Начало работы в гражданской авиации
Трудоустройство и первые шаги в Аэрофлоте
Три года в адъюнктуре пролетели быстро, после защиты надо было искать работу, так как нас предупредили, что никакого распределения - как это было до нас - не будет. Н.С. Хрущев принял решение сократить советскую армию, в частности военно-воздушные силы; все военные должности преподавателей иностранных языков в военных академиях были переведены на гражданские, а там, где должности переводчиков сохранились - эти военные должности были не выше капитана. Даже Иван Михайлович не мог найти подходящую офицерскую должность по моей специальности.
Тем не менее, Иван Михайлович продолжал искать для меня работу в Москве и как-то сказал мне, чтобы я позвонил в Главное Управление Гражданского Воздушного Флота (ГУГВФ) начальнику Управления Международных Воздушных Сообщений (УМВС) Виктору Максимовичу Данилычеву. Иван Михайлович лично его не знал, но В.М. Данилычев довольно часто к нему обращался по телефону для согласования полетов иностранных гражданских самолетов по территории СССР. В одном из таких телефонных разговоров Иван Михайлович поинтересовался у В.М. Данилычева, не нужен ли ему специалист со знанием иностранных языков, правда, не имеющего отношения к авиации. В.М. Данилычев, сказав, что такие специалисты могут потребоваться в ближайшее время, так как планируется значительное расширение международных линий Аэрофлота, дал согласие на беседу со мной.
Не откладывая этот разговор в долгий ящик, я сразу же позвонил В.М. Данилычеву и получил согласие на беседу. В назначенный день и время я пришел в здание ГУГВФ на улице Разина 9 и поднялся на третий этаж, где находилось Управление. Секретарь УМВС доложила о моем приходе и попросила меня подождать. В большой комнате вместе с секретарем работало ещё пять или шесть человек, среди которых я заметил мужчину приятной наружности со звездой Героя Советского Союза. Секретарь позвонила, кому-то, по внутреннему телефону и попросила подойти к начальнику управления. Вскоре пришел мужчина средних лет, и его и меня секретарь пригласила в кабинет начальника управления. Виктор Максимович заслушал мою краткую биографию, представив меня вошедшему вместе со мной мужчине, который в свою очередь представился Василием Максимовичем Роговым. В.М. Рогов был начальником Контрольно-информационного отдела Управления, как я тогда понял отдела, в котором работают сотрудники со знанием иностранных языков. В.М. Данилычев, выслушав отчет о моей службе в армии, учебе и работе, кратко рассказал о задачах УМВС, сказав, что в настоящее время может предложить должность переводчика французского языка, так как в конце декабря освобождается такая должность, подчеркнув, что в ближайшее время будет расти сеть международных воздушных линий и, следовательно, будут увеличиваться возможности для интересной работы и карьерного роста.
Когда мы вышли из кабинета начальника Управления, Василий Максимович повел меня на пятый этаж, где размещался возглавляемый им отдел. Контрольно-информационный отдел (КИО) располагал двумя комнатами. В одном кабинете, довольно просторном, размещался сам В.М. Рогов. В этом же кабинете был стол, за которым сидел мужчина лет сорока - сорока пяти. Василий Максимович, знакомя нас, сказал, что это будущий представитель Аэрофлота в Кабуле, подчеркнув при этом, что на Отдел возложены обязанности по подбору и подготовке кадров представителей Аэрофлота за границей, добавив, что будущие представители подбирались из летчиков, а точнее из командиров эскадрилий и отрядов, самолеты которых летали или планировались летать в данную страну. Василий Максимович, правда, оговорился, что в Хельсинки представителем работает Павел Федорович Соловей, который не был летчиком, а всю войну был на фронте политработником, неплохо знал английский язык, что и определило его назначение на эту должность.
Исполняя указания начальника Управления Василий Максимович дал мне бланк анкеты, который я тут же заполнил, а также написал автобиографию. После этого В.М. Рогов повел меня в соседний кабинет, где мне предстояло работать. В кабинете стояло три письменных стола и несколько шкафов со стопками папок, подшивками газет и журналов. В кабинете находился Олег Константинович Сапунов, прекрасно знавший английский и несколько хуже немецкий языки. И Василий Максимович и Олег Константинович были лет на восемь - десять старше меня, оба были авиационными инженерами, получив высшее образование до войны, причем В.М. Рогов окончил Академию им. Жуковского, на фронте дослужился до полковника в одном из соединений гражданской авиации и после войны автоматически вместе с рядом командиров гражданской авиации был направлен в ГУГВФ, оставаясь в кадрах Советской армии. О.К. Сапунов также до войны окончил Московский авиационный институт (МАИ), прошел фронт, но по окончании войны был демобилизован в звании майора, и, как я понял, чисто случайно попал на работу в ГУГВФ, конечно, благодаря знаниям иностранных языков.
В.М. Рогов сказал мне, чтобы я позвонил ему 29-го декабря, а лучше 30-го, и был готов выйти на работу 31-го декабря утром. Он велел мне сказать на проходной, что я иду к полковнику Рогову, так как в Главном Управлении работает еще один Рогов - начальник административного управления - к которому всегда стоит очередь из посетителей. 31-го дек6ря я так и сделал и поднялся на пятый этаж. Я зашел к Василию Максимовичу доложиться, но он был занят: в кабинете было шесть или семь молодых людей в летной форме, с которыми беседовал хозяин кабинета. Олег Константинович очень по-доброму со мной поздоровался, пригласив меня занять один из свободных письменных столов, за которым сидела переводчица французского языка, ушедшая с 1-го января на пенсию. О.К. Сапунов рассказал мне, что отделу поручено проводить инструктаж работников гражданской авиации, в том числе летного состава, которые в первый раз выезжают за границу. В принципе такой инструктаж проводится сотрудниками Выездной Комиссии при ЦК КПСС, но так как всё больше специалистов гражданской авиации, в частности, летчиков и бортпроводников оформляется для полетов за границу, функции такого инструктажа были возложены на Контрольно-Информационный отдел Управления Международных Воздушных Сообщений ГУГВФ. Такие же функции били возложены и на аналогичный отдел Министерства Путей Сообщения, так как росло и количество сотрудников железных дорог (машинистов, проводников и др.), работающих на международных маршрутах.
Олег Константинович также рассказал мне, что в ближайшее время ожидается значительное расширение международных полетов самолетов Аэрофлота, так как после окончания войны Аэрофлот летает только в столицы стран народной демократии, в Китай и Монголию. Буквально накануне были подписаны межправительственные соглашения о воздушном сообщении с Финляндией и Австрией, и хотя самолеты Аэрофлота уже десять лет летают в Хельсинки и Вену, но после подписания этих соглашений финская авиакомпания также начнет полеты в Москву. О.К. Сапунов также рассказал мне, что в ближайшие месяцы должны пройти межправительственные переговоры со скандинавскими странами, а затем с такими западноевропейскими государствами, как Бельгия, Голландия, Франция, тем самым подтверждая слова В.М. Данилычева о развитии международных линий советской гражданской авиации.
Закончив инструктаж летчиков, в нашу комнату зашел Василий Максимович, сказав, что я зачислен в штаты с 1-го января 1956 года, вручил мне временный пропуск, поздравив нас с Олегом Константиновичем с Новым годом, разрешил нам идти домой. Так началась моя служба в Аэрофлоте, продолжавшаяся более четверти века.
В первый же рабочий лень 1956 года, я был представлен начальнику УМВС В.М. Данилычеву уже в качестве сотрудника управления. Виктор Максимович познакомил меня со своим заместителем Михаилом Николаевичем Хроленко и с начальниками отделов Петром Федоровичем Ерормасовым и Александром Васильевичем Лебедевым. В этой беседе В.М. Данилычев поставил передо мной задачу возможно быстрее войти в дружную семью авиаторов, изучить авиационную терминологию, хорошо знать новейшую историю гражданской авиации.
В своей книге о годах работы в гражданской авиации (надеюсь, что она всё же выйдет при моей жизни ) я подробно рассказал о трех событиях, которые способствовали моему скорому познанию авиационной специфики: оказание помощи Б.П. Бугаеву в изучении материалов о конструкции и возможностях французского реактивного пассажирского самолета Каравелла, переговоры В.М. Данилычева с одним из директоров французской авиакомпании "Эр Франс", и присутствие на межправительственных переговорах о соглашении о воздушном сообщении с тремя скандинавскими странами.
Из почти двухмесячной работы с Борисом Павловичем Бугаевым по изучению возможностей самолета Каравелла я многое почерпнул не только в конструкции пассажирского самолета и его отдельных узлов, но и в вопросах эксплуатации современных реактивных пассажирских самолетов, их экономической эффективности, не говоря об авиационной терминологии как на французском, так и на русском языках. Если Б.П. Бугаев при работе над документами о конструкции Каравеллы постоянно делал записи в специально заведенную тетрадь, то я в такую же тетрадь заносил авиационные термины на французском языке и соответствующие им на русском, которые озвучивал Борис Павлович, мгновенно понимая, о чем идет речь в моем многословном и приблизительном переводе французских определений.
На переговорах В.М. Данилычева с региональным представителем "Эр Франс" по Восточной Европе г-ном Фромеймом переводить мне было гораздо легче, чем технические тексты об устройстве самолета. На этих переговорах обсуждались экономические, финансовые и юридические вопросы, связанные с коммерческой деятельностью авиакомпаний. Уже на второй или третьей встрече Виктора Максимовича с г-ном Фромеймом я почувствовал, что схватываю позиции глав делегаций и перевожу лучше, чем французский переводчик Эли Толстой, который представлялся родственником Льва Николаевича Толстого, но русский язык у него был довольно старомодный, а авиационную, даже сугубо коммерческую, терминологию он просто не знал и часто переводил на русский язык длинно и путано.
Если работа по самолету Каравелла с Б.П. Бугаевым и переговоры В.М. Данилычева с г-ном Фромеймом дали мне многое для вхождения в авиационную семью, как наставлял меня начальник УМВС, то присутствие на переговорах по заключению межправительственных соглашений о воздушном сообщении со Скандинавскими странами заложили у меня фундамент для будущей работы по заключению нескольких десятков таких соглашений с иностранными государствами. Переговоры велись на английском языке. С нашей стороны их вел В.М. Данилычев, а со стороны Скандинавских государств Послы Дании, Швеции и Норвегии в СССР. Скандинавы хорошо владеют английским языком, но их словарный запас, построение фраз и произношение позволяло мне понимать практически всё, что говорилось, а перевод О.К. Сапунова только подтверждал это понимание.
На этих переговорах отрабатывался текст типового Соглашения о воздушном сообщении между СССР и иностранными государствами, который предстояло согласовать с заинтересованными министерствами и ведомствами и утвердить в Правительстве. Поэтому В.М. Данилычев весьма скрупулезно относился к формулировкам на русском языке, а О.К. Сапунов внимательно отслеживал соответствующие формулировки на английском. Скандинавы на этих переговорах руководствовались типовым Соглашением о воздушном сообщении, разработанным Международной Организацией Гражданской Авиации (ИКАО), а так же текстами таких соглашений, заключенных правительствами их стран с такими государствами, как США, Великобритания и Франция. Хотя обе делегации понимали те или иные положения в принципе одинаково, но почти по каждой статье формулировки в чем-то различались друг от друга и их согласование занимало много времени. Если в дальнейшем, когда я включался в состав советских делегации на такие переговоры в качестве переводчика, а затем вел такие переговоры в качестве главы делегации, переговоры занимали два, максимум три дня (без учета времени, нужного для того, чтобы надпечатать два варианта теста на официальной бумаге на двух языках, а затем их сверить), то переговоры со скандинавами заняли более десяти дней и то благодаря тому, что скандинавская авиакомпания САС торопилась закрепить за собой советский авиационный рынок, опасаясь конкуренции других западноевропейских авиакомпаний, также стремившихся поскорее начать полеты в Москву. Это обстоятельство во многом способствовало успеху переговоров, облегчив советской делегации добиться почти по всем статьям нужных нам формулировок.
В начале апреля Василий Максимович сказал мне, что он включил меня в качестве переводчика в состав делегации, которая должна вылететь техническим рейсом Аэрофлота в Стокгольм и Копенгаген. В состав делегации входили практически все начальники Управлений Главного управления, а главой делегации был назначен начальник Управления движения полковник А.И. Семенков. Ни с кем из состава делегации я за четыре месяца работы в ГУГВФ не познакомился и никого из них не знал даже в лицо. Перед вылетом делегации Василий Максимович провел со мной инструктаж, ознакомил меня с Инструкцией ЦК КПСС в зеленом переплете (для советских граждан, впервые выезжающих в капиталистические страны) и велел ни на шаг не отходить от Алексея Ивановича Семенкова, что я и выполнил, постоянно находясь рядом с ним во время работы делегации в аэропортах Орланда и Каструп.
К тому времени я не успел забыть английский язык, на котором довольно прилично изъяснялся на работе в Контрольном Совете в Берлине и наоборот, уже знал много английских авиационных терминов. И все же в самом начале знакомства делегаций друг с другом у меня произошла промашка с переводом на английский. Когда мы прилетели в Стокгольм, скандинавская сторона нас пригласила на обед в ресторан аэропорта, где был накрыт большой круглый стол человек на тридцать. Я сел рядом с А.И. Семенковым, который разместился посреди членов делегации. Всего нас было человек 14-15. Шведы сели по другую сторону стола, и глава их делегации, представившийся вице-президентом авиакомпании САС, представил членов своей делегации, называя их должности и вопросы, на которые они уполномочены отвечать и давать разъяснения советским техническим специалистам. Сложностей с переводом я не встретил, к английскому произношению скандинавов я прислушался во время межправительственных переговоров, а техническую терминологию я или знал или догадывался, так как в английской и французской терминологии есть очень много общего.
После этого А.И. Семенков произнес ответную речь. Сказанные им общие фразы, приветствие и рассуждения не вызвали у меня затруднений.
