ЛЕЯ

### Эпиграф
«Ночь была чёрная, как чернила. И всё же нашлась ладонь, которая не отпустила».
«Праведники редко носят крылья: чаще — фартуки и муку на щеках».
-----
## Часть первая: Снег в марте
Утром пошёл снег — крупными, пушистыми хлопьями, как те, что мы в детстве лепили из ваты
и развешивали на ёлку. Стеклянные бусы, сердечные игрушки, которые ждали целый год в
картонной коробке, а потом, задержав дыхание, доставали — и искали среди хвои зайца на
прищепке или витую сосульку. А перед этим раскладывали снег — хлопья, лёгкие, почти
прозрачные, бережно укладывали их на пушистые ветки.
Вот такое чудо из детства и встретило нас сегодняшним утром. Снег валил с такой щедростью,
будто на небе кто-то — возможно, какой-нибудь загулявший ангел, не сдавший вовремя
курсовую работу, — срочно навёрстывает упущенное. Нужно украсить улицы, дома и машины
до того, как все проснутся. Но и спешить нельзя — качество пострадает.
Я накинула капюшон, но снег пробирался внутрь, щекотал лицо, таял на ресницах — и
становилось весело. За такую изобретательность, щедрость и красоту я бы поставила этому
снежному ангелу высший балл. Но всё-таки, дамы и господа, — уже пятнадцатое марта!
Вчера где-то услышала шутку на снежную тему: «Тому, кто пережил три месяца зимы —
четвёртый в подарок!»
-----
В кабинет я приехала пораньше. Есть у меня такой пунктик — терпеть не могу опаздывать. И не
очень жалую тех, кто вечно задерживается. Исключения делаю только для самых близких. Не
потому что прощаю — просто вырабатывается другая стратегия.
Сегодня утром на дорогах, конечно, пробки. Первая клиентка едет издалека, надеюсь, всё
пройдёт без сбоев. Если первый опоздает — весь день пойдёт наперекосяк. Потом догоняешь
время весь день.
Ну ничего, завтра Шабат — отдохнём. Дети приедут. Надо будет что-нибудь вкусное
приготовить.
А вот и моя первая ласточка — и как хорошо, что вовремя. Сразу видно: коллега, сама
медицинский работник. Понимает, насколько пунктуальность — это святое. Хотя, конечно,
всякое бывает. Жизнь — штука непредсказуемая. Как реклама в наушниках: слушаешь музыку,
медитируешь, а она — бац! — врывается в твою тихую гавань штормовой звуковой волной. Или
как мартовский снегопад: выезжаешь на дорогу — и теряешь способность рулить от изумления.
Снег? Серьёзно? В марте?!
Я накрываю стол свежей простыней, выравниваю края, включаю тёплый свет лампы. В такие
утренние часы город ещё дремлет, а сердце уже готово слушать.
-----
Лея входит неспешно, снимает шаль, благодарит за тёплый плед. Мы почти не говорим. Я знаю:
её история начнётся, как только мои руки лягут ей на плечи.
Руки легли — и тишина всколыхнулась голосом.
-----
## Часть вторая: До войны
— У нас была обеспеченная семья, — начинает Лея, и голос её звучит мягко, будто перебирает
старые фотографии. — Папа занимал хорошую должность. Дом был большой, с садом, и в нём
жило много тепла. Мама была из тех женщин, что пахнут духами и пирогами. Её голос я помню
до сих пор — мягкий, мелодичный, как будто всё время пела. А волосы… каштановые,
волнистые, блестели на солнце.
Она замолкает на миг, и я чувствую, как под моими руками её плечи дышат воспоминанием.
— В доме вместе с нами жили две молодые литовки. Они помогали маме по хозяйству. Кто-то
сказал бы — горничные. Но у нас это были не «прислуга», а свои. Родные. Мы их любили. Мы с
ними росли. Я называла их тётушками — Герта и Милда.
Они были разными, как день и ночь. Герта — высокая, строгая, тихая. Сдержанная. Всё делала
основательно и молча. Косу носила тугую, заколотую наверх, как корону. Немногословная, но
когда смотрела — видела всё. Милда — совсем другая: низенькая, смешливая, болтушка, огонь.
Вечно что-то придумывала, смеялась, танцевала. Мы с ней устраивали представления, лепили
фигурки из теста, пели.
Лея вздыхает, и в этом вздохе — целая эпоха.
— А потом пришла война. Всё оборвалось. Нас выгнали из дома, как старую мебель. Отобрали
всё: дом, сад, фотографии. Погнали в гетто. И вот тогда… именно они, те самые тётушки,
остались. Остались в городе, знали, что с нами произошло. Не убежали. Не отвернулись. Ждали.
