Валерий Ободзинский Голос его звучал тише эпохи

Валерий Ободзинский
День Памяти
( 24/01 1942 - 26/05 1997)
Голос, который звучал тише эпохи — и потому пережил её

Валерий Ободзинский всегда стоял немного в стороне.
Не трибун, не герой плакатов, не голос лозунгов. Он был человеком внутренним — замкнутым, ранимым, сосредоточенным на интонации, паузе, дыхании. В его пении не было напора, но была редкая искренность, из-за которой слушатель будто оказывался с артистом наедине. Ободзинский не «брал зал» — он приглашал.

Он вошёл в музыку не с вокального класса, а с духового инструмента. Поступив в Одесское музыкальное училище, Ободзинский числился по классу тромбона — как инструменталист-оркестрант, а не певец. Это был практичный путь: в те годы на духовые принимали охотнее, и для молодого музыканта без академической  подготовки это была реальная дверь в профессиональный мир.

Параллельно он, разумеется, пел. И довольно быстро стало ясно: голос у него — куда более исключительный, чем инструментальная подготовка. Природный тембр, мягкость атаки, почти врождённое чувство фразы выделяли его сразу. Академическая учёба не сложилась и не была завершена. Он ушёл туда, где музыка жила ежедневно и без методичек: ансамбли, рестораны, сцена, гастроли.
Тромбон остался эпизодом, а пение стало судьбой.

Но этот эпизод не прошёл бесследно. Опыт духового инструмента сформировал его вокал: длинные дыхательные упражнения, спокойное легато, оркестровое мышление. Его музыкальные фразы тянулись плавно— не толкались вперёд, а разворачивались во времени. Поэтому его манера часто кажется почти инструментальной: голос не «играет роль», а звучит, как соло в оркестре.

Эта камерность сделала его любимцем публики — и одновременно чужим для системы.
В середине 1970-х в его судьбе возник ещё один, почти абсурдный и потому особенно жестокий излом.
По воспоминаниям современников, один из влиятельных телевизионных руководителей — Сергей Лапин — невзлюбил Ободзинского, приняв его за еврея. Ошибка — но в системе, где ошибки не исправлялись, а закреплялись. При том что Ободзинский был русским, этого ложного предположения оказалось достаточно, чтобы голос стал «нежелательным».

Прямых документов, разумеется, не существует, но последствия были ощутимы и зримы: сокращение телеэфиров, отсутствие новых записей, постепенное выдавливание из официального пространства — при неизменной любви публики.
В советской культурной реальности личная неприязнь чиновника, помноженная на идеологические и бытовые предрассудки, могла оказаться решающей. Для человека негромкого, не встроенного в аппарат, это стало почти приговором.

Последовали годы тишины, внутреннего надлома, тяжёлых зависимостей.
Возвращение в 1990-е было — тёплое, запоздалое, человеческое. Его снова слушали, снова ждали. Но здоровье и силы были уже подорваны.
Трагедия Ободзинского — не в одном падении, а в том, что его голос оказался слишком хрупким для эпохи, требовавшей громкости.
И всё же он победил временем.
Сегодня его слушают не как «артиста прошлого», а как голос, который умеет говорить тихо — и потому слышен до сих пор.
Борис Турчинский
Музыкальный публицист
24 янв 2026