Но когда он начал представлять - я до сих пор помню – я споткнулся на названиях управлений, которыми руководили тт. Антонов и Машовец: инженерно-авиационной службы и ремонтно-технического управления соответственно. Я почему-то напрочь забыл простое слово “reparation”, которое и на английском и на французском языках означает "ремонт". А.И. Семенков подсказал мне: "тяжелые формы" и "легкие формы", что явно не поспособствовало решению вопроса перевода.
Хорошо, что оба начальника знали, как звучат по-английски руководимые ими управления или приблизительно знали, как звучит на английском языке объект их деятельности. Но, в общем, хотя и не сразу, но оба начальника управления общими усилиями были представлены. Других членов делегации мне удалось представить без приключений. После обеда А.И. Семенков пошел знакомиться со службой движения, а точнее с командной вышкой аэропорта, а затем решил познакомиться с пограничной и таможенной службами аэропорта, вице-президент сопровождал наc при посещении этих служб, хотя никакого отношения к этим службам он не имел.
Что касается посещения аэропорта Каструп в Копенгагене, то ничего примечательного там не произошло, встречал нас и сопровождал президент авиакомпании САС, а обед в честь нашей делегации он дал в конце осмотра аэропорта, поэтому представления членов делегаций уже не делалось, а беседы на общие темы трудности для перевода не представляло.
Этот технический рейс, который выполнялся на самолете ИЛ-14, запомнился мне еще и тем, что командиром корабля был Герой Советского Союза Дмитрий Сергеевич Езерский, с которым мы через пятнадцать - двадцать лет вместе ездили на зимнюю рыбалку и от души смеялись его шуткам и анекдотам, которые лились из него как из рога изобилия по пути на рыбную ловлю и обратно.
В Москве нам выдали суточные в шведских и датских кронах за одни сутки, так как день вылета и день прилета считались как один день, а с учетом того, что оклад у меня был 98 рублей, то получил я эти суточные по минимуму, а по максимуму получили все остальные члены делегации, зарплата которых была выше 150 рублей. Технический рейс авиакомпания САС выполнила за один день. Принимать этот рейс было поручено руководству аэропорта Внуково, а А.И. Семенков решил дать обед в честь скандинавской делегации. В те годы, конечно, не во всем Советском Союзе вообще, но в ГУГВФ точно не было принято угощать иностранцев, и по-моему даже в смете расходов отсутствовала статья "представительские ". Откликнулись на призыв А.И. Семенкова "скинуться" на ответный обед во Внуково всего четыре или пять человек, А.И. Семенков взял на себя большую часть стоимости обеда, а с нас его помощник собрал по пятьдесят рублей.
Мама с бабой Тютей летом любили совершать круизы по Волге. В те годы такие поездки на теплоходах только входили в моду, и еще можно было "без блата" достать такие путевки, правда, надо было выстоять немалую очередь в день начала предварительной продажи билетов. Этой весной баба Оля рано утром встала в такую очередь и взяла билеты на рейс Москва-Астрахань и обратно в двухместную каюту для бабы Тюти и себя и одноместную для Эллочки, которая захотела составить им компанию. Отплывал теплоход где-то 10-11 июня после моего дня рождения. Мама и баба Тютя ехали по этому маршруту в пятый или шестой раз, а Эллочке всё было в новинку. Путешествие прошло без особых происшествий за исключением того, что пока баба Оля с Эллочкой гуляли по Астрахани, а баба Тютя из-за жары оставалась на теплоходе, ей стало плохо, и вернувшись с прогулки баба Оля и Эллочка еле привели ее в чувство.
Видимо, случившийся с бабой Тютей обморок в Астрахани был своеобразным сигналом ухудшения ее здоровья. И в один из июльских дней после их возвращения, когда Эллочка была на даче с Машей, мама подняла меня рано утром и, сказав, что бабе Тюте плохо, послала меня в аптеку за кислородной подушкой. Я быстро собрался и побежал в ближайшую аптеку на Собачью площадку. Но там таких подушек не оказалось, и я побежал по указанному мне в аптеке адресу в один из соседних переулков. Когда я прибежал домой с кислородной подушкой, мама мне сказала что уже поздно, баба Тютя скончалась. Это был большой удар по бабе Оле, от которого она так и не оправилась: ведь всю свою жизнь она прожила с родителями, и баба Тютя была для нее и мамой и старшей сестрой и единственной подругой.
Не успели мы похоронить бабу Тютю на семейном участке на Ваганьковском кладбище, где уже лежал дедя, как возник, как говорится, квартирный вопрос. Дело в том, что у нас было две комнаты площадью 36 и 35 метров, соединенных между собой дверью имеющие самостоятельные выходы в общий коридор, т.е. смежно-изолированные комнаты. На комнаты были две жировки, т.е. документы, удостоверяющие право на проживание на данной жилплощади. Одна жировка была на дедю, и в ней была зарегистрирована и проживала баба Тютя, хотя после смерти деди (1942 г.) и папы (1945 г.) баба Оля фактически жила в комнате с бабой Тютей. Вторая жировка была зарегистрирована на папу, и в этой комнате были прописаны баба Оля и я, а потом были прописаны Эллочка и Маша. Никто из нас не подумал узаконить проживание бабы Оли в комнате, где была прописана одна баба Тютя.
Со смертью бабы Тюти встал вопрос о потере нашей семьей одной из двух комнат. Правда, здесь надо сказать, что этот вопрос несколько раз вставал в разговорах между мамой и мной, но проклятая врожденная интеллигентность останавливала нас от этого шага - как бы не обидеть бабу Тютю, что, мол, думаем о ее смерти.
Мы решили бороться, и когда жилуправление заявило свою пpeтензию на бабину Тютину комнату, мы решили судиться, хотя , шансов выиграть дело у нас практически не было. Можно было только оттянуть на какое-то время неизбежное выселение из одной из комнат. Жилуправление - как и ожидалось - подало на нас в суд, после чего мы наняли адвоката. Не помню, кто нам порекомендовал адвоката, но он оказался неплохим специалистом.
Василий Максимович рекомендовал мне взять отпуск в августе, так как в сентябре мне предстояло улететь в командировку на целый месяц. Как я отметил в разделе об охоте этих воспоминаний, ГУГВФ связывало с министерством обороны ряд социальных вопросов, сохранившихся с военных лет, в частности, принадлежность коллектива охотников Главного Управления к обществу Военных охотников Центральных управлений Министерства Обороны. То же самое было и с медицинскими обслуживанием: медико-санитарное управление ГУГВФ находилось на медицинском обеспечении Министерства Обороны, и - соответственно – сотрудники Главного Управления обеспечивались путевками в военные санатории, правда, без льгот, полагавшимся военнослужащим, а за полную стоимость. Я очень полюбил отдых на море всё время вспоминая поездки с мамой в Крым и в Сочи по туристским путевкам, а также поездки на Черноморское побережье Кавказа с Валей Глухаревым и Валей Поповым. Мне посоветовали обратиться к работнику медико-санитарного управления Мартишиной, очень милой пожилой женщине, врачу по профессии, ведавшей в ГУГВФ вопросами путевок. Она предложила мне путевки в несколько военных санаториев, среди которых назвала "Эшери". Я вспомнил, что в нем отдыхала Эллочка, и я остановил свой выбор на этом санатории.
После моего возвращения из санатория, где мне очень понравилось, надо было заниматься судебным делом. Адвокат - пожилой еврей - очень умело подготовился и провел судебное разбирательство в районном суде: он пригласил в качестве свидетеля на заседание суда дочь нашей давней соседки Устиньи Гавриловны - Варвару, которая дала показания, что после смерти деди, Cepгея Александровича Попова Ольга Сергеевна проживала в комнате своей матери фактически находившейся на ее иждивении. К этому времени выяснилось, что Эллочка ждет второго ребенка, и нас в комнате уже было бы пять человек, а по тогдашнем нормам на одного человека полагалось 9 кв. метров, т.е. на одну семью полагалось 45 кв. метров. Всё это адвокат очень умело преподнес на заседании районного суда и выиграл дело. Однако прокурор, поддерживавший сторону жилуправления, обжаловал судебное решение, и дело передали в городской суд. Последний на первом же заседании, практически не заслушав нашего адвоката, вынес решение о нашем выселении из комнаты бабы Тюти.
Иван Михайлович, от которого нам с Эллой здорово досталось за нашу неприспособленность к жизни, прописал нас всех к себе на Большой Ржевский, а мама решила остаться в бабе Тютиной комнате, где стены были увешаны картинами, а главное - в комнате был камин, сложенный по рисункам известного художника Васнецова. Часть вещей из другой комнаты мы перевезли на Трудовую и сложили в сарае, где они благополучно сгнили за несколько лет, а книги привезли на Ржевский.
Однажды в начале сентября, когда я знакомился с финансовыми вопросами в Финансовом отделе УМВС, меня разыскала секретарь Управления Клара Михайловна и повела в кабинет начальника Управления. Первый вопрос Виктора Максимовича прозвучал довольно странно: не забыл ли я немецкий язык? Я ответил, что из Германии я уехал девять лет тому назад и, видимо, не успел забыть. Тогда В.М. Данилычев молча повел меня на этаж, где размещалось руководство ГУГВФ и где также был небольшой переговорный зал. Через несколько минут в зал вошел молодой человек, лет тридцати-пяти, поздоровался по-русски и представился президентом авиакомпании ГДР "Интерфлюг" «камарад Пик». Почти тут же из другой двери вошел пожилой мужчина в форме маршала авиации, и я понял, что это начальник ГУГВФ С.Ф. Жаворонков, которого я до этого ни разу не видел. В.М. Данилычев представил маршалу президента "Интерфлюга", а также меня в качестве переводчика, маршал пригласил немецкого визитера и меня сесть за стол переговоров, а В.М. Данилычева задерживать не стал.
Я знал, что начальник ГУГВФ избегал встреч и переговоров с иностранцами, но, как я понял, этого гостя он не мог не принять: я быстро сообразил, что назначенный незадолго до этого президентом авиакомпании молодой человек - никто иной, как сын Президента Германской Демократической Республики Вильгельма Пика. С.Ф. Жаворонков приветствовал своего гостя, естественно на русском языке. Молодой Пик хорошо понимал по-русски и сделал мне знак, что переводить не надо. Свое ответное слово, видимо, стесняясь своего русского, президент авиакомпании произнес по-немецки. Его немецкий был классическим и понятным. Говорил он небольшими фразами, что было удобно для перевода.
Приехал молодой Пик в Москву, чтобы представиться руководству ГУГВФ и в связи с началом полетов "Интерфлюга" из Берлина в Москву, и выразил надежду, что советская сторона не будет возражать. Затем молодой президент подробно рассказал главе нашего Главного Управления о борьбе ГДР за название авиакомпании "Люфтганза": за полгода работы в ГУГВФ я подробно познакомился с этой историей: наименование "Люфтганза" носила авиакомпания Германии до второй мировой войны, а после создания ФРГ и ГДР авиакомпании этих новых государств, обе авиакомпании взяли себе название авиакомпании бывшей Германии - " Люфтганза ". Эта борьба за название авиакомпании продолжалась более года, и только после решения одного из западноевропейских органов, которое, естественно, было принято в пользу авиакомпании Западной Германии власти ГДР приняли решение дать своей авиакомпании наименование "Интерфлюг". По-видимому маршал не знал об этой борьбе между двумя немецкими государствами о названии своих авиакомпаний и с интересом слушал мой перевод разъяснений сына Президента ГДР. По ходу своего рассказа и моего перевода молодой Пик ни разу меня не поправил, и только утвердительно кивал. По всему было видно, что он долгое время жил, а также учился, в Советском Союзе, хорошо знал русский язык, а просто постеснялся говорить на нашем языке перед советским маршалом. Оба собеседника поблагодарили друг друга за беседу, причем уже по-русски. Молодой Пик не преминул похвалить мой перевод, но С.Ф. Жаворонков не обратил на эту похвалу никакого внимания. Я же зашел к В.М. Данилычеву и доложил ему о состоявшейся беседе. По-моему и Виктор Максимович не был особенно в курсе соперничества двух немецких авиакомпаний за наименование "Люфтганза". Сам же я остался доволен своим немецким.
Зарубежные командировки
Всё это произошло в июле - сентябре 1956 г., а 16-го или 17-го сентября мы вылетели в Монреаль на Аэронавигационную конференцию ИКАО. Конечно, на всех нас - особенно на меня - большое впечатление произвел Париж. Я буквально затаскал по городу своих начальников, а у нас было два дня на пути в Монреаль и один день на обратном пути. В Париже было легко ориентироваться, так как у входа на станции метро находились схемы метрополитена, наложенные на план города. Мы исходили весь центр города и даже заглянули в Лувр, воспользовавшись тем, что в один из дней нашего пребывания в Париже в Лувр был свободный вход. В общем, мы не попали только в Версаль, а так всю намеченную мной программу осмотра города мы выполнили. Пожалуй, самое большое впечатление на всех нас произвели никого не стесняющиеся целующиеся парочки, которые мы наблюдали на всем пути следования из аэропорта Орли до гостиницы на Елисейских Полях.
О полете в Монреаль, пребывании в городе и поездке в США я подробно рассказал в упомянутой выше книге. Пожалуй, что следовало бы добавить, - это о вопросах нашего питания. Хотя оба члена делегации и Андрей Андреевич Ивонинский, и Михаил Маркелович Кулик получали суточные по максимуму, т.е. в два раза больше, чем я; всеже, как все советские командирование, мы все хотели сэкономить доллары даже на своих желудках. Ежедневные заседания проходили с двухчасовым перерывом на обед, а каждое заседание, утреннее и вечернее, прерывались на 20-30 минут для отдыха и чашки кофе. К кофе подавались сдоба и печенье, и мы не отказывались от этих бесплатных угощений. В обеденный перерыв мы совершали пешие прогулки в основном, по центральной улице Монреаля Сент Кэт (Сент Катерин). В центре города, где и находилось здание ИКАО, Сент Кэт была самой фешенебельной улицей города, на которой располагались дорогие магазины и рестораны, кинотеатры. По вечерам эта улица была ярко освещена. Однако уже через километр-полтора, весь шик оставался позади, не было броской рекламы, по улице ходило много просто одетых людей, часто попадались небольшие магазинчики и ресторанчики, больше похожие на наши столовые. В витринах таких ресторанчиков висели меню комплексных обедов с ценами. Мы выбирали такие ресторанчики с наиболее дешевыми ценами, обычно стоимостью 49 центов. Обед, как правило, состоял из салата, стейка с жареным картофелем (или кусков курицы) и куска пирога (рikе) с яблоками. Перед обедом в обязательном порядке подавался стакан воды. Правда, вскоре мы поняли, что обед стоил не 49 центов, а на 2 или 3 цента дороже, которые добавлялись в виде налога, но все равно это было дешево, и каждый день от суточных оставалось довольно много, особенно у моих товарищей. После завершения вечернего заседания мы вновь гуляли по Сент Кэт, доходили до района с недорогими магазинами и покупали что-нибудь из продуктов на ужин.