-----
## Часть третья: Ночь на мосту
— Мне тогда было шесть, — говорит Лея, и голос её становится тише, как будто она снова там, в
той ночи. — Шесть лет… Совсем ребёнок. Нас уже загнали в гетто. Ночами слышно, как чьи-то
шаги идут мимо окон, как шёпот в стенах поёт «не плачь».
А потом мы узнали: утром будут забирать. Рабочих — в Германию. Детей и стариков… — она на
миг закрывает глаза. — Для них не было планов.
Отец собрал всё, что называлось «наше»: мамины серёжки, часы, немного денег — и
договорился с мусорщиком: ночью, на мосту, тот заберёт девочку в повозку, накроет тряпьём и
вывезет. Отвезёт к тётушкам. Они ждали. Согласились. «Не могли иначе».
— Я помню эту ночь, — говорит Лея, и сейчас её голос — как струна, натянутая до предела. —
Воздух был густой, без единой звезды. Ночь была чёрная-пречёрная — как чернила вылили.
Небо без проблесков. Даже деревья не шевелились. Всё будто затаило дыхание. Даже воздух
боялся пошевелиться — вдруг спугнёт.
Мы шли быстро. Папа держал меня за руку так крепко, что мне было не страшно. Его ладонь
была тёплая, сильная. Я старалась поспевать, не заплакать. Понимала, что это важно — не
плакать.
Страшно стало на мосту. Там стояла повозка. В темноте едва различима была фигура — тот
самый мусорщик. Он молча кивнул.
Папа сел на корточки. Обнял меня. Очень крепко. Я чувствовала, как у него дрожит подбородок.
Он не говорил ни слова. Просто опустил меня в эту вонючую, грязную кучу — тряпки,
картофельные очистки, рваные мешки, мокрый картон. Сверху накрыл мешковиной. Оставил
щёлку для воздуха.
Только глаза мои ещё могли увидеть его лицо. Последний раз.
И что я запомнила навсегда — это его глаза. В них было всё: страшно, больно, верю. Полные
слёз. Полные веры. Полные любви. Он не знал, увижу ли я утро. Но он хотел, чтобы я жила. Он
ничего не сказал. Только кивнул. Как будто благословил.
Лея замолкает. В комнате так тихо, что слышно, как за окном падает снег.
— Повозка тронулась. Скрип колёс был похож на длинное «терпи». Мир пах гнильцой, навозом
и сыростью. Где-то внутри что-то стучало — может, моё сердце. Или колёса. Или мост по
брёвнам. Я лежала тихо, как мышонок.
Потом — тишина.
Потом руки — сильные, женские — подхватили меня, вытащили из этой вони, прижали к груди.
Это была Герта.
Я будто заново родилась. Тёплые руки. Запах чистого полотна. Живое дыхание.
Больше я его не видела.
Узнала позже: их забрали через три дня. Вагоны. Направление — восток. Обратного пути не
было.
-----
## Часть четвёртая: Деревня, немцы, цеппелины
Я чувствую, как под моими руками Лея напрягается — память возвращает её в то время, когда
каждый день был как хождение по канату.
— Мы уехали в деревню, — продолжает она. — Хутор был далеко от города, от всех, кто нас
знал. Там, казалось, было безопаснее. Хотя теперь я понимаю — тогда не было места, где было
бы по-настоящему безопасно. Война была везде. Даже в самых забытых Богом углах. Даже в
самых тихих деревнях.
Мне дали новое имя. Сказали, что я дочь старшей сестры — племянница. Так и жили втроём.
Днём — тишина, скошенный свет, запах хлеба, огород, печь, куры. А внутри — страх.
Постоянный. Такой, что прилипает к коже, как влажная рубашка.
Немцы тоже были в деревне. Их часть стояла на окраине. Каждую неделю — по четвергам —
они обходили дома, собирали продукты, припасы. Все знали, когда ждать. И прятали меня. На
чердаке, под лавкой, в сундуке.
Голос Леи вдруг становится глуше, и я чувствую, как под пальцами напрягаются её плечи.
— Один раз не успели. Они пришли раньше. Я не спряталась.
Один из офицеров уставился на меня и спросил:
— А чего это у вас девочка такая смуглая? Кудрявая больно. На еврейку похожа!
Мы замерли. Время застыло. Воздух застыл.
А Герта, не моргнув, ответила:
— Муж у меня был смуглый. Его убили.
А младшая тётушка — моя выдумщица Милда — добавила, показывая на самого чумазого
солдата:
— Он был похож вот на этого!
