты, когда лунный свет падал на пол спальни причудливыми узорами, ей казалось, что она видит крошечные следы возле кровати — не человеческие, а словно от маленьких раздвоенных копыт.

Всё началось в июле, в самый разгар строительного сезона. Людмила тогда руководила бригадой маляров на новостройке — многоэтажке на окраине города. Работа кипела, зарплата текла в карман, дома ждал Николай — тихий, спокойный муж, который никогда не перечил ей, зная её нрав.

Тогда-то она и столкнулась с Верой Михайловной, своей двоюродной сестрой, которую не видела лет пять. Встреча произошла в универмаге, где Людмила покупала новые сапоги.

— Люда! Люда, это ты? — окликнул её гнусавый голос, от которого она когда-то старалась держаться подальше.

Вера стояла у отдела косметики, вцепившись в локоть высокого седеющего мужчины. Она выглядела счастливой — новая стрижка, дорогой костюм, туфли на высоченном каблуке. Совсем не та убогая родственница, которая годами жаловалась на свою женскую долю.

— Познакомься, это Игорь, мой жених! — защебетала Вера, подталкивая мужчину вперёд. — Мы познакомились в санатории месяц назад, и это... это судьба!

Людмила смотрела на них и чувствовала, как что-то грызёт ей внутренности. Зависть? Нет, это было что-то другое — смутное предчувствие, словно тень, пробежавшая по солнечной поляне.

— Поздравляю, — процедила она, натягивая улыбку на лицо.

— Свадьба через два месяца! — Вера сверкала, как новогодняя гирлянда. — Ты получишь приглашение!

Когда они расстались, Людмила почувствовала странную усталость, словно кто-то выкачал из неё половину жизненной силы. А ещё был этот запах... Запах гнилых яблок, который преследовал её всю дорогу домой.

В ту ночь она впервые услышала скрежет. Словно кто-то царапал стены дома острыми когтями, пытаясь прогрызть себе путь внутрь.

На следующий день на стройке с Людмилой чуть не случилось несчастье — кирпич, сорвавшийся с верхнего этажа, просвистел в сантиметре от её головы. Ребята из бригады долго крестились, называя это чудом. А она стояла, глядя на расколотый кирпич у своих ног, и чувствовала, как по спине бегут мурашки размером с гороховое зерно.

«Показалось», — убеждала она себя, но в углу зрения мелькнуло что-то маленькое, юркое, со злорадным смешком растворившееся в тени строительных лесов.

Через неделю сгорел сарай. Пламя вспыхнуло внезапно, посреди ночи, когда деревенская улица давно спала. Людмила проснулась от запаха дыма и визга животных. Они с Николаем еле успели вывести свиней и отстегнуть собаку. Кролики сгорели заживо — их крики до сих пор звучали в её ушах, когда она пыталась заснуть.

А после Николай, разбирая обугленные остатки сарая, рухнул в подпол и серьезно повредил ногу. Кость раздробило так, что врачи только качали головами, а Людмила впервые в жизни почувствовала себя бессильной, глядя на бледное лицо мужа на больничной койке.

— Не понимаю, что происходит, — шептал Николай, когда думал, что она не слышит. — Будто кто-то проклял нас...

Но хуже всего были ночи. Теперь Людмила отчётливо слышала шаги — крошечные, торопливые, они кружили вокруг её кровати, когда она лежала с открытыми глазами, боясь пошевелиться. А однажды она почувствовала, как что-то взбирается на кровать — лёгкое, но ощутимое, оно оставляло вмятины на одеяле, двигаясь к её лицу.

Людмила закричала и включила свет. Никого. Только смятое одеяло и ощущение чужого присутствия, от которого волосы на затылке становились дыбом.

А ещё начали пропадать вещи. Сначала мелочи — наперсток, который она всегда хранила в определённом месте, потом любимая чашка Николая, затем обручальное кольцо, которое она сняла на ночь. Некоторые вещи находились в самых нелепых местах — наперсток обнаружился в банке с крупой, кольцо — в кармане давно не ношенного пальто. Другие исчезали бесследно.

Именно тогда соседи, с которыми они прожили бок о бок двадцать лет, вдруг решили, что забор стоит неправильно. Казалось, весь мир сошёл с ума и ополчился против неё.

— Ты кусок нашей земли оттяпала, — орал сосед Петрович, брызгая слюной. — Мы это так не оставим!

Его глаза горели ненавистью, а на шее вздулись вены. Людмила смотрела на этого человека, с которым ещё месяц назад они мирно пили чай на веранде, и не узнавала его.