Кто-то из моих товарищей взял с собой кипятильник, и мы могли вечером попить чаю. Утром нам в номер давали французский завтрак, что позволяло спокойно дожить до перерыва на кофе со сдобой.
После закрытия конференции у нас оставалось еще три дня до рейса "Эр Франс", на который у нас были забронированы билеты, и мы решили сходить на хоккейный матч, который проходил в ледовом дворце недалеко от здания ИКАО. Хотя билеты на хоккей стоили довольно дорого - свыше 3-х долларов, но мы решили посмотреть на канадский хоккей на его родине, тем более, что в Советском Союзе уже кипели страсти по этому виду спорта. Мы рассчитывали за оставшиеся три дня сделать покупки сувениров и, прохаживаясь по улицам Монреаля, рассматривали витрины магазинов. Мы тогда еще не знали, что на следующее утро вылетим в США, и привезем сэкономленные суточные домой.
Из поездки в США в памяти остались поездка на такси в центр Нью-Йорка, а также поездка из Индианаполиса в Чикаго на поезде. Нас посадили в двухэтажный вагон, и мы, конечно, выбрали второй этаж, откуда был великолепный вид на одноэтажную Америку.
В отличие от полета в Монреаль, когда мы в Париже оставались двое суток, мы провели при полете обратно одни сутки также за счет "Эр Франс", зато около суток мы провели в Праге, осмотрели этот красивейший город. В Праге мы узнали о волнениях в Варшаве, о которых писалось во всех чешских и иностранных газетах. В Москве только "Известия" сообщили, да и то несколько строк об этом событии.
После смерти бабы Тюти и решения городского суда отобрать у нас комнату, мы переехали на Большой Ржевский 11, в квартиру Ивана Михайловича. На работе всё было спокойно, Василий Максимович включил меня в состав делегации на конференцию (хотя "в делегацию" - громко сказано, так как состояла она из двух человек – специалиста Б.С. Иванова и меня), которая должна была состояться снова в Монреале. Мы должны были вылетать 4-го марта, а Эллочка должна была рожать примерно в это же время. Конечно, не хотелось улетать до рождения второго ребенка. Но, как часто бывало, выручила неразбериха в Управлении кадров: они несвоевременно подали заявки в посольство Канады, и визы были получены только 5-го марта, а рейс на Прагу и Париж, стыковавшийся с рейсом "Эр Франс" Париж - Монреаль, вылетал 7-го марта. Это позволило мне, как и при рождении Маши, а затем Анечки Калашниковой, распить полмитрича у Славки, дождавшись звонка бабы Оли о рождении у Эллочки Вани - имя было определено заранее.
Эта командировка мало продвинула меня в вопросе познания ИКАО, так как сразу же по прилету в Монреаль у меня поднялась высокая температура; вызванный в гостиницу врач-франкофон определил, что у меня свинка, и уложил в постель на месяц до обратного вылета. Все же в течение двух недель перед вылетом я чувствовал себя лучше и, хотя и соблюдал постельный режим, но все же мог делать переводы рабочих документов.
После возвращения из Канады я был уже практически совсем здоров и сразу же включился в работу. Летом 1957 г. меня ожидали еще две командировки, каждая из которых была знаковой в моей жизни. В начале июня Правительством было принято решение впервые принять участие в Авиационном Салоне в одном из аэропортов Парижа Лё Бурже. Меня включили в качестве переводчика в делегацию в составе заместителя начальника ГУГВФ генерал-лейтенанта авиации Е.М. Белецкого и В.М. Данилычева. В течение недели мы посетили все учреждения гражданской авиации Франции и договорились о проведении переговоров о прямых полетах между Москвой и Парижем. Параллельно я участвовал в подготовке к демонстрационному полету самолета ТУ-104 на салоне.
Я был включен в состав экипажа самолета в качестве радиста на время демонстрационных полетов в субботу и воскресенье, а командиром корабля был уже знакомый мне по изучению технических параметров самолета Каравелла будущий Министр гражданской авиации Б.П. Бугаев.
Вторая командировка состоялась вскоре после возвращения из Парижа в связи с катастрофой самолета ИЛ-14 в аэропорту Копенгагена. Делегацию вновь возглавлял Е.М. Белецкий. Слава Богу мне больше не довелось участвовать в расследовании авиационных катастроф, но участие в комиссии по расследованию этой катастрофы многому меня научило. Главное, что я вынес из этого расследования - ни в коем случае не брать в руки микрофон у диспетчера, руководящего полетом самолета, и не давать какие бы то ни было советы летчикам в ходе полета: неважно дельные советы ты даешь или нет – в случае летного происшествия виноватым будет лицо, взявшее в руки микрофон диспетчера.
Сентябрь и октябрь 1957 г. я занимался подготовкой к работе представителем Аэрофлота в Париже. Подробно об этой подготовке я рассказал в упомянутой книге, но ни я сам, никто из начальников не подсказал, что в подготовку необходимо включить умение водить машину. Мне пришлось учиться вождению во Франции и хорошо, что я успел овладеть вождением до начала регулярных полетов, однако нескольких автомобильных аварий в Париже я все же не избежал.
Знакомство с Парижем
Подготовка к командировке, прибытие в Париж, организация работы и решавшиеся представительством Аэрофлота вопросы мной подробно изложены в подготовленной к печати (но до сих пор не изданной) книге о службе в Аэрофлоте. Поэтому в данных "Воспоминаниях" я не буду повторять сказанное о моей работе представителем Аэрофлота во Франции.
Эллочка с Машуней прилетели в Париж на аэродром Орли в начале февраля 1958 г. Я имел пропуск в аэропорты Парижа, поэтому встречал их у трапа самолета. Перед прохождением паспортного контроля Эллочка попросила совета, указывать ли ее девичью фамилию Белова или указать какую-нибудь другую. Дело в том, что Иван Михайлович с Марией Михайловной и 12-тилетней Эллочкой был во Франции в 1940-41 гг., точнее в неоккупированной части страны, в так называемой "Свободной Франции" со столицей в Виши, куда был направлен в командировку в качестве помощника военно-воздушного атташе, т. е. легального военного разведчика, и Эллочка опасалась, что спецслужбы Франции могут по ее девичьей фамилии определить связь ее отца с советской военной разведкой и заподозрить меня в связях с этой организацией, тем более, что и должность Ивана Михайловича и моя могут быть легко объединены одной структурой - военно-воздушными силами СССР. Это ее мучило всё последнее время. Мы минут десять обсуждали эту проблему, но пришли к общему мнению, что лучше в анкете для прилетающих пассажиров написать правду, чем что-то на ходу придумывать.
Я много раз замечал, что у Эллочки был какой-то необъяснимый дар предсказательницы. Очень многие - уж не помню, какие именно - ее предупреждения о нежелательности такого или иного поступка - через некоторое время подтверждались. Я вспомнил о ее сомнениях в аэропорту Орли через шесть с лишним лет, в связи с провокацией, учиненной со мной спецслужбами Франции в феврале 1965 г. Действительно, Эллочкин папа Иван Михайлович Белов, генерал-полковник авиации; скоропостижно скончался 6-го ноября 1961 г. накануне праздников Великого Октября. Естественно, в газетах, выходивших в праздничные дни, о кончине генерала не упоминалось, зато в газете "Красная Звезда" от 10 ноября целая страница была отведена этому печальному событию, в том числе была размещена подробная биография И.М. Белова. Думаю, что французские спецслужбы изучили биографию Ивана Михайловича, обратив особое внимание на период его биографии, когда, будучи офицером советской армии, он находился во Франции в качестве помощника военно-воздушного атташе Посольства СССР в Виши. Думаю, что сопоставить биографии Ивана Михайловича Белова и Эллы Ивановны Павловой (Беловой) было не очень сложным. Но, конечно, это одна из версий провокации 1965 года, и не главная.
После приезда Эллочки с Машей в Париж мы решили отдать ее во французскую школу. Я предварительно заручился разрешением Посла. Сергей Александрович Виноградов всемерно поддерживал такие инициативы сотрудников советских учреждений во Франции, только указывал, чтобы школа была не частной, а государственной. Такая школа находилась недалеко от дома, в котором я снял квартиру (кстати, выбор квартиры Эллочка одобрила), мы сходили к директорше этой школы, и вскоре повели Машуню на первые занятия в начальные классы школы, которые назывались Эколь Матернель (Ecole Maternelle).
В первый же вечер после приезда Эллочки мы пошли на вечерний сеанс в кинотеатр, решив приучить Машу к нашему возможному отсутствию. Машуня быстро привыкла к нашим вечерним походам, а вечерами мы довольно часто ходили и не только в кинотеатры, но и в театры. Я ежедневно покупал разные газеты и как-то наткнулся на заметку об общественной организации "музыкальная молодежь" (….geunesse Musicale), которая помогает молодым людям посещать театры Парижа. Контора этой организации находилась в центре города, и я решил ее посетить. В маленькой комнате сидели молодой человек и девушка очень любезно сообщившие мне, что членом организации может стать любой житель Парижа моложе 35 лет, что организация имеет соглашения практически со всеми театрами города (кроме Grande Opera и Olympia) и распространяет билеты со скидкой от 50 до 80 процентов. Я тут же заполнил небольшую анкету, в которой даже не говорилось о гражданстве, заплатил небольшой взнос и получил членский билет (несколько фотографий я всегда носил с собой), мне объяснили, что получив билет-приглашение на данный день и спектакль в данный театр, член организации приходит в день спектакля в кассу театра, платит указанную в билете-приглашении стоимость и получает нормальный билет на спектакль с указанием места в зрительном зале. В тот же день я проверил, как работает эта система, взял билет-приглашение в Comedie Francaise и действительно попал в этот знаменитый театр на очень хорошее место в партере.
Здесь надо сказать, что все театры Парижа ставили ежедневно один и тот же спектакль, т.е. удачно поставленный спектакль, принятый публикой, идет месяцы, а то и годы подряд. Исключением из этого правила, т. е. меняющийся каждый день репертуар - как привыкли мы в наших театрах - был только в двух драматических театрах: Comedie Francaise и THT (Национальный театр на Трокадеро), не говоря о главных музыкальных театра: Grande Opera и Ореrа Comique).
После приезда Эллочки мы заранее намечали, на какие спектакли мы хотели бы пойти, и я заходил в знакомую контору этой организации и брал билеты-приглашения (всегда на два лица). Скоро я стал там завсегдатаем и редко получал отказы на выбранный нами спектакль. Так мы с Эллочкой в течение трех лет почти раз в неделю ходили в драматические театры (а их в Париже было около пятидесяти) думаю побывали на всех спектаклях Comedie Francaise и прослушали все оперы в Ореrа Comique, в том числе несколько раз "Евгения Онегина".
На некоторые спектакли достать билеты в открытой продаже было невозможно. Так, на шедший уже лет пять или шесть спектакль "Lа Patate” мы попали только через полтора года, так как в обществе "Музыкальная Молодежь" билеты на этот спектакль хотя и были, но в ограниченном количестве.
Особенно большое удовольствие мы получили от комедии, на которую мы пошли вместе с уполномоченной "Интуриста" во Франции Люсей Коноваловой. На сцене было всего два актера, но зато каких! Играли Ани Корди и Поль Ришар. Они не придерживались никаких авторских текстов, а на ходу придумывали свои диалоги. Зал просто лежал. Конечно, мы не все понимали (думаю, что и не все зрители-французы понимали все их хохмы). Большего удовольствия от парижских спектаклей, чем от этого, мы по-моему не получали.
В Париже было четыре или пять театров шансонье. В каждом из них была своя труппа, состоящая, как правило, из нескольких пар артистов-юмористов, что-то типа наших конферансье на сборных концертах, напрмер Миронова и Новицкого или незабвенных Тарапуньки и Штепселя. Спектакль шел, обычно в двух актах, в котором участвовали две-три пары шансонье. Они обыгрывали политические и городские новости. Их язык был понятен, но только в том случае, если ты читаешь парижскую прессу и в курсе событий. Я с удовольствием ходил на эти спектакли, конечно, понимая не всё, но, думаю, процентов на семьдесят понимал. Французский термин "шансонье" относится только к той категории артистов, которые обыгрывают различные жизненные ситуации, в основном политические, исполняемые в песенном жанре. Называть же эстрадных артистов, исполняющих обычные лирические песни с эстрады - "шансонье" просто неправильно и режет ухо. Я вспомнил об этом потому, что когда в январе 1961 года мы приехали в Москву и сели за стол по телевизору шел какой-то эстрадный концерт, и вдруг объявляют: на «сцене шансонье..», и выступает эстрадный певец с лирической песней. Я возмутился и начал звонить на телевидение, объясняя, что нельзя употреблять этот термин в этом значении. Никто, конечно, не среагировал, и только потом кто-то из родных мне объяснил, что концерт идет в записи, и никто на телевидении - даже будь эта передача прямой трансляцией - не стал бы реагировать на мое возмущение.