— Тот?! Да он грязный! — рассмеялся немец.
— Так и она не очень чистая! — быстро нашлась Милда. — Воды нет, мыла — тоже!
Немцы хохотнули, забрали муку и ушли.
Лея усмехается — но усмешка эта больше похожа на спазм.
— Мы смеялись. Но внутри всё сжалось. На следующий день мы собрали вещи и уехали.
Просто исчезли.
Мы всё время были на чемоданах. Каждый день — как на пороховой бочке. Готовые исчезнуть
за час. Меня прятали даже днём. Шторки, подвалы, чердаки.
Я до сих пор не понимаю, как две молодые женщины решились на это. Взять к себе еврейского
ребёнка — это ведь не просто риск. Это смертный приговор. Но они сделали. Даже не
обсуждали. Просто — взяли и спасли. Сказали потом: «Не могли иначе».
Я, массируя спину Леи не удержалась и слеза капнула на ее спину, она не почувствовала,
наверное решила, что я добавила несколько капель масла.
— Вечером мы лепили цеппелины, — говорит Лея, и в голосе появляется теплота. — Чтобы
жизнь притворялась жизнью. Мешали натёртый картофель, молчали. А мне лицо мазали мукой
— «пусть думают, что испачкалась». Мы знали, что немцы ходят по домам. И однажды решили
устроить маскарад. Завязали платки, раскатали тесто, а мне всё лицо измазали в муке — будто
испачкалась во время готовки.
Немцы зашли, посмотрели: «О, хозяйки готовят». Не заподозрили. Мы и правда, лепили
Цеппелины, это мое любимое блюдо. Просто тогда, у каждой нашей картофелины была цена —
моя жизнь.
-----
## Часть пятая: После войны
— Когда война закончилась, мы ещё долго жили в деревне, — продолжает Лея. — Там было
легче выжить. Своё хозяйство, огород, куры, печка, стог сена. Всё выращивали сами. Я была той
самой «деревенской девочкой с загадкой». В школу ездила на телеге.
А потом — переехали в город. Надо было учиться, жить по-новому.
Я закончила школу, потом поступила в университет, выучилась на медсестру. Хотела помогать
людям — может, потому что мне когда-то помогли. В больнице работала с полной отдачей. Мне
нравилось быть нужной. Нравилось, когда больным становилось легче.
Девушкой я была симпатичная. Герта мне шила наряды — какие платья она делала! Она ведь
была прекрасной швеёй. Строгие вытачки, мягкие вырезы. Подчёркивала мои достоинства:
декольте — потому что грудь у меня была красивая, но не слишком большая; юбки-клёш —
чтобы спрятать тяжёлый низ и выделить талию. Я и правда напоминала песочные часы.
Художник один даже как-то сказал: «Ты как пьедестал: тонкий верх, а снизу — надёжность».
«Красота — это скромность, которая умеет держать спину», — любила повторять Герта.
Милда научила меня смеяться , у нее было прекрасное чувство юмора, а еще ко всему
относиться с долей иронии.
Лея улыбается, и я тоже — её самоирония заразительна.
— Ухажёров было много, но всё несерьёзно — гуляли, шутили, флиртовали.
А потом встретился он.
И в голосе Леи впервые появляется звон.
— Архитектор. Строил мосты. Стройный, высокий, утончённый, талантливый. Чистые руки,
карандаш за ухом. Проектировал соединения — деревня и город, левый берег и правый. Он умел
соединять берега.
Я влюбилась по уши. Так, что дыхание перехватывало. Я думала — он соединит и мой прошлый
мир с будущим.
Всё завертелось быстро: роман, свадьба. Мы поженились, всё было на бегу: работа, курсы,
квартира с видом на стройку. Началась оттепель, появилась возможность уехать.
А потом — Израиль.
-----
## Часть шестая: Расставание
Голос Леи вдруг становится тише, и я чувствую, как под руками её тело напрягается — как будто
она снова переживает тот момент.
— Он уговорил меня поехать в Израиль. Я думала, что мы все вместе поедем.
Но тётушки… отказались.
Возраст, страх, дом — всё держало. Они боялись. Боялись нового. Боялись чужого языка, чужих
лиц. Уже прижились здесь, обжились. А мне было страшно их оставлять.
Я плакала. Уговаривала. Обещала писать, звонить, приезжать.
Но они остались.
Сказали: «Ты молода, у тебя — жизнь. Мы здесь уже прожили. Езжай».
Я уехала. Они остались. Сердце разрывалось.