— Петрович, ты что, белены объелся? — только и смогла вымолвить она. — Забор тут двадцать лет стоит!

— А вот и нет! — вопил сосед, и в его глазах плясало что-то чужое, не его. — Я замеры сделал!

Позже, когда Людмила рассказывала об этом инциденте подруге, та взглянула на неё с тревогой:

— Люда, ты сама на себя не похожа. Не рак ли у тебя? Сходи к врачам, Христом-богом прошу!

Людмила отмахнулась, но что-то внутри неё дрогнуло. Она и сама видела, что тает как свеча — кожа посерела, под глазами залегли тени, как у покойницы, а волосы, прежде густые и каштановые, поредели и потускнели, словно вымоченные в щёлоке.

Обследование ничего не выявило. Врачи разводили руками: «Вы абсолютно здоровы,  Березина!»

Но она чувствовала, что умирает. Медленно, по капле, как старые напольные часы, у которых кончается завод.

Кладбище встретило её морозной тишиной. Первый снег укрыл могилы белым покрывалом, и Людмила брела между крестами и памятниками, оставляя глубокие следы. В руках она держала букет тронутых морозом астр — последние цветы с её огорода, который она так и не смогла толком убрать этой осенью.

Могилы родителей стояли рядом, два холмика под одной оградой. Людмила опустилась на колени, смахнула снег с фотографий за стеклом и вдруг разрыдалась — громко, безудержно, впервые за много лет давая волю слезам.

— Мама, папа, что со мной происходит? — всхлипывала она, глотая ледяной воздух. — Я не понимаю... Всё разваливается... Мы с Колей всю жизнь работали, копили, строили, а теперь...

Её монолог прервал скрип снега. Людмила резко обернулась и увидела старуху, бредущую между могил. Ветхое пальто, повязанный под подбородком платок, клюка в руке — классический образ деревенской бабки. Но было в ней что-то... что-то чуждое, что  не вписывалось в привычный мир, как костюм не по размеру.

Старуха остановилась, глядя на Людмилу немигающим взглядом. Её глаза, неестественно яркие для такого морщинистого лица, казалось, видели сквозь плоть и кости прямо в душу.

— Ты кого это за собой таскаешь? — вдруг спросила она, и голос её прозвучал неожиданно молодо и звонко.

Людмила вздрогнула и машинально отступила на шаг.

— Что вы имеете в виду? — пролепетала она, вытирая слёзы.

— Так вот же, следы за тобой тянутся, глянь, — старуха указала клюкой на снег позади Людмилы.

Медленно, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, Людмила обернулась. В чистом снегу отчётливо виднелась цепочка её собственных следов, но то, что шло за ними, заставило её похолодеть. Маленькие, аккуратные отпечатки, похожие то ли на козлиные копытца, то ли на лапы какого-то невиданного существа, наступали точно в её следы, но выходили за края — словно кто-то невидимый преследовал её по пятам.

— Господи... — выдохнула Людмила, крестясь трясущейся рукой.

— Богом тут не поможешь, — фыркнула старуха. — Подсадили тебе хитника. Завистник какой-то постарался. Вот и сохнешь теперь, как лист в печи. Он твою судьбу точит, силу тянет.

Людмила почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она никогда не верила в сверхъестественное, но сейчас... сейчас всё сходилось. Все несчастья, болезнь, пропажи, изменившийся характер Коли...

— Что... что мне делать? — прошептала она, вцепившись в ограду родительской могилы.

Старуха прищурилась, словно оценивая её.

— Иди по адресу Заречная, 17. Там тебе помогут. Скажешь, что от Полины пришла.

И, не дожидаясь ответа, старуха заковыляла прочь, оставляя на снегу только одну цепочку следов — человеческих.

Дом на Заречной напоминал древнее существо, вросшее в землю и задремавшее. Покосившийся забор, заснеженный двор с колодцем, из трубы вьётся дымок — всё как на старинной открытке.

Людмила стояла у калитки, собираясь с духом. Она приехала сюда прямо с кладбища, не заезжая домой, гонимая странной смесью страха и надежды.

Дверь открылась прежде, чем она постучала.

На пороге стоял старик — высокий, прямой, с окладистой седой бородой и глазами цвета речной гальки. Одет он был странно — рубаха домотканая с вышивкой по вороту, штаны заправлены в валенки, пояс с непонятными узорами.

— Проходи, — сказал он вместо приветствия. — Ждал тебя.

Людмила замялась.

— Я... меня Полина к вам послала...

Старик усмехнулся:

— Знаю. Заходи, говорю. Холод в дом тянешь.