Кроме оперных театров Grande Opera и Ореrа Comique в городе было несколько концертных задов для эстрадной музыки. Главным залом для эстрадной песни была "Олимпия".'Этот шикарный зал, расположенный в центре города, допускались только звезды французской и иностранной эстрадной песни. В наше время великими французскими исполнителями эстрадной песни считались, да и сейчас считаются, Морис Шевалье и Эдит Пиаф. Как правило, как в "Олимпии", так и в других эстрадных театрах, было два отделения. В первом отделении выступало несколько артистов, которые еще не "тянули", чтобы выступать во втором отделении, но "подавали надежды". Сначала таких новичков приглашали выступать в первом отделении менее известных концертных залов, затем во втором по значимости эстрадном театре "Бабино". Он находился довольно далеко от центра города, но пользовался успехом у парижан, так как очень часто артист, выступивший во втором отделении концерта в "Бабино", вскоре оказывался в первом отделении конверта в "Олимпии ". В обществе "Музыкальная молодежь" билетов-пропусков в "Олимпию" не было - цены на билеты в "Олимпию" были на уровне цен в "Гранд Опера" - а в "Бабино" такие пропуска были, и мне несколько раз рекомендовали сходить на эстрадные концерты в этот зал. Мы с Эллочкой старались не пропустить ни одного концерта в "Бабино", а репертуар в нем менялся каждые три месяца, а иногда понравившиеся публике артисты выступали и по полгода. Так, в "Бабино" мы слушали первые концерты в Париже Далиды, Жильбера Беко, Брассенса и других будущих знаменитостей французской эстрадной песни.
В разделе "Об охоте" моих воспоминаний я рассказал о нашем посещении дачи белоэмигранта Полякова, сын которого работал в туристической фирме и хотел устроиться на работу в представительство Аэрофлота. Было еще несколько подходов с такими же намерениями молодых французов и француженок, знавших хуже или лучше русский язык, но я не рассматривал эти кандидатуры, так как во-первых, меня вполне устраивала, как работника представительства Ольга Спечинская, а во-вторых, без рекомендации консульства я никого из местных граждан даже рассматривать не хотел. Знакомство с семьей Поляковых то же оказалось "Одноразовым", так как в Париже мы с молодым Поляковым хотя и встречались, но ни мы их, ни они нac к себе не приглашали.
А вот с одной французской семьей мы не только познакомились, но и ходили друг к другу в гости и, можно сказать, подружились. Началось наше знакомство со встречи по вопросу размещения рекламы Аэрофлота. Средства на рекламу мне выделялись, но я очень осторожно подходил к этому делу: в правой прессе размещать рекламу я не хотел, в коммунистической "Юманите" - не видел особого толка, так как считал, что сторонники нашей страны и без рекламы выберут для полета в нашу страну советскую авиакомпанию. Когда же ко мне обратился агент по рекламе газеты "Либерасьон", я предложением заинтересовался. В те годы эта газета была прокоммунистической направленности, правдиво освещала политику нашей страны. У пресс-атташе Посольства я узнал, что большинство сотрудников редакции этой газеты - члены Французской Коммунистической партии, и мое желание разместить рекламу Аэрофлота в этой газете было поддержано.
Предложение по рекламе мне было сделано мужчиной лет сорока по имени Рудольф. Говорил он с большим акцентом, очень сильно "рыкал", произнося слова со звуком "Р". Он оказался австрийским евреем, после войны эмигрировавшим во Францию, где женился на француженке, вступил в ФКП и работал уже много лет в рекламном отделе газеты "Либерасьон". После оформления заказа на рекламу Рудольф пригласил меня с женой посетить праздник "Юманите".
Надо сказать, что в те годы, Французская Коммунистическая партия была во Франции весьма авторитетной, ее поддерживала значительная часть французов. Достаточно сказать, что почти во всех пригородах Парижа местная власть была в руках коммунистов, и эти пригороды столицы Франции назывались "красным поясом". В этот год - по-видимому, 1959 - праздник газеты "Юманите" проходил в парижском районе Венсен. Мы с Эллочкой поехали туда на машине, так как Рудольф заверил нас, что с парковкой машины проблем не будет.
Действительно, он встретил нас, помог поставить машину на ВИП - стоянку и повел нас по очень нарядно выглядевшему городку.
На праздник всегда приезжала делегация газеты "Правда" во главе с ее главным редактором, руководители коммунистических газет Италии, Англии и других стран. Рудольф привел нас на центральный стенд газеты "Юманите", познакомил с редакторами газеты и присутствовавшим на празднике одним из руководителей партии Жаком Дюкло,
На стенде газеты были выставлены художественные произведения современных писателей-коммунистов страны, которые тут же подписывали купленные книги. Мы с Эллочкой купили четыре или пять таких книг; стоили они очень дешево, были изданы в мягких переплетах и на довольно грубой бумаге. Должен признаться, что ни я, ни Эллочка этих книг так и не прочитали, и не знаю, сохранились ли они вообще после погребения ряда книг на даче после смерти Эллочки.
Не помню, кто первый пригласил на семейный обед – Рудольф или мы, скорее Рудольф. В большой уютной квартире в центре города со старинной мебелью и множеством картин на стенах мы познакомились с женой Рудольфа Жюльеттой и ее уже взрослыми детьми. Фамилий Рудольфа, Жюльетты и ее старшей дочери Вивьян мы не запомнили, а почти сразу стали звать их по именам, в частности, Рудольфа - Руди. Жюльетта была, видимо из богатой семьи или вдовой богатого мужа. Кстати о муже ничего не говорилось, а Жюльетта, по-видимому в молодости была красивой женщиной, а в эти годы, когда ей было пятьдесят с хвостиком, она неплохо ухаживала за собой и выглядела намного моложе своих лет. Более молодого мужа не менее, чем лет на десять моложе ее - она держала мужа уж не знаю в каких, но в рукавицах, и он беспрекословно ей подчинялся: с первого взгляда была видна его явная зависимость от супруги. Вивьян было лет двадцать пять, она была замужем за одним из артистов ансамбля песни "Компаньоны песни" Жераром - фамилии то же не помню. Оба были очень красивой парой, жили, конечно, отдельно с двумя детьми, очень воспитанными мальчиками лет пяти-шести. Еще одной дочерью Жюльетт была девушка лет l7-18 Флоранс, то же очень красивая брюнетка, похожая на итальянку, может быть потому, что буквально бредила Италией и преклонялась перед всем итальянским, часто бывала в Италии и дружила с итальянским парнем. Третьим отпрыском был мальчик лет 13-14, который в отличие от Руди был ярым поклонником Соединенных Штатов, восхищался всем американским, а когда мы встречались с этой семьей в 1963-64 гг. Жан уже уехал или уезжал в США, завербовавшись в американскую армию.
Ответный обед мы устроили осенью того же года, когда Эллочка с Машей вернулись из Москвы и привезли с собой осетрину, черную икру и гречневую крупу, и подала всё это к столу.
За стол с гостями Эллочка посадила и Машу. Какого же было наше удивление, когда кто-то из гостей обратился с каким-то вопросом к Маше, она, не задумываясь, тут же ответила на французском, причем правильно и без акцента. До этого все наши попытки разговорить её - по-французски не увенчались успехом, так как она отвечала, что мы русские и должны говорить друг с другом по-русски.
Приглашена была вся семья, включая Жерара, с которым мы тогда и познакомились.
После этого мы несколько раз были в гостях у Жерара с Вивьян и у Жюльетты и Руди, причем у последних даже два или три раза (включая вторую командировку) на Рождество, на праздник, который во Франции, как и во всем католическом мире, считается главным семейным праздником. У Жерара с Вивьян мы как-то встретились с его коллегою по ансамблю молодым высоким человеком явно еврейской наружности.
Звали его что-то вроде Джо, а привел он в гости своего приятеля, как выяснилось, Мойшу Даяна, уже тогда известного израильского политического деятеля, ставшего позднее министром иностранных дел (или обороны) Израиля. Ничего необычного от этой встречи мне не запомнилось, кроме имени этого человека.
Знакомство с этой семьей позволило нам с Эллочкой оказаться несколько раз на спектаклях в "Олимпии". Мы, в свою очередь, приглашали членов их семьи на спектакли балета Большого театра в Гранд Опера, на концерты ансамбля имени Александрова и на спектакли Советского цирка.
В первый раз нас пригласили на концерт в "Олимпию", на котором в первом отделении выступали "Компаньоны", а во втором знаменитая Эдит Пьяф, которая как нам сказала Жюльетта протежировала ансамбль "Компаньонов". Это был единственный раз, когда мы вживую слушали Пьяф, так как вскоре после этого ее не стало. Этот концерт в "Олимпии" вместе с обожаемой французами Эдит Пьяф выдвинул "Компаньонов в эстрадные звезды первой величины. Жерар и Вивьян еше пару раз приглашали нас на концерты "Крмпаньонов", когда они выступали уже сами во втором отделении концерта. И еще один раз, когда в "Олимпии" проводилось очное соревнование двух звезд эстрады: Брассенса и "Компаньонов". К билетам на концерт были приложены бланки бюллетеней для голосования, в котором, таким образом, приняли участие все зрители. Брассенс, который после успеха в "Бабино" набрал к этому времени вес в мире эстрады, выступил в первом отделении, но пел только он один, а "Компаньоны" выступали во втором, Жюлльетта и Вивьян, сидевшие рядом с нами, очень переживали, но всё окончилось благополучно: победителями вышли, правда, с небольшим перевесом, "Компаньоны", чему мы естественно, тоже способствовали.
Во время наших встреч с членами семьи Руди, все они с восторгом рассказывали о своих отпусках, которые они все вместе проводили на Лазурном берегу в своем "сhаlеt", т.е. в нашем понимании - "на даче". В июне 1960 г., задолго до августовских каникул, когда все парижане устремляются в отпуск, и Париж пустеет, семья Руди отправилась в свой "сhаlеt" и пригласили нас посетить их приют на два-три дня.
К этому времени в представительстве уже работал Александр Васильевич Беседин, и я мог отлучиться из Парижа на несколько дней. А также к этому времени руководство Аэрофлота узаконило выдачу служебных бесплатных билетов работникам авиакомпаний, сотрудничающих с Аэрофлотом. Постепенно начали пользоваться этими возможностями и представители Аэрофлота, о чем говорилось на первом совещании представителей Аэрофлота в январе 1960 г.
Я обратился в дирекцию "Эр Франс" с просьбой выдать нам с Эллой такие билеты по маршруту Париж-Ницца и обратно. Мы забронировали места на один из утренних рейсов в будни, сообщили об этом Жюльетте и Руди, и отправились на юг страны. Нас встретили Руди и Вивьян, которая была за рулем, так как ни у Руди, ни у Жюльетты машин не было; была, кажется, только у Флоранс. Зато и у Жерара и у Вивьян у каждого была машина, на которых они все вместе с детьми и приехали на юг. Место, где стоял "сhаlеt" было относительно безлюдное, Средиземное море прекрасно, а сам "сhаlеt" был действительно похож на подмосковную дачу - деревянный дом, довольно просторный, со всеми удобствами. Море было уже теплое, и я не преминул тут же искупаться, благо дом стоял в нескольких шагах от берега. Эллочка, хотя и взяла с собой купальник, по-моему, так ни разу его и не надела и не искупалась.
Мы провели в "chalet" два с половиной дня. Вивьян и Руди нас свозили в Канны и Ниццу, где мы погуляли по этим замечательно красивым городам, а на второй день Вивьян поехала по своим делам в Монте-Карло и оставила нас часа на три побродить по городу - государству. Осмотрев город и пофотографировав, мы решили зайти в знаменитое Казино. Быть в Монако и не зайти в Казино и не сыграть? - мы не могли так поступить! Предварительно, накануне, мы попросили Руди и Вивьян - на всякий случай - рассказать нам, что и как там происходит. Поэтому мы оделись так, чтобы нас не остановили при входе, разменяли в кассе Казино одну тысячу франков (это примерно два американских доллара) и один раз поставили в рулетку на самую простую комбинацию: красное или черное, (а, может быть, чет или нечет), и выиграли две тысячи франков, т.е. фактически одну тысячу франков. Дальше рисковать мы не стали и ушли вполне удовлетворенные.
Во время второй командировки мы снова встречались с Руди и Жюльеттой, ходили друг к другу в гости (хотя приглашать к себе было не очень удобно, так как мы жили в одной квартире с Барабашами) кажется, один раз были на концерте "Компаньонов"; а уж где-то ближе к концу командировки Руди нам сказал, что между Жераром и Вивьян пробежала черная кошка, и они разводятся.
Приезжали "Компаньёны на гастроли наверное в году 1967/68 и выступили с концертом в театре Эстрады, но родственников с собой видимо, не взяли, так как мы с Эллочкой сходили, конечно, на их концерт, но знакомых лиц в зале не увидели.
Где-то в конце 60-х годов я из французских газет - наверное из "Юманите" - узнал, что солист "Компаньонов", очень хороший тенор ушел из Ансамбля, решив давать сольные концерты, но у него не получилось, а среди артистов Ансамбля, хотя у них у всех были прекрасные голоса, никого не нашлось, кто бы захотел и смог стать солистом, и - "Компаньоны" распались.
Во второй половине 70-х гг., видимо, прочитав одну из моих статей в журнале Общества "Франция-СССР", издававшегося в Париже, за подписью заместителя министра и с фотографией, на мое имя пришло письмо от Руди и Жюльетты, в котором они сообщали, что они все живы и здоровы и просили сообщить новости о нас. Я посоветовался с ответственным работником Комитета, кстати, служившего в Париже одновременно со мной, и он мне посоветовал промолчать, что я и сделал.
Чтобы закончить тему эстрадной песни на музыкальных площадках Парижа должен сказать, что мы с Эллочкой не раз подвергались критике со стороны уже повзрослевшего Вани, который не мог понять - и до сих пор не понимает - как мы могли ни разу не сходить на концерты "Биттлов", которые выступали в Париже во время нашего пребывания во Франции, кстати в той самой "Олимпии", где мы неоднократно бывали.
