Вечно быть в пути

Иногда я думаю, что писать строки отыскивая нужные — это искусство вечно оставаться на берегу. Пока другие купаются в теплом море простого бытия — смеются над анекдотами, засыпают без мыслей, смотрят на закат — я стою по щиколотку в ледяной воде и вылавливаю сетью слова обломки затонувших кораблей. Их груз — чужие слезы, которые я не пролил, чужие ошибки, которых не совершал.

Счастье — это тихая гавань. В ней так хорошо отшвартоваться, закончить плавание. Паруса обвисают, карты теряют смысл, а ветер становится просто ветром, а не попутным или противным. В гавани пишут разве что письма домой. Короткие, уютные, полные быта: «У меня все хорошо. Погода стоит. Целуй детей». В них нет той дрожи, что заставляет буквы складываться в заклинания.

Мой стол стоит у окна. За ним — мир. Иногда в этом мире все складывается правильно: солнце падает под нужным углом, кофе остывает ровно за то время, что нужно, чтобы дописать абзац, в сердце — ровное, доброе тепло. И вот тогда наступает самый опасный момент. Перо замирает. Зачем что-то менять? Зачем придумывать драму, раскапывать боль, будить теней, если вот оно — настоящее, цельное и светлое? Счастливый писатель похож на часовщика, который, любуясь идеальным ходом отлаженного механизма, боится коснуться его снова.

Но я знаю другую магию. Магию легкой щемящей не-принадлежности. Когда ты сидишь в теплой комнате, а за стеклом бушует дождь, и эта буря почему-то ближе тебе, чем уют кресла. Когда смех за стеной звучит как прекрасная, но непонятная иностранная речь. Это расстояние в полшага от собственной жизни — и есть рабочее пространство. Из него видно всё: и морщинки вокруг глаз любимого человека, которые хочется описать, чтобы остановить время, и призрак будущей разлуки, который уже тенью ложится на порог.

Мои лучшие строки рождались не из воплей отчаяния, а из тихой, фоновой печали. Из того, что зовут — «болью мира». Это не своя сломанная нога, или иная печаль, а постоянное, едва уловимое воспоминание о том, что ходить больно. Всем. Всегда. В этом непростом мире.

Быть несчастным — удел, а не выбор. А вот отказаться от полного, самодовольного счастья — это выбор. Это решение остаться немного голодным, немного зябким, вечно неудовлетворенным качеством этого несовершенного, прекрасного света. Потому что сытость усыпляет душу, а душа должна бодрствовать. Она должна вставать среди ночи от немого крика, который никто, кроме нее, не услышал, и искать на ощупь в темноте карандаш.

Чернила — это не окрашенная жидкость. Это что-то вроде антидота. Ты не пишешь, потому что тебе больно. Ты пишешь, чтобы боль мира, пропущенная через тебя, превратилась в нечто иное. В понимание. В красоту. В ту самую сложную, колючую правду, которая, как ни парадоксально, и есть единственное, что может по-настоящему утешить.

Так что я пью остывший кофе и смотрю в окно. И благодарю судьбу не за радость, а за эту тонкую, неустранимую трещину в самой сердцевине бытия. Сквозь нее дует сквозняк. Он не дает застояться воздуху в комнате души. Он шевелит страницы. Он заставляет искать слова.

И я их ищу. Потому что счастье — это конец истории. А я хочу, чтобы история продолжалась. Пусть даже ценой того, чтобы никогда не доплыть до своей тихой гавани, а вечно быть в пути, с парусами, наполненными этим беспокойным, творящим ветром.