Изба внутри была как музей — печь с лежанкой, лавки вдоль стен, стол под образами, половицы, отполированные годами до блеска. На стене висели два портрета — мужчина и женщина, написанные, казалось, не то маслом, не то углём. В женщине Людмила с ужасом узнала старуху с кладбища.


— Это... это она? — Людмила указала дрожащим пальцем на портрет.

— Полина, жена моя, — кивнул старик. — Умерла прошлой зимой.

Людмила почувствовала, как на нее накатывает волна паники.

— Но я разговаривала с ней сегодня! На кладбище! Она направила меня к вам!

Старик не выглядел удивлённым.

— Полина всегда находила тех, кому нужна помощь. Смерть для таких, как мы, не преграда.

Он указал ей на лавку у печи.

— Садись. Рассказывай, как всё началось.

И Людмила рассказала — о встрече с сестрой, о начавшихся после этого несчастьях, о ночных шорохах и пропавших вещах, о следах на снегу. Пока она говорила, старик готовил что-то на столе — растирал травы в ступе, шептал над миской с водой, зажигал свечи удивительного чёрного цвета.

— Твоя сестра, — сказал он, когда Людмила закончила свой рассказ, — нашла способ украсть твою судьбу. Не сама, конечно. Таким, как она, помощь нужна. Кто-то научил её, как призвать хитника.

— Хитника?

— Сущность такая. Ворюга потусторонний. Крадёт счастье, здоровье, годы жизни. Сестра твоя завидовала тебе — твоей силе, твоему дому, твоему мужу. Решила всё себе забрать. Хитник — существо коварное. Он постепенно выедает твою судьбу изнутри, а сестре твоей отдаёт. Видела, как она расцвела? А ты чахнешь.

Людмила вспомнила сияющую Веру с её женихом и почувствовала, как внутри закипает ярость.

— Что же теперь делать?

Старик поставил перед ней таз с тёмной водой, от которой поднимался пар и запах горьких трав.

— Сначала увидеть его надо. Потом изгнать.

Он растёр между ладонями какой-то порошок и посыпал им воду. Поверхность вдруг начала мутнеть, закручиваться водоворотом. Старик зажёг ещё одну свечу и капнул воском в центр таза.

— Смотри, — приказал он.

Людмила наклонилась над тазом и чуть не закричала. В тёмной воде отражалось не её лицо. Там, в глубине, скалилась тварь с козлиной мордой, острыми зубами и глазами, горящими, как угли. Существо сидело у неё на плече, впившись когтями в кожу, и, казалось, выпивало что-то невидимое прямо из её шеи.

— Вот он, твой хитник, — прошептал старик. — Теперь ты его видишь.

Кошмарное видение длилось всего миг — затем вода снова стала просто водой.

— Нам нужно действовать быстро, — продолжил старик. — Такие твари, если вовремя не изгнать, убивают хозяина. А как умрёшь, они твою душу в темноту утянут. Нельзя этого допустить.

Он двигался по избе, собирая какие-то пузырьки, мешочки с травами, маленькие косточки непонятного происхождения. Его руки колдовали с привычной точностью, словно он проделывал эти действия тысячи раз.

— Возьми, — он протянул ей чёрный камень на кожаном шнурке. — Это агат. Защита от порчи и сглаза. Носи, не снимая.

Затем вручил мешочек с серой пылью:

— Соль, зола рябины и семена папоротника. Обойди свой дом и участок по периметру, рассыпь по границе. Граница не даст нечисти вернуться.

— А хитник? — спросила Людмила, надевая амулет. — Как от него избавиться?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом:

— Придётся тебе с ним встретиться лицом к лицу. Сегодня, в полночь.

Ночь выдалась безлунная и морозная. Людмила сидела на кухне одна — Николай ещё оставался в больнице. Часы на стене показывали без пяти двенадцать.

Она уже обошла весь участок, рассыпая смесь по границе, как велел старик. Вымыла полы с травами и прочитала заговор над каждым углом дома. Теперь оставалось самое страшное.

Старик научил её, что делать. Ровно в полночь она должна была призвать хитника, заставить его показаться, а затем с помощью заговора отправить обратно — туда, откуда он пришёл.

Людмила потрогала агат на шее, глубоко вздохнула и погасила свет. В доме стало темно как в могиле.

— Иди сюда, — прошептала она, глядя в пустоту. — Я знаю, что ты здесь. Я вижу тебя.

Сначала ничего не происходило. Затем она почувствовала холодок на затылке — словно кто-то дышал ей в шею. На столе задрожала чашка.