Что касается кино - а Эллочка была большой любительницей кинофильмов и знала практически всех советских и французский кинозвезд - то у нас был большой выбор: в Париже было два разряда кинотеатров - первого дня, в которых демонстрировались фильмы только что вышедшие на экраны, на которые публиковались рецензии и которые являлись объектами обсуждения "в обществе", и по вечерам и в выходные дни на их сеансы выстраивались большие очереди желающих первыми их увидеть и принять участие в обсуждении , хотя билеты в эти кинотеатры были раза в три дороже, чем в районных кинотеатрах, в которых демонстрировались ленты, уже демонстрировавшиеся ранее в кинотеатрах первого экрана. Последних было в Париже полтора-два десятка, и размещались они , в основном, на Елисейских полях и на Больших бульварах, а районные кинотеатры располагались довольно равномерно по всему городу. Недалеко от нас было несколько таких кинотеатров, как говорится, в шаговой доступности, и мы предпочитали ходить на вечерние сеансы в кинотеатр "Терн" (Ternes) на площади того же наименования, расположенный ближе всего к нам, места в таких кинотеатрах не нумеровались, а билеты служили только как входные и продавались в любое время, а зрители могли смотреть фильм и по второму, и по третьему разу. Только один раз мы стояли в очереди в нашем "придворном" кинотеатре, когда там демонстрировался известный фильм "Мост через реку Квай", когда зрителей впускали в зал только после выхода из зала посмотревшего фильм зрителя. Помню, что Эллочка сумела сесть на неплохое место, а мне досталось место в первом ряду партера, и я ломал себе глаза в течение минут двадцати, пока не освободилось место подальше от экрана.
В Париже мы подружились с семьей Косоваровых. Павел Константинович работал инженером Торгпредства, и жили они в доме Торгпредства на Бульваре Сюше. Серафима Михайловна (Сима) не работала - редко кто из жен сотрудников советских учреждений во Франции находил себе работу - и занималась домашним хозяйством и детьми Таней и Олей. Вскоре они познакомились с Эллочкой и Машей, и часто выходные мы проводили вместе. Сима была дружна с Марией Ивановной Евдокимовой - женой сотрудника Посольства Леонидом Павловичем Евдокимовым. Это была очень активная и общительная женщина, работавшая в Посольстве консьержкой, т.е. замещала "бюро пропусков" Посольства, естественно, знала всех в советской колонии и соответственно пропускала на территорию Посольства только известных ей лиц. У Евдокимовых тоже было две девочки Наташа и Оля, примерно того же возраста, что и Таня Косоварова. Правда, не успели мы подружиться, как у Павла Константиновича закончилась командировка, и уже в конце 1958г. Косоваровы уехали в Москву. Иногда приходила к нам и Люся - преподаватель французского языка Дипломатической академии, направленная в Посольство на стажировку. Она была примерно нашего возраста, может быть чуть постарше, ходила, как неприкаянная, страдала от одиночества, и безделья.
До подписания Соглашения о воздушном сообщении с Францией у меня особых дел, требовавших моего ежедневного присутствия в городе не было. И мы решили начать знакомиться со страной. После того, как я привез к Маше посольскую докторшу, а затем возил ее к заболевшему Б.П. Бугаеву, возил членов экипажа, дежуривших на самолете спецрейса, доставившего в Париж делегацию КПСС во главе с М.А. Сусловым, я уже довольно комфортно чувствовал себя за рулем "Победы". И мы решили познакомиться с ближайшими к Парижу достопримечательностями. В первую очередь мы наметили посетить замки Луары и Mont Saint Michel на севере Франции. В консульстве мне сказали, что я должен поставить в известность французские власти о сроках и маршруте моей поездки. Такое извещение было отправлено Посольством. Мы пригласили поехать с нами преподавателя Люсю, она с удовольствием согласилась. Я купил разделы справочника "Мichelin” "Замки Луары " и "Гора Сент Мишель", мы изучили маршрут поездки из Парижа до знаменитых замков и наметили несколько из них для посещения, а затем маршрут на север страны.
Это была моя первая поездка по Франции. Сидевшая рядом Эллочка всё время напоминала мне о скорости, но когда нас начали обгонять грузовики, мне было позволено ехать быстрее. До первого города, стоящего на берегу Луары - Орлеана, мы доехали довольно быстро, часа за три. Эллочка сказала, что мы должны забронировать места в гостинице. Мы так и сделали, и оказалось, что как всегда она была права: места мы нашли только в третьей гостинице, и то нам дали только одну комнату на четверых. Когда мы въехали на площадку перед первым же замком, я чуть не столкнулся с другим автомобилем, еле успев нажать на тормоз. Кто был виноват в этом дорожном эпизоде не знаю, но меня еще долго трясло от этого происшествия. В первый день мы посетили два замка. Осмотр проводился группами с экскурсоводом, поэтому приходилось подолгу ждать пока подойдет достаточное число туристов, чтобы сформировалась группа.
На следующий день мы осмотрели еще два замка в районе городов Блуа и Тур. Все осмотренные замки были очень красивые своей архитектурой, были не похожи друг на друга, находились в живописной местности. Однако внутри все замки были пустые: ни мебели, ни каких-либо экспонатов, картин, скульптур, фотографий. Экскурсовод только говорил: здесь была столовая, здесь - спальня, здесь - стояла кровать, на которой был задушен такой-то. Все замки были в частной собственности, вход в замки был платный, дни и часы осмотра устанавливались владельцем.
После осмотра первого замка во второй день Маша отказалась идти во второй замок, но согласилась остаться во дворе замка. Мы смотрели в окна осматриваемых помещений и наблюдали за ней, но вскоре увидели, что она стоит посреди двора и плачет. Мы покинули экскурсию и уехали из замка. По карте мы выбрали наиболее короткий путь на север страны, естественно, минуя Париж с запада.
Ехать надо было километров четыреста. Когда до цели путешествия оставалось километров 70-80 и уже начало темнеть, мы стали искать место для ночлега и трапезы. Проехав мимо нескольких призывных объявлений, а ехали мы по второстепенному шоссе, проходившему через населенные пункты, мы выбрали очередное, остановились около дома, на котором висело чем-то понравившееся нам объявленное.
Нас встретила очень приятная пожилая хозяйка, показала нами две комнаты для ночлега и предложила поужинать, запросив за всё это, включая первый завтрак, более чем скромную сумму.
Мы здорово проголодались и тут же сели за накрытый стол. Вскоре на столе появились дары моря: лангустины, креветки и мули. Эллочка попробовала лангустины, и они стали ее любимым блюдом во Франции. Маша, Люся и я съели по одной лангустине, попробовали мули и креветки, но, оставив остальные лангустины Эллочке, попросили мяса с фритами (pоммеs de terre frites). Спали мы, как убитые, а утром, выпив по чашке кофе со свежими круасанами, поблагодарили хозяйку, расплатились и поехали дальше.Уже где-то через час мы увидели море и изумительный вид на знаменитый Mont Saint Michel
Это было пёрвое длительное путешествие по Франции.
В начале июня всё того же 1958 г. Посол мне сказал, что вскоре в Париж прибудет советская правительственная делегация во главе с вновь назначенным начальником ГУГВФ главным маршалом авиации Павлом Федоровичем Жигаревым. Прислал телеграмму и В.М. Данилычев, а затем позвонил и по телефону дал "ценные указания": поселить делегацию в центре города, никаких осмотров достопримечательностей не планировать и - главное, что было сказано - в номере маршала должна стоять бутылка коньяка. Несмотря на это указание мы с Эллочкой всё же решили свозить делегацию хотя бы в Версаль. Решили после осмотра дворца и парка предложить пообедать в одном из ресторанов в районе дворца. Мы съездили в Версаль, выбрали один из многочисленных ресторанов, разместившихся вблизи дворца, и заказали обед (dejeuner) на шесть человек. В качестве главного сюрприза мы заказали бутылку красного вина середины XIX века, которая, правда, стоила, несколько тысяч франков.
После того как делегация согласовала текст соглашения и готовилась к отъезду, я понял, что намеченный нами план поездки в Версаль с осмотром дворца и парка с последующим обедом вряд ли будет осуществлен: за всё время пребывания в Париже П.Ф. Жигарев выезжал из гостиницы всего пять раз: на открытие переговоров, на котором он сказал пару слов, - а вел переговоры во все остальные дни В.М. Данилычев -, и на подписание согласованного Соглашения, а также на два ужина, которые давала французская делегация , и на прием, данный советским Послом. Всё остальное время маршал провел в гостинице, ни разу не выразив желания проехать по Парижу - хотя в его распоряжении была прекрасная машина с шофером - и посмотреть, скажем, на Эйфелеву башню или посетить Лувр или Пантеон. Как он проводил время - не знаю. Единственно, что я регулярно делал - это вечером привозил очередную бутылку коньяка (а то и две) и заказывал обед и ужин на следующий день, которые ему подавали в номер.
Так оно и вышло. Когда я привез делегацию в Версаль, маршал отказался от осмотра дворца и парка, лишив тем самым остальных членов делегации от посещения Версаля, а приглашение отобедать, принял благосклонно. Когда мы сели за стол, и каждый из гостей выбрал блюдо, появился соммелье, т.е. официант, который подает вино, и дал мне, как и положено, - хозяину стола - попробовать глоток вина из принесенной бутылки, покрытой плесенью. Вино не прошло испытания, так как оно было скорее уксусом, чем вином - настолько оно было кислым. Вторая откупоренная бутылка, также покрытая слоем плесени, вновь была отвергнута, и Эллочка по-французски посоветовала мне отказаться от вина и заказать коньяк, что я и сделал. С коньяком обед прошел нормально.
Примерно через год во время очередного авиационного салона в Лё Бурже пришло сообщение, что главный маршал авиации П.Ф. Жигарев освобожден от должности начальника ГУГВФ, а вместо него назначен генерал-полковник авиации Евгений Федорович Логинов. Вскоре летчики, которые всегда, всё и обо всех всё знают, рассказали - за что купил - за то и продаю - что П.Ф. Жигарев был в командировке в Индии и обратно в Москву летел в качестве пассажира, но вскоре после взлета, видимо, хорошо приняв на грудь уважаемого им коньяка пошел в пилотскую кабину и потребовал от командира корабля уступить ему свое кресло. Не знаю, какой это был самолет Ty-104 или ТУ-114 - тогда в Индию летали только эти два самолета, но ни на одном из них или похожих на них Навел Федорович никогда не летал, но начал "рулить". Его еле уговорили покинуть кресло пилота и уйти в пассажирский салон. Летчики доложили о случившимся, и было принято решение о его замене.
В июле 1958 г. в Брюсселе открылась Всемирная выставка. Сотрудникам советских учреждений во Франции была предоставлена возможность посетить выставку без бельгийских виз с разрешения Посла. Было организовано несколько коллективных выездов на арендованных автобусах, а сотрудники, имевшие служебные машины - или личные, правда, не помню, были ли такие - могли ехать в Брюссель самостоятельно, конечно то же только с разрешения Посла. В первый же день моего пребывания во Франции я встретил в приемной Посла Аркадия Анфилофьева, работавшего в Посольстве преподавателем французского языка. С ним естественно, была в Париже и Марина Анфилофьева, дружившая с Эллочкой на последних курсах Института, но по до сих пор по непонятным причинами не пришедшаяих на нашу свадьбу, мы решили пригласить их поехать с нами. Мы получили разрешение С.А. Виноградова и в одну из суббот июля отправились в Брюссель, оставив Машу на попечение Симы Косоваровой.
Утро было очень дождливым, а когда мы отъехали от Парижа километров двадцать, дождь полил стеной, и у меня вдруг перестал работать левый дворник, т.е. на стекле водителя. Слава богу работник автозаправки быстро отремонтировал механизм работы дворника, и мы смогли продолжить поездку.
На французско-бельгийской границе нас пропустили, даже не проверив паспорта. Я заранее позвонил Николаю Михайловичу Евдокимову и попросил его забронировать нам места в гостинице. Самолеты Аэрофлота еще весной 1958 г. начали полеты в Брюссель до подписания межправительственного соглашения для доставки грузов – экспонатов выставки, а затем и сотрудников советского павильона. Н.М. Евдокимов был назначен представителем Аэрофлота в Брюсселе и прилетел в Брюссель за неделю до нашего приезда на Всемирную выставку, он быстро освоился на новом месте, в чем я убедился, когда он мне позвонил и сообщил адрес гостиницы, где для нас были забронированы места.
Когда мы приехали в Брюссель, то в первую очередь мы разместились в гостинице, затем встретились с Николаем Михайловичем, и пообедали с ним, а кстати, и познакомились, так как до этого были знакомы только по телефону, а затем уже самостоятельно поехали на Выставку. Конечно, в первую очередь осмотрели Атоммиум, который, был виден из большинства районов города, осмотрели советский павильон, а также павильон хозяев-бельгийцев и ряд других достопримечательностей. Вернулись мы в гостиницу здорово уставшими, съели довольно невкусный ужин по-бельгийски и легли спать. Первую половину следующего дня мы посвятили осмотру города, правда, ничего особо интересного не увидели, кроме разве Мальчика Писа и центральной площади города. Назад вернулись уже вечером, взяли Машу и вернулись домой.
Учёба членов семьи во Франции
После того, как мы отдали Машуню в школу, мы постоянно интересовались у ее учительницы, а когда видели директрису, то и у нее, как ребенок овладевает французским. Нас уверяли, что всё нормально, ведет себя примерно, на уроках всё понимает, с детьми нормально общается и играет. До конца учебного года Маша была в школе всего где- то четыре месяца, да еще болела, поэтому она не была аттестована.
Когда в сентябре Эллочка с Машей вернулись из Москвы, Машуня вроде с удовольствием - во всяком случае, без особых возражений - пошла в школу.
Начальница агентства "Интуриста " в Париже предложила Эллочке поработать в ее офисе, который был распложен на улице Сэз на Больших Бульварах недалеко от площади Маделэн. Люся, только что приехавшая во Францию, решила снять это помещение под офис, ее отговаривали, так как старожилы знали, что это одно из мест в Париже, где собираются и "работают" проститутки, но она не отказалась от этой мысли и помещение сняла. Эллочка работала в этом офисе до обеда. В четверг у Маши, как у всех школьников во Франции, был свободой день, и Эллочка брала ее с собой на работу, а после обеда любила сходить в один из многочисленных кинотеатров на Больших Бульварах. Брала она в кино и Машу, а при приближении "постельных сцен", командовала: "закрой глаза".
