Тафофилка

Я стоял с тортом на стёртой верблюжьей шкуре у квартиры 26 на 7 этаже. На два моих продолжительных звонка за дверью отозвались домашние тапочки, они медленно, но верно, шаркали в моём направлении. Видимо, совсем пожилой человек. Он, она? Обитая ромбиком бордовая дерматиновая дверь открылась со скрипом деревенского курятника. На пороге стояла грузная губастая женщина в очках с очень толстыми линзами и щурилась.

— Олежка, ты? Заходи, дружок. Как тётя Валя, получше ей?

Я не знал, что ответить, и на всякий случай продвинул вперёд свой «Полёт» от Дяди Вани.

— Вот, к чаю.

Грузная женщина, больше похожая на мужчину, улыбнулась полными губами и по-черепашьи сузила глаза.

— Заварю, Олежек, чаю со смородиновым листом, меня как раз тётя Валя научила его в контейнерах в морозилке хранить. Аромат невероятный, как летом на даче.

Я быстро повесил дублёнку на пластмассовый мухомор-крючок, бросил свою кожаную ушанку на заваленную женскими вязаными шапками металлическую полку и прошёл под закатным солнцем коридорного медного фонарика вдоль полей обойных блёклых ромашек на малогабаритную кухню с узким серым столиком у стены и сел на табуретку, отзывающуюся скрипом входной двери.

— Как, Олежек, тётя Валя?

Я взял паузу, развязывая шёлковые шоколадные ленты на коробке торта. «С чего начать?», — думал я.

В этот момент очень кстати прозвучал вопрос: «Какой-то ты невесёлый сегодня, что-то случилось?»

И я, разрезая торт длинным ножом с деревянной ручкой, видимо, предназначенным для хлеба, разом рассказал ей о ночных событиях.

Женщина пила чай со смородиновым листом и с аппетитом ела торт. Съев свой кусок, она остановилась. Сняла очки с толстыми линзами, протёрла их клетчатым посудным полотенцем и разрыдалась. Её объёмная грудь под землистым пуховым платком колыхалась, как море перед Одиссеем. Она затихла и неожиданно перешла на шёпот:

— Вот надо мной живёт Софья Ароновна. Мы с ней очень близкие. Она давно уже потеряла всякий контакт со своим сыном. Он полюбил женщину, на 15 лет его старше, врача. И Софья Ароновна перестала с ним разговаривать. А сын переехал к этой женщине и перестал звонить. Совсем. А ведь Софья Ароновна так старалась, в детстве ему морковку тёрла.

Она ещё раз всхлипнула. Высморкалась в полотенце и сказала:

— Как жаль мальчика, как жаль. А я своего похоронила. Да всех похоронила. Всех. Одна осталась. Пойдёмте-ка, я вам кое-что покажу.

Мы двинулись с кухни по узкому коридору в открытую дверь большой, но единственной комнаты.

— Вот, присядьте, присядьте на корточки.

Женщина показала на тёмное пространство под узкой кушеткой, укрытой, как могила Рудольфа Нуреева в Сент-Женевьев-де-Буа, ярким восточным ковром, свисающим со стены.

— Присядьте, присядьте, загляните. Видите, что там.

Я присел и увидел могильные плиты с именами, сложенные стопками.

— Вот они, все мои родные-дорогие. В земле лежат, а мемориальные доски я всё никак не поставлю.

Я не стал вызывать ретро-лифт с прозрачной металлической дверью-сеткой (в этом доме всё пронзительно скрипело). Вспомнились названия ароматических свечей в магазине Нью-Йорка: «Скрипучие половицы Версаля» и «Древние мшистые стены». Хотелось побыстрее вырваться из этих стен.

На морозном январском воздухе двора стало легче. Но с железной дороги Окружного проспекта раздался гудок проходящего скоростного поезда, и стало опять тяжело.

Я позвонил Рудику и сказал: «Рудик, ты что-то перепутал, это квартира не мальчика, там живёт Сезария Эвора с Кабо-Верде, точный её портрет (ты же тогда был со мной на её концерте?), разве что не босая, а в тапках. Она спит на кровати, под которой у неё хранятся могильные плиты. Нет у неё давно никого, всех похоронила».

Продолжение следует…