— Покажись, — потребовала Людмила, и её голос дрогнул лишь самую малость.

Темнота в углу кухни сгустилась, заклубилась, принимая форму. Два красных уголька вспыхнули там, где должны быть глаза. Людмила сжала амулет так, что камень впился в ладонь.

Существо в углу было ростом с трёхлетнего ребёнка, но пропорции его тела были искажены — слишком длинные руки с когтями, козлиные ноги, голова с рожками и длинной, до пола, бородкой. Оно ухмылялось, показывая иглы зубов.

— Ты... звала... меня... — прошипело оно, и голос его был как шелест сухих листьев.

— Кто тебя послал? — спросила Людмила, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Сестрааа... — протянуло существо. — Она дала мне твою вещь... твою кровь... твою судьбу...

— Зачем? — Людмила старалась говорить твёрдо, но язык еле ворочался.

— Завииидовала, — хихикнул хитник. — Хотела твоего мужааа... твой дооом... а больше всего — твою силууу...

Людмила вспомнила, как месяц назад, незадолго до встречи в универмаге, Вера заходила к ним в гости. Она порезала палец, помогая на кухне, а потом жаловалась на головную боль и просила таблетку. В тот же день пропала старая фотография, где Людмила была запечатлена с родителями.

— Она не получит ничего, — отрезала Людмила. — Я забираю свою судьбу обратно.

Хитник оскалился:

— Поздно... я уже забрал так многоооо... скоро ты умрёшь, а я буду сильнееее...

Он сделал шаг к ней, и Людмила почувствовала, как что-то внутри неё начинает угасать — словно кто-то выкручивает фитиль в керосиновой лампе.

«Сейчас!» — мелькнуло в её голове.

Она выбросила вперёд руку с амулетом и начала читать заговор, которому научил её старик. Слова были странные, древние, непонятные, но она твердила их, не запинаясь, чувствуя, как от каждого звука хитник корчится, словно от боли.

— Нееет! — завизжал он. — Ты не моооожешь!

— Могу, — процедила Людмила. — И буду. Уходи туда, откуда пришёл! И забери с собой всё, что дала тебе моя сестра!

Последние слова заговора она почти прокричала. Хитник завыл, закружился волчком, а затем... затем произошло нечто странное. Он стал растворяться, превращаясь в тёмный дым, но перед тем, как исчезнуть полностью, ринулся не к стене или окну, а прямо к Людмиле.

И она почувствовала, как что-то проносится сквозь неё — холодное, злое, забирающее с собой осколки её воспоминаний, частицы прошлого, обрывки чувств. На миг перед глазами промелькнула Вера — она корчилась на полу какой-то комнаты, и из её рта сочилась чёрная жидкость.

Потом всё стихло.

Прошло три месяца. Людмила стояла у окна на кухне, глядя, как Николай возится в огороде. Его нога почти зажила, и врачи говорили о чуде.

Сама Людмила тоже изменилась — к ней вернулись силы, цвет лица, блеск в глазах. Она снова стала той женщиной, которую боялись и уважали на стройке.

Соседи вдруг опомнились и извинились за конфликт с забором. На работе ей вернули прежнюю зарплату и даже повысили. Сарай восстановили всем миром, и он стал ещё крепче прежнего.

Свадьба Веры не состоялась. За неделю до торжества выяснилось, что её жених — аферист, который уже был женат и имел детей в другом городе. Вера впала в жуткую депрессию, а потом и вовсе уехала из города, никому не сказав куда.

Людмила иногда вспоминала старика и его жену-призрака. Она дважды ездила на Заречную, 17, но дом стоял заколоченный, словно нежилой уже много лет. Соседка рассказала, что там жил знахарь, но умер ещё в шестидесятых. Дом с тех пор пустовал.

Агат на шнурке Людмила носила не снимая. Иногда ей казалось, что камень теплеет, предупреждая об опасности.

А ещё... ещё иногда по ночам, когда она уже закрывала глаза, проваливаясь в сон, на границе между явью и дремотой ей чудился шёпот:

Спасииибо... ты освободила меня... Теперь я свободееен...

И тогда Людмила широко распахивала глаза, хватая ртом воздух, и видела — видела в темноте спальни два красных огонька, парящих под потолком.

Но стоило моргнуть — и они исчезали. А может, их никогда и не было?

Только агат на её шее становился холодным как лёд, и Людмила знала — знала! — что история с хитником не закончилась. Он никуда не ушёл. Он просто нашёл себе новую жертву.

И однажды он вернётся.