Об успехах Машуни во французском мы узнали где-то зимой 1958 г. и весной 1959 года, когда мы пригласили к себе на обед семью Руди, а затем нас пригласила на обед преподаватель фонетики мадам Доною. В обоих случаях Машу посадили за общий обеденный стол, и во время обедов Маша - к нашему удивлению - вдруг заговорила по-французски, конечно, только отвечая на заданные ей вопросы, но отвечала на правильном языке и без акцента.
Приятной неожиданностью для нас стало приглашение нас родителей нашей дочери, которое мы получили в конце весны 1959 г. в мэрию 8-го округа Парижа. Эллочка командировала меня. Торжественное заседание мэрии проходило в одном из кинотеатров первого показа на Елисейских полях. Учителя во главе с директорами школ привели в зал кинотеатра по два человека из каждого класса школы; в том числе среди школьников была и наша Машуня. Оказывается во Франции принято отмечать по итогам учебного года двух лучших учеников каждого класса. За первое место ученик награждается грамотой "Prix d’exellance" - что-то вроде "приз отличившегося" и за второе место "Prix d’honneur" - "приз чести". Мэр округа - а это во Франции, и в Париже в частности , довольно крупный избираемый чиновник - лично вручает призы всем отличившимся ученикам муниципальных школ (т.е. государственных) округа.
В микрофон объявляется номер школы, класс и на сцену вызывается ученик. Прозвучало и приглашение Маше - Марья Павлов. Машуня в нарядном синем костюме с бантами поднялась на сцену и получила из рук мэра грамоту "Приз чести", которая до сих пор у нас хранится. Я сумел подойти поближе к сцене и сделать несколько снимков.
Эллочка, прилетев в Париж, уже вскоре пошла, учиться сначала на курсы усовершенствования французского языка и изучения французской литературы при Сорбонне, а затем на курсы фонетики при той же Сорбонне. На первых курсах она училась полтора или даже два года. Особенно ей нравились лекции и семинары по французской литературе, на которых изучались писатели и поэты ХVII и ХVIII веков, причем фамилии большинства этих авторов мы в Институте не только не изучали, но даже и не слышали или эти фамилии мелькали в перечислении авторов такого-то направления или периода в конце списка перед словами "и другие..."
Эллочка приходила часто домой взволнованной от услышанного на этих курсах, брала в библиотеке или покупала книгу соответствующего писателя или поэта, и несколько дней не отрывалась от этой книги. На курсах фонетики исправляли французское произношение, а затем слушатели сдавали экзамены и получали соответствующий дипломы. Сдавались письменные экзамены, а затем и устные, которые принимал видный профессор заведующий кафедрой фонетики Сорбонны.
Эллочка сдала лучше всех на этих курсах людей самых разных национальностей, получив 18 баллов из 20. Она узнала у своей преподавательницы, могу ли я сдать так, сказать экстерном такие экзамены и получить соответствующий диплом, и получила согласие профессора. Я пришел в Сорбонну в назначенное время, поговорил с преподавателем. Она ознакомила меня с фонетическими обозначениями гласных звуков, принятых во Франции, особенно "ё" открытого и "е" закрытого. Я всю жизнь путался в произношении именно этих гласных, что она моментально заметила. Мне было назначено время экзамена. В письменной работе я сделал несколько ошибок именно на эти гласные, так как не учел несколько исключений в произношении этих гласных в нескольких словах. Затем госпожа Доною провела меня в кабинет весьма приветливого пожилого профессора, который побеседовал со мной и вынес вердикт: 17 баллов, несколько улучшив результаты письменного экзамена.
Мадам Доною пригласила нас к себе в загородный дом, расположенный в Нормандии, не доезжая километров 30 до Ла Манша. Видимо это было осенью 1959 г. Мы приняли приглашение и в одну из суббот поехали в гости, взяв с собой и Машу. Преподавательница приняла нас со своим мужем очень радушно. Мы, естественно, взяли с собой традиционные предметы: пол-литра водки и банку черной икры.
Мы очень хорошо посидели, рассказали о жизни в Москве. Хозяин дачи показал нам свой фруктовый сад. Мы впервые увидели и поняли, как изготавливаются известные напитки - в бутылке с грушевой водкой плавает большая зрелая груша. Нам показали, что когда на грушевом дереве появляются маленькие плоды, этот плод помещается в пузатую бутылку, которая потом подвязывается за горлышко к дереву. Садовод должен следить за созреванием груши, а когда плод созрел, отрезает веточку, на которой созревала груша в бутылке, и заливает спиртное. Этот спиртовой раствор готовится с соблюдением необходимости крепости напитка. После этого бутылка помещается в определенное место, где настаивается - не помню, сколько времени она должна настаиваться, но подаренная нам такая бутылка из предыдущего урожая содержала отменный напиток. За очень вкусным обедом я отведал настоящий напиток жителей Нормандии - сидр, - напиток который то же готовил сам хозяин. Настоящий нормандский сидр действительно вкусный и довольно крепкий напиток, поэтому я только его попробовал, так как надо было ехать еще километров 180. Машуня вела себя на отлично, всё понимала и даже вступала в разговор, когда к ней обращались.
Глядя на Эллочкины учебные подвиги, я тоже решил поучиться. Мне давно - еще на занятиях по "Методике" в Институте - хотелось узнать не на словах, а на деле, что из себя представляет методика изучения иностранных языков, именуемая "Школа Берлитца". Наверное, это было осенью 1958 г., я пошел в центральный офис этой школы и записался на первичный курс испанского языка. Оказалось, что на эти курсы большая очередь. Дело в том, что Франция в те годы была весьма дорогой страной, а соседняя Испания гораздо более дешевой, и французы, особенно небогатая молодежь, старалась проводить отпуск у дешевых соседей. Меня записали в группу, занятия в которой начинались в январе или феврале 1959г. В группе было человек десять-двенадцать, в основном молодые девушки и только два или три молодых человека. Поступить на курсы было очень просто - заплатить за учебу за месяц вперед. Стоимость обучения была божеская, гораздо дешевле, чем на других курсах, которых в Париже было множество.
Метод "Школы Берлитца" заключался в том, что полностью исключался перевод. Так, например, в нашей группе преподавал молодой испанец, практически не знавший французского языка. Слушатели курсов при оплате учебы получали учебник, издававшийся Школой, все занятия проводились по этому учебнику, занимались мы по два раза в неделю по два академических часа. В учебнике были картинки и соответствующие им испанские слова. Каждая картинка озвучивалась преподавателем по-испански. В общем, занятия были интересными. Как ни странно, но контингент слушателей постоянно менялся: многие, начавшие заниматься вместе со мной, уже вскоре покидали курсы, появлялись новые, часто знавшие испанский лучше, чем мы. К сожалению, через полтора или два месяца мне пришлось перестать ходить на эти курсы: регулярные рейсы Аэрофлота все больше выполнялись с большими задержками или переносились на следующий день и мне приходилось пропускать одно, а то и два занятия в неделю. Тем не менее, польза от этих занятий была. В этом я убедился через десять с лишним лет, когда я был в месячной командировке в испаноговорящей стране - Гватемале, мог, хоть и с трудом, объясняться по-испански, а главное, мог читать газету на испанском языке, правда, хорошо понимал, только статьи на международные темы и переводил их моим товарищам по командировке, а местные новости меня мало интересовали, и я их просто не читал.
Поездки по Франции
В 1958 г. кроме поездки по замкам Луары на Первомай и в конце лета на Всемирную выставку в Брюссель мы довольно часто по субботам и воскресеньям делали экскурсии по ближним и дальним окрестностям Парижа, до которых можно было доехать и вернуться назад за один день. Так, мы съездили в Фонтенебло, в Реймс, в Компьен. Но, конечно, мы много времени уделяли самому Парижу. Начали естественно, с музеев: Лувр, музей современного искусства, музей скульптур Родена и др. довольно часто мы водили Машуню в парижские парки, особенно в находящиеся недалеко от нас, в первую очередь Булонский лес и парк Монсо - небольшой, но очень уютный в котором было много детских площадок.
В 1959-1960 годах мы с Эллочкой совершили еще несколько длительных поездок, требовавших ночлега в гостинице. Точно не помню, брали ли мы с собой Машу? Вроде - нет, но с другой стороны, а с кем мы могли ее оставлять? Ведь Косоваровы уехали, а больше у нас близких друзей в советской колонии никого не было. У меня еще есть возможность уточнить этот вопрос: внимательно изучить слайды, снятые в этих поездах.
Еще в детстве я пристрастился к фотографии. Всё началось с того, что мне подарили "фотокор", фотоаппарат, снимавший на пластинки 9x12, естественно, черно-белые. Уже после войны я купил "Киев", которым я снимал в Германии. Привез я этот аппарат и во Францию, где продолжал сначала снимать на черно-белую пленку, как и в Германии, но вскоре то ли кто-то подсказал, то ли где-то увидел или прочитал, и перешел на цветную плёнку "Кодак". Продавалась она повсюду, но стоила довольно дорого - где-то 2500 франков. В коробочку с пленкой вкладывался специальный мешочек, на котором надо было написать свой адрес, вложить в него отснятую пленку и отдать в любой магазин, торгующий фотопринадлежностями. Через 10-12 дней почта доставляла Вам мешочек с коробочкой, в котором находились кадры вашей пленки, вставленные в картонные рамки и готовые к показу с помощью специального проекционного аппарата на экране, либо к просмотру на маленьком ручном аппарате. Я заразился этими съемками на слайды и на протяжении всего пребывания во Франции, а затем во время многочисленных командировок, снимая всё подряд, не жалея пленки. Правда, вскоре в Москве появилась немецкая (/ГДР) пленка "Orwo", которая по цветной гамме была несколько хуже кодаковской, но вполне приличной, зато значительно более дешевой, а главное, продавалась в Союзе за рубли. Эта пленка также обрабатывалась в специальной лаборатории, но возвращалась фотолюбителям не в виде диапозитивов, а в виде проявленной пленки, и надо было самому ее разрезать на кадры и самому их вставить в картонные рамки.
Запомнилось несколько поездок. Мы решили проехать по Нормандии и Бретани. Мы выехали в одну из суббот из Парижа в западном направлении курсом на Бискайский залив. Еще не выехав за пределы города, мы оказались в жуткой пробке, в которой ехали довольно медленно километров двести. После города Лё Ман, который пришлось объехать, мы ехали уже почти в гордом одиночестве и при довольно внушительном встречном движении. Уже потом мы поняли, что весьма неудачно выбрали день поездки в этом направлении. Оказалось, что в этот день начинались автомобильные гонки "24 часа в Лё Мане". В то время еще не было автогонки "Формула 1", и все европейцы сходили с ума по гонкам "24 часа Лё Ман". Конечно, мы никаких гонок не увидели, хотя, наверное, трассу гонок пересекли, но, видимо, она скорее всего еще не начиналась. Проехав километров шестьсот, мы, наконец, увидели море, и в первом же населенном пункте решили остановиться на ночлег. Мы выбрали небольшую гостиницу. К нашему удивлению хозяин гостиницы, очень любезно нас встретил, но в первую очередь попросил наши документы, правда, удовлетворившись моими водительскими правами. Надо сказать, что в этом французском документе, который уже тогда во всех европейских странах заменял паспорт, кроме русской фамилии, причем с окончанием "ов" а не "офф", как практикуется у белоэмигрантов, никакой причастности к Советскому Союзу не было. Мы удивились этой проверке документов, так как при ночлеге в гостинице Орлеана и по дороге в Mont St Michel у нас никто никаких документов не требовал.
Мы неплохо отдохнули, поужинав, правда, не так вкусно и дешево, как в мае 58-го года по дороге в Mont St Michel, но Эллочка получила свои лангустины, а я устрицы с белым вином. Опять-таки после, уже вернувшись в Париж, я узнал, что город, в котором мы остановились на ночлег - Ларион - был главной базой подводных лодок Франции/ В ноте, которую послало наше Посольство о нашей поездке я этот город не указывал, обозначив маршрут: Париж – Лёман - Нанеит - Брест - Довиль - Париж. Но, видимо, в городе Ларион как базе подводных лодок, были установлены особые правила для посетителей этого города.
Проснувшись утром, мы поехали на север в сторону Бреста, проехав, не останавливаясь город Ларион с его подводными лодками. Кроме Бреста мы больше никуда не заезжали, а любовались прекрасными видами побережья Ла Манша. Шоссе шло вдоль моря посреди дюн, местность была холмистая, покрытая кустами вереска, который цвел изумительным желтым цветом. В город Шербур мы заезжать не стали - мы знали, что это военно-морская база страны, тем более, что он отстоял на приличное расстояние от основного шоссе. Но в Довиль и Трувиль мы заехали. Эти курортные города летом полны людей, а осенью выглядят полупустыми. Мы их осмотрели довольно бегло, так как решили вернуться и осмотреть их подробнее.
Еще одну поездку мы совершили на этот раз - на восток, решив посетить Эльзас и Лотарингию. Эти провинции Франции, находящиеся на границе с Германией и были известны каждому советскому школьнику. Туда мы ехали почти без остановок, осмотрев только город Нанси. До Страсбурга мы доехали еще засветло и успели осмотреть этот интересный город при дневном свете. В конце пятидесятых Страсбург еще не стал, как в настоящее время, столицей Евросоюза, а был, правда, не совсем обычным, но все-таки главным городом департамента Нижний Рейн. Повсюду чувствовалось немецкое влияние - все-таки сказалась почти полувековая оккупация Германией, в частности в архитектуре. Мы хорошо покрутились по городу. Я пытался вспомнить хоть что-нибудь от моего посещения Страсбурга в 1946 г. в ходе поездки с делегацией угольщиков в Рур и Саар. Однако никаких воспоминаний у меня не обнаружилось, просто ничего не смог узнать.
Мы решили выехать из города, чтобы поужинать и переночевать в сельской местности. Больше всего в Эльзасе нас поразило невероятное количество аистов с их гнездами чуть ли не на каждом доме и уж обязательно на католической церкви. Немного поискав небольшую гостиницу, мы остановились на ночлег. Ужин был типично эльзасским: шу крут с кружкой пива для Эллочки и графином белого вина (рейнского или мозельского) для меня. Здесь никаких документов с нас не потребовали.