И здесь в голосе Леи впервые появляется трещинка. Она говорит почти шёпотом:
— Мы хотели забрать их позже. Как устроимся — сразу. Но… жизнь понеслась. Курсы. Работа.
Сын родился. Потом второй. Годы летели. Они там ,мы в Израиле
Мы приезжали. Я показывала им внуков. Привозила письма и конфеты, оставляла платочки,
пахнущие мылом.
Но забрать уже не получилось. Они были стары. А потом… их не стало.
Она выдыхает. Как будто проговорила это — и стало легче. Или, наоборот, тяжелее.
— Ушли почти вместе. Сначала Герта. Через несколько месяцев — Милда. Как будто кому-то из
них одной было нельзя.
Лея поднимает глаза к потолку.
— Я рассказала о них в Яд ва-Шем. Написала всё, как было: как спасли, как скрывали, как
лепили цеппелины с мукой на лице. Подтвердила документами. Им присудили звание праведниц
мира. Их имена — на стене. Среди других, кто спасал евреев во время Холокоста. Из Литвы
таких было 918 человек. Меньше тысячи. На целую страну.
Но вот они — были. И были у меня.
-----
## Часть седьмая: Израиль, собака, война
— Муж строил мосты, — продолжает Лея. — Я думала, он соединит мой прошлый мир с
будущим. Но некоторые берега слишком далеки друг от друга.
Жизнь в Израиле понеслась с той скоростью, которую выдерживают только молодые суставы и
горячее сердце. Там нельзя в полноги. Или вперёд, или никак.
Я доучилась — нужно было подтвердить диплом. Экзамены на иврите, ночные смены в
госпитале, детские кровати. Курсы, стажировки. Всё — на иврите, всё — с нуля. Утром —
садик, вечером — температурная кривая, между ними — два автобуса и стакан воды.
Муж тоже нашёл работу. Ребёнок один — потом второй. Справлялись. Да, бывало трудно. Но кто
из иммигрантов скажет: «Ой, да легко было!»? Таких не держим.
Мы всегда были на бегу. Иногда хотелось просто сесть на скамеечку и провалиться в другую
реальность. Где тишина. И кот мурчит. И тебя никто не дёргает.
— А потом пришло время, когда старший стал приближаться к призывному возрасту, — говорит
Лея, и голос становится серьёзнее. — А в Израиле это значит — война. Армия. И каждую ночь
— страх. Израиль — это когда ты знаешь, что твой ребёнок станет солдатом. Понимаешь
головой. Сердце — не понимает.
Кто вернётся, кто — нет. Мы с мужем всё чаще разговаривали взглядом. Понимали, что пора.
Мы решили уезжать. Первой поехала я — со старшим — в Канаду. Чтобы не забрали. Чтобы
успеть. Муж остался с младшим.
И с собакой.
Лея на секунду замолкает, а потом с лёгкой усмешкой продолжает:
— У нас был дог. Огромный. Как телёнок. Добрейший. Любимец. Мы даже квартиру подбирали
с мыслью: «А можно ли туда с псом и где ему будет удобно. Такой он был член семьи, что без
него — никак.
Только мы уехали — начались обстрелы. Из Ирака. Сирены, бомбоубежища, паника. Люди в
противогазах, дети в подвалах, взрослые с седыми висками.
Муж рассказывал: «Сирена — и мы бежим в бомбоубежище. Младший плачет, я его тащу, а
пёс… пёс под стол. Вылезать отказывается. Ни в какую не идёт в укрытие. Пришлось надеть на
него противогаз. Представляешь: два человека сидят под столом, они и собака в масках».
Она улыбается так, будто гладит невидимую голову.
— Это выглядело как сцена из абсурдного фильма. Когда всё стихло, сняли маски… а он уже не
дышит. Сердце. Страх больше сердца. От страха у него просто остановилось сердце.
Она замолкает. В комнате тихо, только часы на стене осторожно перекладывают время.
— Мы уехали ради него. А он не пережил первую сирену, — шепчет Лея. — Вот так. Мы не
поехали вместе — из-за собаки. А она не пережила первую же атаку. Жутко обидно. До сих пор,
как вспомню — будто ком в горле. Но и смех сквозь слёзы. Бывает такая нелепая, человеческая
несправедливость, на которую нет слов.
-----
## Часть восьмая: Канада и философия жизни
— Потом была Канада, — продолжает Лея, и голос становится спокойнее. — Потом мы уже все
воссоединились в Канаде. Другая скорость, другой воздух, другие слова для тех же вещей.
Учёба снова, работа снова, муж рядом, сыновья вырастают, внуки смеются, стол в шабат широк,
как сердце, а на нем царица блюд-Цеппелины
И вот, оглядываюсь… Больше двадцати лет прошло. Работала. Жила. Переезжали, внуки,
праздники, будни. Сейчас вот — пенсия на горизонте.
