Наша с Единорогом книга

Мне довелось однажды увидеть то, что не поддается пересказу, но я попытаюсь, ибо молчание здесь было бы неблагодарностью. Случилось это в монастыре святого Михаила, что на скале над Рейном, где я переписывал манускрипты для аббатства. Было мне тогда двадцать три года, и я считал себя мастером пергамента и чернил, но нищим в деле разума.

В тот день брат-библиотекарь велел мне разобрать старые сундуки из подвала скриптория. Среди пыли и свитков я нашел шкатулку, запертую без замка. Внутри лежала книга, обшитая кожей неизвестного зверя. Открыв ее, я обнаружил, что страницы пусты. Ни буквы, ни узора, ни следа от пера. Только тонкие прожилки на пергаменте, которые просвечивались, когда я поворачивал лист.

В тот вечер я принес книгу в свою келью. Зажег свечу, и тогда увидел: пустые страницы начали темнеть, как будто под ними просачивалась тень. На следующее утро я спросил у брата-библиотекаря, откуда эта шкатулка. Он поморщился и сказал: «Ее привезли из Константинополя, когда я был еще мальчиком. Монах, что принес ее, умер через три дня, не произнеся ни слова. Говорили, он видел Единорога».

Я не поверил. Единорог — это же вымысел для бестиариев, эмблема для гербов. Но той ночью, когда я снова открыл книгу, страницы шевельнулись, как ветер в тростнике, и я услышал голос. И голос этот сказал: «Чтобы прочесть, нужен не глаз, а рог».

Я понял, что держу в руках Liber sine verbis, Книгу без слов, которую упоминал алхимик Мориенус. Ее нельзя прочесть будучи человеком, ибо человек полон слов. Ее может прочесть только тот, кто перестал быть человеком. А посредником должен стать Единорог — не пойманный, а призванный. Не охотой, а чистотой.

Но для этого нужно было найти сердце, что не знает страха. И не девицу — в Бестиарии Гвильма говорится, что девственность тут не в плоти, а в воле. Мне нужен был тот, кто не может солгать. В деревне у подножия скалы жил мальчик Ганс, который родился немым. Его мать говорила, что он видит вещи, которые мы только слышим. Я спустился к ним и предложил: «Дам тебе дров на зиму, если отпустишь мальчика на одну ночь».

Мать долго смотрела на меня, потом кивнула. Ганс шел за мной, не спрашивая, куда. Он никогда ничего не спрашивал — его глаза были вопросом, на который не было ответа.

Мы поднялись на скалу в день, когда Венера сошлась с Марсом в Деве. Я знал, что Единорог приходит не туда, куда его зовут, а туда, где есть пустота, готовая принять его. Мы вошли в разрушенную капеллу, которая стояла в лесу за монастырем. Ее крыша обвалилась, и сквозь нее виднелась луна, неполная, но достаточно яркая, чтобы серебро ее света лилось на камни, как ртуть.

Я велел Гансу сесть на каменный саркофаг, где покоился некий рыцарь, забытый всеми. Мальчик послушался, без всякого страха. Я положил книгу на его колени. Он посмотрел на меня, и я увидел, что его глаза — как два зеркала, в которых отражается то, что я никогда не видел: мое собственное лицо, но без кожи, без слов, без лжи.

Я отошел в тень разрушенной апсиды и стал ждать. Ганс сидел неподвижно, с книгой на коленях. Время текло медленно, и я почувствовал, как внутри меня оживает страх. Не страх смерти, а страх того, что я увижу.

В полночь я услышал шорох. Не треск веток, а шорох, как будто что-то рвется, как ткань. И в проеме разрушенной двери появилось нечто белое.

Возможно, это было сияние Единорога. Я не знаю, как это назвать. Оно вошло, и воздух в капелле стал свежим, и я почувствовал благоухание. Ганс не дрогнул.

Тогда я увидел, что из книги, лежащей на его коленях, начинает исходить не свет, а тьма. Мне показалось, что она имеет форму. Она струилась вверх, как дым, но не рассеивалась. Она собиралась в очертания — не человеческие, не звериные. А в очертания того, что было до Слова.

Единорог — если это был он — подошел к Гансу. Его рог оказался не спиралевидным, а прямой трещиной в воздухе, через которую видно то, что с другой стороны бытия.

Он коснулся книги своим рогом. И в тот момент Ганс открыл рот. И из него вышел не звук, а тишина. Та самая тишина, что имеет голос. И голос этот произнес: «Ты прочел».

Я понял, что Книга без слов не пуста. Она полна того, что не может быть высказано. И Единорог пришел не для того, чтобы показать мне это. Он должен был забрать того, кто может это нести. Ганс встал, и книга упала на камни, и тут же растворилась в них, как соль в воде. Мальчик посмотрел на меня, и я увидел, что он больше не немой. Он просто стал не таким, как все люди.

Единорог повернулся и вышел. Ганс пошел за ним. Я крикнул: «Стой!» — но мой крик был всего лишь словом, а слова здесь не имели власти. Они отскочили от стен разрушенной капеллы и упали к моим ногам, мертвыми, как осенние листья.

Я бросился вслед, но за порогом был только лес, и луна, и тишина. Обычная, пустая тишина, которая не имеет голоса.

На следующее утро я спустился в деревню. Мать Ганса сидела на пороге, и когда она увидела меня одного, она покачала головой. «Я знала, — сказала она. — Он всегда был не мой».


Через год я получил от аббата приказ написать бестиарий. Я сел и написал.

Аббат прочел и спрятал мой бестиарий. Сказал, что это ересь. Но я знал, что это не ересь. Это точное описание того, что я видел.

Иногда, когда луна в Деве, я поднимаюсь ночью в разрушенную капеллу и сажусь на тот же саркофаг. И кладу на колени пустой пергамент. И жду. Но Единорог не приходит. Потому что я уже не тот, кто ищет.

Иногда я думаю: может, сам Единорог — это тоже книга, только живая. Она ходит по лесу, ища читателя. А мы, глупцы, думаем, что охотимся на него и никак не можем понять, что мы тоже в этой книге, и нас могут прочитать и переписать.