На следующий день мы переехали в Лотарингию, осмотрели ее главный город - Метц, а затем повернули на запад, в сторону Парижа. Но дороге мы заехали в Верден и провели там несколько часов, осмотрев величественный монумент, воздвигнутый французами в память о крупнейшем сражении первой мировой войны.
В 1959 г. я вспомнил о своих филателистических увлечениях и стал искать коллекционеров, с которыми можно было бы меняться марками. Я привез с собой в августе 1958 г. немного советских марок, как гашеных, так и чистых, которые можно было приобрести в книжных магазинах, а также покупал на французской почте новые французские марки. Я дал объявление в одном из филателистических изданий и вскоре получил несколько предложений об обмене марками. Так пришло предложение от женщины-коллекционера из Израиля, с которой я в течение нескольких месяцев обменивался французскими марками на израильские по почте. Этот обмен закончился довольно неожиданным образом: однажды в дверь квартиры позвонил юноша, оказавшийся сыном этой израильской женщины. Он привез с собой очередную порцию израильских марок, а я ему передал готовую порцию французских. Естественно, он понял - общение шло на английском - что я гражданин Советского Союза, работающий во Франции. На этом обмен французских марок на израильские закончился, ведь в то время между СССР и Израилем не было даже дипломатических отношений, и, видимо, истинная израильтянка не могла переписываться с гражданином Советского Союза.
Одно предложение я получил от француза-парижанина, который собирал советские марки и предлагал их менять на французские, выпущенные в послевоенные годы. Я заинтересовался этим предложением, позвонил ему и договорился о встрече. Коллекционером оказался очень милый пожилой - по моим представлением тех лет - человек, проживавший в двадцатом округе Парижа (одним из самых бедных) в квартире при коммунальной школе, в которой его супруга служила консьержкой. Я несколько раз ездил к нему, познакомился с его очень милой, то же пожилой простой женщиной. Супруги пригласили нас с Эллочкой приехать к ним на ужин. Мы приняли это предложение с удовольствием посидели в гостях у этой пары и познакомились с их племянницей, очень скромной девушкой, которую нежно называли "Bout de choux", что в переводе могло означать "Кочерыжка". Действительно, девушка была небольшого роста, весьма маленького. Она мало говорила, стесняясь старших, и только мило улыбалась или смеялась.
Эта семья Эллочке очень понравилась, и мы пригласили всю семью, включая племянницу, к себе на обед. Они также с удовольствием у нас пообедали, а вскоре пригласили нас на свадьбу "Bout de choux".
Свадьба должна была состояться в Лиможе, откуда невеста была родом, и где проживали ее родители и жених.
Мы не смогли отказаться от возможности побывать на французской свадьбе и с удовольствием приняли это предложение, Лимож находится на юго-запад от Парижа километрах в четырехстах, и мы решили совместить эту поездку с посещением города Виши, где Эллочка была в детстве, в возрасте 12-13 лет. До Виши мы доехали довольно быстро. Мы увидели небольшой провинциальный город Центра Франции, очень зеленый и в основном одно - и двухэтажный. Было весьма трудно представить себе, что этот город с 1940 по 1945 гг. был столицей Франции - ее неоккупированнои части. Мы немного поплутали по городу, но Эллочка всё же узнала улицу, по которой она любила ездить на велосипеде под горку. Что касается дома, в котором семья Беловых снимала квартиру (скорее комнату), то он не был узнан. Действительно, все дома на этой улице были похожи один на другой, но примерный квартал был определен. Мы немного покружили еще по городу, продолжая удивляться, как он мог стать хотя бы временно столицей Франции.
Затем мы решили проехать до города Клермон-Ферран, центра металлургии страны. Клермон-Ферран был больше похож на город, чем Виши, однако город чисто промышленный. По городу мы проехали транзитом и поехали на запад. Дорога шла в гору - мы взбирались вверх по довольно крутым склонам Центрального Массива страны. Бедная "Победа" сильно напрягалась, но всё же преодолевала очередной подъем и приближала нас к цели нашего путешествия.
Нам рассказали, как найти место торжества, и мы точно выехали к двухэтажному дому, около которого стояло до десятка автомашин. К главным событиям, т.е. к венчанию в церкви (естественно, католической) и оформлению замужества в мэрии, мы опоздали, но приехали как раз к началу застолья, и, познакомившись с новоиспеченным мужем и родителями и поздравив их всех и особенно невесту, мы с удовольствием сели за праздничный стол. Народу за столом собралось не меньше полсотни, было много тостов, поздравлений, пожеланий; в общем, было очень весело и приятно. Здорово проголодавшись в течение долгой дороги, мы попробовали почти все блюда, большинство из которых мы пробовали впервые. После ужина нас разместили на втором этаже в отдельной комнате, и мы моментально заснули.
На следующий день нам показали достопримечательности города, правда ничего особо интересного мы не увидели, пообедали (dejeuner) и поехали в Париж.
В это же время я стал переписываться еще с одним французом, собиравшим советские марки, который жил в Нормандии на берегу пролива Па-дё Калэ. Я предлагал ему встретиться в Париже, но он постоянно приглашал меня приехать к нему в Нормандию, так как приехать в Париж он не может. И вот однажды, в один из будних дней, я решил поехать к нему. Городок и дом, в котором он жил я нашел довольно быстро. Когда же я вошел в дом, то понял, почему он просил меня приехать к нему, а не приезжал сам: он передвигался на коляске, так как ноги у него были парализованы. Это был образованный интеллигентный человек лет пятидесяти левых взглядов, очень интересный собеседник, мы с ним поменялись марками. У него была неплохая коллекция французских и советских марок - видимо, единственное его увлечение, меня пригласили ко второму завтраку, и мы очень мило посидели в кругу его семьи, и я поехал назад.
Эта поездка запомнилась мне надолго. Отъехав километров пятьдесят из двухсот пятидесяти, когда машина шла на довольно протяженный подъем, я понял, что у меня отказали тормоза. Шоссе было пустынное, и первое время я ехал с обычной скоростью; но вскоре шоссе стало проходить через населенные пункты, стали попадаться медленно двигающиеся попутные машины, светофоры, велосипедисты, прохожие. Приходилось часто тормозить переключением скоростей.
По мере приближения к Парижу движение становилось всё более напряженным. Я продолжал ехать, но ехал всё медленнее, часто замедляя ход машины вплоть до остановки. Особенно трудно было на спусках и перед светофорами. Мой путь домой лежал по внешнему кольцу бульваров, где в одном из жилых домов мы сняли квартиру для Бесединых. Я доехал до их дома, поставил машину и поднялся в их квартиру. Я попросил Тамару Александровну налить мне стакан водки и, ничего не объясняя, выпил его залпом. Уже потом рассказал о поездке на расстояние в 200 километров без тормозов. Александр Васильевич довез меня домой на "Волге", на которой он ездил: после приезда А.В. Беседина в Париж представительство получило еще одну машину - "Волгу", которую я передал Александру Васильевичу, а сам продолжал ездить на "Победе". Так благополучно закончилась моя поездка в Нормандию, но нервов эта езда стоила мне немало.
Особенно близких отношений и дружбы у нас с Беседиными, как например, с Косоваровыми, у нас не возникло, но в выходные дни мы довольно часто проводили вместе, показывая им уже освоенные нами места. Так, мы ездили на одной машине в Версаль, Фонтенебло, Реймс. Съездили мы еще один раз в Верден, осмотрев более подробно памятники, чем в первый раз. Один или даже два раза мы ездили на экскурсию по замкам Луары, включая в поездку замки, не осмотренные в ходе первой экскурсии. Во время первой поездки с Люсей мы не обратили внимания на многочисленные винные погреба, которые находились вдоль дороги, проходящей по левому берегу Луары, а с Александром Васильевичем мы не раз у них останавливались и дегустировали вино, причем надо сказать, что у ряда виноделов вино было очень хорошим, а даже у соседей вино часто существенно различались вкусом и качеством. После дегустации - если вино нам понравилось - покупали бутылочку-другую этого вина.
Запомнилась одна поездка с осмотром какого-то замка или собора километрах в семидесяти от Парижа. Когда мы вышли из машины и пошли осматривать достопримечательность, Александр Васильевич вдруг обнаружил, что оставил ключи в замке зажигания. Мы всё же пошли на экскурсию, оставив водителя выправлять положение. Когда мы вернулись, то увидели, что с помощью нескольких водителей-французов двери были открыты.
К себе домой в гости мы редко кого приглашали: из советской колонии - Косоваровых и Машу и Лёню Евдокимовых, а из иностранцев, кроме упомянутых Руди с домочадцами и знакомых из Лиможа, пожалуй только англичанина Дё Бурсака. Это был один из директоров Международной Ассоциации Транспортной Авиации (ИАТА). В те годы мировая гражданская авиация была в ожидании вступления СССР в Международную Организацию Гражданской Авиации (ИКАО), однако эти ожидания оправдались лишь через десять лет, в начале семидесятых годов. Руководство ИАТА, главная контора, которой размещалась в Женеве, было заинтересовано заполучить в свои ряды советскую авиакомпанию "Аэрофлот" гораздо больше, чем руководство ИКАО.
И Дё Бурсак, видимо, получил задание от руководства ИАТА прозондировать почву об отношении Аэрофлота к ИАТА у меня, как у фактически первого представителя советской авиакомпании в стране-члене этой организации, так как до меня представители Аэрофлота были только в странах народной демократии - не членах ИАТА (кроме Чехословакии и Польши), назначались из лётного состава, не знали иностранных языков и были очень далеки от сферы перевозок и коммерческих вопросов, которыми занимается ИАТА. Мы познакомились с Дё Бурсаком на одном из многочисленных приемах и встреч, организованных авиакомпаниями и туристическими фирмами, и он пригласил меня два раза на обед (по нашему) в весьма дорогой ресторан. Он подробно рассказывал мне о структуре и деятельности ИАТА, делая упор на открывающиеся для Аэрофлота перспективы в случае вступления в эту организацию. В ГУГВФ в те годы никто толком ничего не знал об этой организации, и я использовал эти встречи, чтобы хоть один сотрудник Аэрофлота разбирался в вопросах, решаемых ИАТА.
Когда Дё Бурсак пригласил меня в третий раз, Эллочка сказала мне, что, так как я не имею таких представительских, чтобы пригласить его в ответ в дорогой ресторан, - надо пригласить его перед обедом домой на аперитив. А на "аперитив по-русски" она поставила на стол в нашем шикарном служебном зале бутылку водки и два больших бутерброда с маслом и чёрной икрой, которую Иван Михайлович периодически присылал для Маши. После такого "аперитива" уже и обедать не очень хотелось, но мы всё же пошли в ресторан. Дё Бурсак приглашал меня на обед еще два или три раза, и перед каждым обедом мы получали от Эллочки "аперитив". Так, Дё Бурсак с моей помощью съел значительную часть присылаемой дедушкой для внучки икры.
Однажды, когда В.М. Данилычев прилетел в Париж для переговоров с "Эр Франс", Дё Бурсак узнал о его приезде, кстати, не от меня, а от кого-то в "Эр Франс", приехал к прилету самолета в аэропорт Орли, и, имея служебный пропуск, пришел в зал ВИП аэропорта, где кто-то из "Эр Франс" и я встречали начальника УМВС. Во время наших встреч Дё Бурсак рассказал мне, что, что во время второй мировой войны и после нее он несколько лет работал в Иране, где выучил язык персов - фарси. Виктор Максимович всем рассказывал, что он до ГУГВФ работал директором смешанной советско-иранской авиакомпании, а когда ему задавали вопрос о знании иностранных языков, скромно говорил, что изучил в Иране фарси. И вот когда я представил Дё Бурсака В.М. Данилычеву - а я информировал его о Дё Бурсаке и заинтересованности ИАТА в Аэрофлоте – англичанин вдруг обратился к Виктору Максимовичу с приветствием, видимо, на фарси. Мой шеф покраснел, попытался что-то сказать, но быстро перешел на русский, а когда Дё Бурсак, также перешедший на французский, попытался узнать мнение В.М. Данилычева об ИАТА и его прогноз о вероятности и времени вступления Аэрофлота в эту организацию.
Виктор Максимович не стал поддерживать разговор на эту тему и стал с моей помощью общаться с встречавшим его представителем "Эр Франс'' Дё Бурсак попытался подключить меня к продолжению разговора на интересующую его тему, но я не стал ему помогать.
Не знаю, откровенное ли нежелание Виктора Максимович обсуждать вопрос о вступлении Аэрофлота в ИАТА или сложившееся у меня негативное отношение к этой организации и о вступлении в нее Аэрофлота но с тех пор я стал ярым противником такого вступления: из бесед с Дё Бурсаком и переданных им мне документов, а также из анализа аналитических статей о деятельности ИАТА, я пришел к выводу, что при существовавшем тогда положении дел в Аэрофлоте в перевозках и в тарифной политике, будучи членом ИАТА, Аэрофлот был бы вынужден платить огромные штрафы за нарушение правил ИАТА в этих областях. Дело в том, что в те годы ИАТА проводила внезапные проверки различных аспектов деятельности авиакомпаний - членов ИАТА, в результате которых малейшее нарушение такой авиакомпанией оборачивались предъявлением несоразмерных нарушению огромных штрафов. О таких нарушениях и штрафах регулярно публиковались в отчетах ИАТА, и я был уверен, что Аэрофлот с его неотлаженной системой правил перевозок и тарифной политики платил бы многомиллионные штрафные санкции. Через десять лет, когда мое мнение в международной политике Аэрофлота было, если не решающим, то довольно весомым, я занял позицию ярового анти - ИАТовца, и хотя в 70-е годы политика ИАТА резко изменилась, и в ней уже было больше положительных моментов, чем в 60-е годы, а увлечение штрафными санкциями ушло на задний план, я не менял своего отношения к этой организации, и Аэрофлот вступил в ИАТА только лет через десять-двенадцать после моего ухода из МГА.
