De monocero, qui non capitur...

DE MONOCERO, QUI NON CAPITUR, SED CAPIENTEM TRANSFIGURAT

Tractatus secretus, in fine voluminis inserendus, ne viletur ab imperitis

О звере, именуемом Единорог, писано великое множество, и всякое сие писание — ложь. Не ложь злобы, но ложь недостатка, ибо не в силах человеческий язык удержать того, кто есть не существо, но eventus — случай, случающийся в душе.

В бестиариях сказано: «Зверь сей имеет рог, которым разрушает всякий яд». Сие верно, но не в том смысле, как думают. Яд не в воде, а в душе, и рог не разрушает, а открывает — открывает то место, где яд уже не властен. Ибо в той точке, где рог касается черепа, душа познаёт себя не как вместилище, но как vas electionis — сосуд, избранный не для хранения, а для прохождения.

Experientia propria. Видел я его в ночь, когда Луна стояла в знаке Воды, а Марс был в изгнании. Видел не очами, а сердцем, когда cranium philosophorum, поставленный мною над осветлённой водой, вдруг ожил светом. Не в черепе этом свет воссиял, а в пустоте, которую череп обозначал. И в ту пустоту вошёл зверь.
Он не пришёл снаружи, как думают охотники. Он вышел изнутри — из той самой пустоты, которую я, немудрый, считал лишь отсутствием. Однако отсутствие, очищенное терпением, есть не пустота, а capacitas — вместимость. В неё и вступает Единорог.

De natura eius. Не зверь он, но interrogatio — вопрос, который мир задаёт человеку, а человек — миру. Его рог — не копьё, не ключ, но acumen — острота взгляда, который видит не то, что есть, а то, что debet esse. Он свиреп не яростью, но veritate — истиной, которая, войдя, разрушает ложь, как свет разрушает тьму. Он кроток не слабостью, а patientia — терпением, которое не ждёт, но содержит в себе время, пока душа не созреет.

De mirabilibus eius. Видел я, как он коснулся черепа, и череп засветился. Но свет сей не был даром — был revelatio того, что уже спрятано в кости. Вся кость человеческая, если вглядеться, полна золотых жилок, но глаз немощен видеть их. Рог Единорога — это не источник света, а instrumentum discretionis — орудие, отделяющее золото от ржавчины, видимое от невидимого, истинное от кажущегося.

De discessione eius. Уходит он не потому, что труслив, а потому, что intentio взгляда, увидевшего его, нечиста. Кто видит в нём трофей — тот уже не видит его. Кто видит в нём знамение — тот видит только себя. Кто же видит в нём Se — того же, кто есть в нём самом, — тот видит правильно, и тот теряет способность рассказать о виденном. Потому что слова, после такого взгляда, становятся не пустыми, а periculosae — опасными, ибо несут в себе то, что может сжечь неподготовленного.

De locis eius. Не воды очищает он, не вино обращает в кровь, не мёртвых воскрешает. Он очищает fontem — источник, из которого пьёшь ты сам. И когда источник очищен, всё, что из него вытекает, уже не ядовито. Но мало кто пьёт из источника. