Он таким ещё не был. Пусть попробует

После автомобильной аварии Стоков был совсем плох. Попал в реанимацию в предынфарктном состоянии. И эти бесконечные уколы и капельницы, горсти всыпанных в глотку таблеток совершенно переменили его. Он похудел, осунулся. А лежание на ортопедической кровати словно бы выпрямило его. И домой он явился эдаким гордецом. Смотрел на всех с высока.
И походка изменилась. С каждым шагом теперь у него неестественно выкидывались правая нога и пришлёпывала в стопе. Глядя себе под ноги, Стоков думал: «Гусь лапчатый». Расхаживал по кабинету, поглядывал в зеркало на лицо, заросшее негодяйской щетиной, и досадовал на этого нового человека в отражении: «Алло, дядя! А не пойти бы тебе к чёрту!»
Но при всей чуждости, этот новый человек ощущался в Стокове на удивление свежим и молодым. «Может быть, каким-нибудь наркотиком накачали, - думал он.
И расставаться с двойником не спешил.
Даже интересно было наблюдать за ним со стороны.
Прежде всего этот незваный гость  удивил Скокова резкостью суждений, совершенно не свойственных  мягкому покладистому характеру носителя новизны, то есть самому натуральному Стокову. 
Это случилось утром на следующий день после выписки из больницы. Стоков вышел из спальни в своём любимом бухарском халате, пребывая в самом благостном настроении. Он рад был после роковой отлучки увидеть сына и жену, помогавшую мальчику зашнуровывать кроссовки. Собирался сказать им что-то приятное. Но вдруг исторгнул грубым голосом:
 -Это баловство! Порча ребёнка! Возраст небожителя у него уже давно прошёл. Теперь он слуга. Сказали – выполнил! Девять лет, а он не может кроссовки зашнуровать! Ну-ка, живо сам!
И жена и сын, оба застыли, глядя на него, как на чужого. Они были испуганы. Он не смог вынести их потрясения, не мог поручиться за себя, - как бы ещё что-нибудь не гаркнуть. Повернулся и ушёл в кабинет, хлопнув дверью от досады на себя.
В нём как бы воскрес отец-полковник, учивший его выправке и подчинению, а научивший только ненависти к самому родителю. Была дана клятва, - не стать как он. Собственного сына Стоков растил в холе и попустительстве.  И вот такой срыв!
Чтобы успокоиться, он  включил спортивный канал на мобильнике и погрузился в чтение обзора матчей.
Мир футбола позволял ему переноситься  в счастливое юное сознание, переживать чистые радости. Он не прочитал и половину комментария, как вдруг отбросил мобильник словно ожёгшись.
Всю жизнь он болел за Спартак. А сейчас с ужасом обнаружил себя, читающим о матчах Динамо. Да не просто для сведения, а с волнением за серию  проигрышей этих ненавистных когда-то бело-голубых.
Такого предательства от себя он не ожидал. 
Он сидел на диване в глубоком недоумении, пытаясь понять столь резкую перемену в себе, пока не пришли на ум ужасы реанимации.
Увозимый женой из Центра «R» домой на такси, он успел разглядеть снаружи этот бетонный саркофаг посреди пустыря далеко за городом, - (привезли его сюда на «скорой» без сознания).
Внутри Центра палаты в искусственном освещении были как лаборатории современных алхимиков. Лекарства распылялись в самом воздухе. Сеть из проводов и прозрачных трубок нависала с потолка. Всюду стояли бутыли с физраствором. Торчали готовые к бою катетеры. С надсадой и свистом вздымались рубчатые меха аппаратов искусственной вентиляции лёгких. Повсюду трепетали осциллограммы словно бабочки в гигантском инсектарии.
Живые, зрячие люди лежали вместе с недвижными полуживыми слепцами. Время от времени раздавались вопли пребывающих в потустороннем мире:
-Петя! Петя! Иди сюда!..Где ты, Петя!..
Довелось Стокову  слышать там целые истории жизни, рассказываемые в бреду товарищами по несчастью.
То и дело в одни двери вкатывали в палату изработанные тела, изжитые, бросовые, а в другие увозили подремонтированные, годные к жизни, - с новой кровью, селезёнкой, сердечным клапаном, и (как же Стоков сразу не догадался!) -  с новым сознанием!
Вот откуда эти диверсификации, - подумал он на родном для себя языке айтишников.
Жена уехала на работу. Оставила записку. «Солнышко!  Свежий бульон на плите. Булочку поджаришь сам как любишь. Целую».
Стало невыносимо стыдно за выходку с проводами сына в школу. 
И за ночной побег из супружеской спальни, когда жена обняла его, но её тепло не проникало в него, всё тело как бы онемело, потеряло чувствительность, приморозилось от уколов новокаина. «Юля, от меня наверное больницей пахнет, - сказал он. - Я весь пропитался реанимацией». И ушёл спать на диван.
«Что за малодушие, - думал он об этом теперь, сидя на кухне с чашкой бульона перед телевизором.
На экране мелькали суровые лица, картинки с фронта. Началось ток-шоу милитаристов, которые он терпеть не мог, с досадой переключал на канал «Культура». А сегодня вдруг завис. Уставился как на открытие Америки. Словно впервые слышал и был очарован и весомостью доводов за войну, и красотой изложения. Слова «штурм», «капитуляция», «бруствер», «время подлёта» опьяняли его, взбадривали. 
Он переставал понимать, отчего он в последнее время был настроен против правительства. Против войны. Так яростно сопротивлялся. Впадал в истерику. Ходил на антивоенные митинги и даже писал спреем на стенах домов No war. А ведь если поглядеть правде в глаза, то война это неизбежность в человеческой истории. Главное, чтобы была победа.
От этой мысли он поперхнулся и пролил бульон на колени. Этот ожог был уже вовсе не мнимый. Он вскрикнул от боли. 
«Гены сработали, - думал он в ванной поливая ногу холодной водой. - Привет от папочки».
Накатила послеоперационная усталость и свалила в сон. 
Удивляли и перемены во сне. Если прежде все видения возникали у него в телесных тонах, то сейчас образы наплывали в болотной зелени.  Пузыри раздувались до размеров  куполов и лопались, обдавая брызгами.  Он тонул и захлёбывался в болотной жиже. Проснулся, отчаянно глотая воздух. Сердце бешено колотилось. «Где это я?»
Показалось, что в проёме кухни мелькнула тень.
-Пошёл вон! – крикнул он сиплым шёпотом.
И отдышавшись, подумал: «Шизофрения какая-то».
Зазвонил телефон. Он не сразу узнал свой рингтон. «Что за пед…ческая музыка!»
Звонил старинный верный друг  Боря Зильберштейн. Напарник – программист. И его картавость вдруг неприятно поразила Стокова. А в здравицах коллеги расслышались единственно фальш и лицемерие. Замаскированное желание занять его место в лаборатории. Как он этого до сих пор не замечал!
После разговора с Зильберштейном он долго отдувался, набирая предписанную врачами порцию таблеток из разных коробочек. Налил стакан воды. Раскрыл ладонь и задержал взгляд на разноцветных камушках. На лице его расплылось озарение сумасшедшего.
Он перевернул ладонь и ссыпал таблетки в раковину.
Из аптечного шкафчика в ванной выгреб все выписанные ему лекарства и стал потрошить коробочки, добывая инструкции  на тонкой хрустящей бумаге, напечатанные  немыслимо мелким шрифтом. Для чтения пришлось даже взять лупу, с которой жена ходила в магазины, рассматривая сроки  годности на товарах. 
И в трёх из пяти памятках в разделе Побочные действия в графе Психические нарушения он обнаружил одинаковые симптомы: спутанность сознания…Смещение синусоиды нервной активности…Переориентация личности…
Он открыл компьютер и вышел на форум «Побочка». И там тоже никто не смог разубедить его в основательности злополучных подозрений. Надо было теперь как-то сживаться  с диагнозом «деперсонализация». Выбираться из беды самостоятельно. Иначе психушка обеспечена. И всему конец.
Размышляя о будущем, он открыл свой блог в Сети.
На фото в аватарке он доверчиво улыбался этому миру, почти по-детски. Фото висело на стене профиля несколько лет и нравилось ему. А сегодня он досадливо сморщился, глядя на него. Стал листать выпуски блога и все миротворческие мотивы постов жутко раздражали его. «Какое слюнтяйство!».
Он решил завести новый аккаунт.
На новой фотографии он объявился как Stockmen. Go. Бледный проходимец, стриженный налысо, заросший двухнедельной щетиной с пластырем на затылке и в чёрных очках.
Пришедшая с работы жена обнаружила его плачущим за компьютерным столиком.
Она подошла сзади неслышно. Он почувствовал её присутствие по дыханию над ухом. Словно бы там образовалась проталина и тепло пошло по шее вниз и облило его  всего до пят. Его пробил озноб.
Жена с нежностью обнимала его. Он ответно страстно желанно прижимался к ней, сжав губы, чтобы не дать вырваться  какому-нибудь резкому слову чужого человека в нём, не отпугнуть.
Она гладила его по спине и, глядя на страничку нового аккаунта, приговаривала:
-Кто же это у нас такой брутальненький!  Кто же это у нас такой мафиозненький. Трепещите  все городские разбойнички. Теперь у нас Серёженька Стоков на районе главненький.
А он смеялся навзрыд, изживая в себе горе горькое.