Что же касается Дё Бурсака, то после его встречи с В.М. Данилычевым ни он, ни я больше друг друга на обеды и аперитивы не приглашали, хотя на всяческих "тусовках" (как сейчас называют всевозможные встречи и приемы) мы продолжали любезно раскланиваться перекидываться парой слов. Судя по ряду фактов, о которых в беседах вспоминал Дё Бурсак, он - хотя, по его словам, ни разу не был в Советском Союзе, - но постоянно находился где-то рядом с моей страной: до войны - в одной из Прибалтийских республик и в Польше, во время войны - в Турции и Иране, а сразу после войны – в Иране. При общении с Дё Бурсаком я вспоминал переводчика английской делегации в Комитете по ликвидации Военного Потенциала Шеперсона: то же поведение, манера разговора и еле заметная надменность. В Берлине все мои товарищи по работе в четырехстороннем комитете - ни один из них не принадлежал к нашим спецслужбам - единодушно решили, что он является как раз сотрудником спецслужб Англии. Сейчас в средствах массовой информации принято употреблять именно этот термин "спецслужбы", не различая разведчиков и контрразведчиков, что в общем-то для обывателя правильно, так как различать этих специалистов друг от друга нелегко. Что касается Дё Бурсака, то я ни с кем не мог посоветоваться, но однозначно отнес его к английским спецслужбам (видимо, в отставке).
Эллочка приглашала к нам на обед практически вех членов делегаций, приезжавших в Париж. Нельзя сказать, что их было много, но достаточно. Кроме одного или трех приездов за эти три года В.М. Данилычева с несколькими членами делегации, в Париже побывал начальник управления связи Жирнов, приезд которого инициировал я. В результате его переговоров Аэрофлот вступил во вновь созданную компанию СИТА, организовавшую сеть коммерческой связи авиакомпаний - членов. Также по моей просьбе приезжала делегация во главе с А.И. Семенковым, которая изменила минимумы погоды для нашего самолета ТУ-104 в аэропорту Лё Бурже, что было очень важно для улучшения регулярности полетов нашего рейса. Алексей Иванович поставил перед Эллочкой еще и трудноисполняемую задачу в вопросе покупки "сувенира". Он попросил Эллочку помочь ему купить какую-то женскую вещь. Когда вещь была куплена, А.И. Семенков зашел в другой магазин, где ему больше понравилась такая же вещь, чем купленная. Эллочке пришлось умолять владельца первого магазина принять назад купленную вещь и вернуть деньги. В конце концов это ей удалось, но нервов она потратила достаточно.
Когда в октябре 1958 г. в Лё Бурже сошел с полосы наш ТУ-104, в Париже остались командир корабля и бортинженер, а вскоре прибыл из Москвы и главный инженер Московского Транспортного Управления Геннадий Владимирович Войцехович; они в течение недели очищали турбины двигателей самолета и их лопасти от попавшей в них земли; я их ежедневно возил в аэропорт, а вечером возил домой, где Эллочка кормила их обедом, после чего мы вчетвером играли в преферанс.
В настоящее время во всех представительствах Аэрофлота есть должность бухгалтера. В некоторые представительства направляются сотрудники из Москвы, как правило, работники ЦМР, а в других работают бухгалтера, нанятые из числа жен советских сотрудников посольства или других учреждений. В штатах же представительства в Париже должность бухгалтера отсутствовала. Поэтому работу бухгалтера взяла на себя Эллочка, но зачислить ее в штат я не имел права, так как по действовавшим тогда законам бухгалтером учреждения не мог быть родственник руководителя учреждения. Таким образом, Эллочка выполняла работу бухгалтера бесплатно. Несмотря на то, что бухгалтера в представительстве как бы и не было УМВС направило в Париж комиссию, правда, в минимальном составе для проверки финансовой деятельности представительства. Прилетели Александр Васильевич Лебедев и сотрудница финансового отдела Тамара (фамилию не помню) . Надо отдать им должное: в первый день они ознакомились с документами и показали Эллочке и мне, как надо вести бухгалтерскую отчетность, а на второй день я их свозил в Версаль, а в это время Эллочка составила финансовый отчет по указанной схеме. После этого акт комиссии оказался положительным.
Дважды после его назначения начальником ГУГВФ в Париже побывал Е.Ф. Логинов. Один раз он прибыл в Париж в сопровождении В.М. Данилычева, А.И. Семенкова и еще кого-то из сотрудников Главка. По каким вопросам они приезжали - не помню, но видимо, на какие-то переговоры с "Эр Франс", так как у меня сохранились слайды пребывания делегации на Лазурном берегу. Единственным воспоминанием от этой встречи с будущим первым министром гражданской авиации у меня осталось следующее. Эллочка пригласила делегацию на обед, и когда я привез их домой, Е.Ф. Логинов сказал мне, чтобы я соединил его с помощником. Так как для вызова Москвы и соединения с нужным номером, надо было говорить по-французски или по-английски (точно не помню) несколько минут я набирал нужные номера и говорил с телефонистками, а затем, когда ответила, видимо, секретарь начальника ГУГВФ попросил пригласить к телефону помощника начальника, сказав, что "с ним будет говорить Евгений Федорович". Вдруг Е.Ф. Логинов оборвал меня, сказав "не Евгений Федорович, а начальник Главного Управления генерал-полковник авиации Логинов", мне показалось, что он не меня "поправил", а адресовали это "уточнение" сопровождаемым его сотрудникам, а, может быть, кому-то одному из них.
Еще раз Е.Ф. Логинов прилетел в Париж практически внезапно: дежурный по ЦДС разыскал меня по телефону в одном из советских учреждений и дал команду срочно ехать в аэропорт и встретить начальника ГУГВФ. Я еле успел подойти к трапу прибывшего самолета и встретить Е.Ф. Логинова, летевшего без свиты. Хорошо еще, что это было его второе посещение Парижа, и я его сразу узнал и не должен был определять по шляпе и широким брюкам, как тогда узнавали советских пассажиров. В тот его приезд я его подробно ознакомил с городским аэровокзалом "Инвалиды", что послужило толчком строительства городского аэровокзала в Москве на Центральном аэродроме. В этот приезд Е.Ф. Логинов не только обедал у нас, но и ночевал, а Эллочку озадачил просьбой отремонтировать ничего сверхестественного из себя не представлявшие женские туфли. Евгений Федорович, видимо, знал, что Эллочка дочь Ивана Михайловича и обращался к ней весьма уважительно (за исключением просьбы отремонтировать туфли). Когда я повез его в аэропорт, Эллочка поехала с нами и села рядом с ним на заднее сиденье, а затем вспоминала, что он несколько раз повторил ей, что он теперь "Н", и только с третьего или четвертого раза она поняла, что "Н" означало "Номенклатура".
Первое совещание представителей Аэрофлота за границей
Я не был в Москве полтора года после того, как слетал первым рейсом "Эр Франс' Париж – Москва 2-го августа и рейсом Аэрофлота Москва - Париж 4-го августа 1958 г. Новый начальник вновь созданного Международного Транспортного Управления генерал-майор авиации Герой Советского Союза Вячеслав Филиппович Башкиров вызвал всех представителей Аэрофлота за границей на первое совещание представителей. Оно состоялось в январе 1960 г. Хотя международные рейсы продолжали выполняться из Внуково, но аэропорт Шереметьево уже был передан ГУГВФ и шла подготовка к началу полетов международных рейсов из Шереметьево. В.Ф. Башкиров собрал нас в одном из помещений аэропорта. Нас - представителей - было уже человек тридцать. Друг друга мало кто знал.
После вступительного слова Начальника Управления В.Ф. Башкиров - не знаю почему - пригласил на трибуну для выступления первым меня. Так как время для выступления ограничено не было, я рассказал о всем наболевшем, начиная с минимумов погоды, которые были установлены с явной перестраховкой, и кончая воздействием на "Интурист" с тем, чтобы пересадить группы советских туристов на самолеты Аэрофлота. Поделился я и результатами проведенного конкурса между иностранными заправочными компаниями на заправку наших самолетов с целью снижения стоимости заправки горючего. Не обошел вниманием и плохую работу перевозок аэропорта Внуково и бюро бронирования Центрального Международного Агентства.
Мама здорово постарела, но продолжала работать, ожидая выхода на пенсию, которую в ближайшие годы обещал значительно увеличить Н.С. Хрущев. Ване уже было почти четыре года, и он уже начал возить бабу Олю по Москве по разным автобусным маршрутам. В разделе "Охота и рыбная ловля" этих Воспоминаний я подробно описал выезд на зимнюю рыбалку с Алексеем Ивановичем Сорокиным, на которую я вырвался несмотря на уговоры двух бабушек. Нового на работе почти ничего не произошло, правда перешел на другую работу Василий Максимович Рогов, а начальником КИО стал Николай Матвеевич Грачев.
Получив заряд бодрости московского морозного воздуха, я улетел в Париж снова на один год.
По-моему в начале 1960 г. генерал Дё Голль провел во Франции денежную реформу, деноминировав французский франк в сто раз и назвав новую денежную единицу "новый франк". Никита Сергеевич Хрущев, дважды посетивший Францию летом 1980 г., ознакомился с этой реформой и, вернувшись из этих поездок, провел в Советском Союзе такую же реформу, только деноминировав рубль не в сто, а в десять раз.
Французы довольно быстро привыкли к новым деньгам, по-прежнему называя свои франки "balle", что-то вроде "рублики", но теперь говорили не "mille balles" (тысяча рубликов), a "dix balles" (десять рубликов). Зарплата у меня была очень даже неплохой - где-то 185 000 франков, приравненной к окладу заместителя торгпреда, а после реформы 1850 новых франков, а когда в конце 1959 г. была введена должность "представитель в аэропорту", а меня сделали "генеральным представителем" мой оклад стал равняться 2100 новых франков, чуть ниже оклада торгпреда.
Надо сказать, что денег мы с Эллочкой не жалели и тратили их, не думая ни их откладывать ни экономить. Мы купили магнитофон "Грюндиг" и покупали много пластинок с французскими эстрадными песнями, не жалели денег на фотопленки для слайдов фирмы "Кодак", приобрели проигрыватель, прожектор и экран для просмотра слайдов.
Когда пришло сообщение, что мне готовится замена, а потом и телеграмма о прилете нового генерального представителя, мы начали готовиться к отъезду, накупив частично нужные, а в своем большинстве - абсолютно бесполезные вещи. За время командировки накопилось много одежды, обуви и других вещей, оставлять которые было просто жалко. В последние несколько дней мы вечерами, а затем и ночами собирали чемоданы, одновременно переписывая взятые у знакомых и у Руди с Вивьян пластинки на магнитофонные ленты.
Купили мы и желтый диван-кровать, а также ряд носильных и других вещей в универсальных магазинах Парижа "Лафайет" и "Лувр" с доставкой в аэропорт, что позволяло платить, кажется, процентов на двадцать меньше, так как товар вывозится из страны. Когда мы за несколько дней до вылета подсчитали наши финансовые возможности, то оказалось, что у нас остается около пяти тысяч франков, и Эллочка согласилась купить машину. В торгпредстве можно было оплатить стоимость "Волги" или "Москвича" и по оформленному документу получить в Москве новую автомашину. На "Волгу" у нас денег не хватало, а на "Москвич" - хватало и даже осталось несколько сот франков, которые мы обменяли на бесполосные (что говорило, что чеки выданы в обмен на свободно-конвертируемую валюту) чеки Внешторгбанка.
12 января 1961 г. мы распрощались сначала с хозяйкой квартиры, а затем с В.И. Землянским, А.В. Бесединым и их женами, Ольгой, работниками Лё Бурже, и полетели в Москву. Пассажиров на этом рейсе было немного, и наш багаж, включая покупки, сделанные с "доставкой в аэропорт" заняли целый отсек багажников. Прилетели мы во Внуково, так как Шереметьево еще не работало по приему международных рейсов. Эллочка везла с собой четыре или пять меховых шуб и боялась, что на таможне у нее или отберут или заставят платить большую пошлину, но когда таможенник - хорошо, что не женщина - стал ее спрашивать из какого меха та или иная шуба, она называла меха по-французски, типа "из мутона", и все шубы были благополучно пропущены.
Но нас ждало еще одно препятствие: общий вес нашего багажа потянул на семьсот с лишним килограмм, а провезти мы могли бесплатно (по билету плюс возвращение из командировки) что-то немного больше двухсот кг. Здесь уже нами занялся отдел перевозок, который потребовал оплатить за излишки багажа и не хотел выпускать нас без оплаты. В конце концов, я попросил дежурного перевозчика позвонить в УМВС.
Хорошо, что это управление было ему знакомо и вызывало уважение.
Самолет по расписанию прибывает в 18.00, да еще опоздал на полчаса, поэтому В.М. Данилычева на месте не оказалось: рабочий день кончился, но слава Богу задержался его заместитель Василий Васильевич Рыбалкин, который выслушал работника перевозок, потом меня и дал команду выпустить багаж.
Иван Михайлович прислал за нами свой ЗИМ, в который мы загрузили только часть вещей, а для отправки остальных вещей пришлось брать грузовое такси. Но на этом наши приключения не закончились.
Через некоторое время после приезда домой Эллочка вдруг начала искать свои украшения - кольца, серьги, брошки и т.д., которые она везла в отдельной сумочке, но не обнаружила ее дома. Потом она вспомнила, что сумочку положила в карман впереди стоящего кресла. Пришлось звонить Ивану Михайловичу, что-то придумать, чтобы он снова дал машину - с этим отлично справилась Мария Михайловна - а я вновь поехал во Внуково, нашел знакомо дежурного и попросил пропустить меня к самолету. Самолет уже отбуксировали на стоянку, но уборку отложили на утро, меня пропустили в режимную зону, подвезли трап и я вошел в самолет, подошел к креслу, где сидела Эллочка, и обнаружил ее сумочку. Хорошо, что никто не догадался посмотреть, что находится в сумочке, иначе могла бы быть большая неприятность, так как провозить через границу золотые вещи запрещалось. Но хорошо то, что хорошо кончается.
Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 4
© Copyright: Сергей Бостанжогло, 2026
Свидетельство о публикации №226012402209
Свидетельство о публикации №226012402209
Рецензии