И вроде бы всё правильно. Но иногда ловишь себя на мысли: а как можно было в одну жизнь
уместить столько всего?
Она вздыхает. Я чувствую, как её тело расслабляется под моими руками. Она будто отпускает
всё, о чём говорит.
— И всё равно — где-то внутри мост ночного города, мешковина с щёлкой для воздуха и две
женщины с мукой на щеках, которые держат тебя живой.
Она замолкает, смотрит в окно, где всё ещё падает снег.
— Я часто думаю: у кого-то не сложилось с семьёй — как у моих тётушек. А у кого-то семьи
есть, но они разбросаны по всему миру — словно стекляшки от разбитого шара. Никогда не
знаешь, сложится ли из этого снова целое.
Мы, евреи, давно живём как осколки. Блуждаем по свету, ищем — не страну, а что-то… родное.
Кто-то находит, кто-то теряет последнее. Жизнь — как песок, в ладонях не удержишь.
Она говорит спокойно, как будто не в первый раз проговаривает себе эти истины.
Лея на мгновение замолкает. Я чувствую, как под руками её плечи дышат.
## Часть девятая: О жизни, хуцпе и праведниках
Лея поворачивает голову, смотрит на меня — и улыбается. Устало, но светло.
— Знаешь, человек — существо удивительное. Выдерживает больше, чем думает, что сможет
Мы не обязаны быть великими. Мы обязаны не ожесточиться. Помнить. И — жить.
Главное — помнить, что жизнь даётся один раз. И если не хочешь её пролистать, как скучную
газетку, — живи. Не бойся. Не вешай себя на чужие ожидания.
А ещё… помни слово «хуцпа»., в хорошем смысле этого слова. Это такая хорошая, нужная
дерзость. Двигатель всех перемен.
Она замолкает, смотрит в окно, где всё ещё падает снег. Потом улыбается — устало, но светло:
— Видишь, даже снег в марте возможен. Значит, возможно всё.
— Я выжила, — говорит она. — Смогла. Прошла сквозь ад — и осталась человеком. Не
ожесточилась. Я росла без родителей, но у меня были руки, что обнимали. Были женщины,
которые не дали мне раствориться в темноте. Сегодня будет Шаббат и конечно мы будем лепить
Цеппелины, а как же иначе.
-----
Я замолкаю вместе с ней. Мои ладони лежат на её плечах, как руки на книге: закрывают — и
бережно хранят.
Она одевается неспешно, как люди, у которых за спиной длинная дорога. На пороге
поворачивается:
— Спасибо. Вы хорошо слушаете.
— Спасибо вам, — отвечаю. — Что доверили.
Дверь закрывается.
-----
## Эпилог рассказчицы
В кабинете остаётся особенная тишина. Такая, в которой неуютно разговаривать вслух.
Воздух тёплый, с лёгким запахом крема и утреннего кофе. Плед на кушетке ещё хранит тепло её
тела. Аккуратно сложенный плед и ощущение, будто мне в душу положили тонкий носовой
платочек с вышитыми инициалами.
Иногда кажется, что я работаю руками. Но на самом деле — я просто рядом, когда человеку
нужно вспомнить. И когда он готов сказать вслух то, что долго жило в тишине. Я подставляю
плечо тишине. И тишина начинает говорить.
История Леи осталась со мной. Как будто она вручила мне тонкий платочек из своей жизни — с
вышитыми слезами, мукой и капелькой сметаны. Я сложила его аккуратно и положила к себе в
душу. Рядом с другими историями, рассказанными на столе под простынёй.
И думаю о том, что праведники действительно редко носят крылья.
Чаще — фартуки. И муку на щеках.
-----
## От автора
Первый рассказ — как первый шаг ребёнка.
Неловкий, но решающий. С него всё начинается.
Мой первый текст родился не по плану. Я вовсе не собиралась «становиться писателем». Просто
внутри накопилось — и нужно было сказать. Я написала его, и он будто открыл дверь. За ним
пришли другие. Истории, воспоминания, улыбки и слёзы — всё потянулось следом.
С тех пор я поняла: слова тоже могут быть массажем. Они касаются не только кожи, но и сердца.
Они
согревают, расслабляют, иногда даже лечат.
Поэтому этот рассказ я люблю особенно. Он — начало.
Он напомнил мне, что у каждого из нас есть история, достойная быть рассказанной.
А всё, что вы держите в руках — его продолжение.
-----
*КОНЕЦ*