Легенда о лепёшке из красной фасоли

В селении у подножья Грибных гор знали: если в сумерках мелькнёт в тумане рыжий хвост, значит, Кицуне-сан бродит неподалёку. Духа не боялись, но уважали. Иногда он вёл заблудившихся дровосеков к тропинке, а иногда проказничал: прятал веретёна у прядильщиц или превращал рисовое вино  в простую воду. Люди оставляли ему на опушке лепешки из красной фасоли, а взамен просили лишь одного — чтобы дух обходил стороной дом старого резчика Хитоши.

Хитоши был последним в роду, кто хранил тайну «живого дерева». Он вырезал из особой, почти окаменевшей груши фигурки, которые могли двигаться, когда на них падал лунный свет. Его предки заключили договор с лесными духами: люди не трогают священную рощу, а духи дарят им упавшие ветви «спящего» дерева. Но Хитоши, осиротев и озлобившись на весь мир, нарушил клятву. Он тайно срубил одно из деревьев, чтобы вырезать из его сердцевины шедевр — лису с девятью хвостами, которая могла бы оживать не только на восходящей  луне, но и по его слову. Он хотел славы и богатства.

В ночь, когда он нанёс последний штрих на глаза деревянной лисы, в его мастерскую ворвался ветер, полный запахом грозы и опавших листьев. На пороге стояла она. Не дух, а сама госпожа Кицуне в человеческом облике: высокая, в кимоно цвета осеннего клёна, с глазами-углями и двумя пушистыми рыжими хвостами, трепетавшими за её спиной.

— Ты украл жизнь у леса, резчик, — её голос был похож на шелест листьев под лапой. — Ты взял то, что не было дано. За это полагается расплата.

— Я сделал дерево прекрасным! — выкрикнул Хитоши, прижимая к груди статую. — Оно будет жить в моём искусстве!

— Оно будет жить лишь твоей волей, — холодно ответила Кицуне. — А это самая ненадёжная из основ.

Она махнула рукой, и деревянная лиса в руках Хитоши дрогнула. Из её глазниц, вместо запланированных сапфиров, потекли смолистые слёзы. Древесина, бывшая тёплой, стала холодной как лёд.

— Твоё наказание — видеть истинную суть, — сказала дух-лиса. — Видеть пустоту в месте, где должна быть душа.

С тех пор Хитоши стал видеть мир иначе. В глазах жадного торговца он видел яму, полную ржавых монет. В улыбке соседской девушки — паутину из сплетен. В своих собственных творениях — лишь безжизненное дерево, согнутое силой его эго. Он разорился, ведь его работы больше не несли и искры радости. Мастерская опустела. Лишь украденная деревянная лиса стояла в углу, немым укором..

Отчаяние привело его обратно в священную рощу. Он упал на колени перед пнём того самого дерева. Он не просил прощения — он знал, что его не простят. Он просто начал вырезать. Без плана, без цели, только чтобы унять боль в пальцах, которая была слабее боли в груди. Он вырезал из обычной ольхи маленьких лесных духов, ухабистых троллей, спящих под камнями, мудрых сов. И делал это не для продажи, а словно извиняясь перед самим лесом.

Однажды утром он обнаружил на пне чашку с горячим чаем из сосновых иголок. На следующий день — спелую хурму. Он понимал — это она. Но не видел её.

Прошли сезоны. Руки Хитоши, создававшие теперь фигурки для утешения, а не для славы, снова обрели лёгкость. И однажды, вырезая из ветки дикую розу, он увидел в дереве не просто материал, а историю: годичные кольца, сучки-шрамы, игру света в прожилках. Он увидел душу дерева. И в тот же миг пелена спала с его глаз. Он снова видел мир в его красках, но теперь — яснее и глубже.

На краю поляны, прислонившись к берёзе, стояла Кицуне-сан. Теперь у неё было не два, а три хвоста.

— Наказание закончено, — сказала она. — Ты вернул лесу долг — не деревом, а пониманием. Ты больше не берёшь. Ты слушаешь.

Хитоши молча поклонился. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

— А она… — он кивнул в сторону дома, где пылилась его старая, «великая» работа, — что будет с ней?

Кицуне улыбнулась, и в её улыбке было что-то лисийное и древнее.

— То, что было создано из воровства и гордыни, не может ожить. Но может стать сосудом для чего-то другого.

В ту же ночь случился сильный ливень. Молния ударила в крышу мастерской Хитоши, и та вспыхнула. Старик, рискуя жизнью, вынес из огня только одну вещь — ту самую девятихвостую лису. Утром, обгоревшую и почерневшую, он принёс её на пепелище священной рощи. И положил к подножию молодого побега, проросшего из старого пня.

Годы спустя в селении рассказывали новую легенду. Говорили, что в самой глубине леса, где даже тени становятся изумрудными, живёт удивительный дух. Это деревянная лиса с обугленной спиной, но с живыми, сияющими сапфировыми глазами. По ночам она бесшумно бежит между деревьями, а за её спиной переливаются девять хвостов — восемь из лунного света и один из солнечного. И тот, кто увидит её, обретёт не богатство и не славу, а нечто большее: тихую уверенность в том, что даже самая большая ошибка может стать началом пути, если за ней последует искреннее раскаяние и труд души.

А старый резчик Хитоши до конца своих дней вырезал удивительные фигурки, которые светились изнутри теплом. И говорили, что иногда к нему в окно постукивала рыжая лиса, чтобы забрать свою лепешку из красной фасоли. Но уже не как должное, а как подарок между старыми друзьями.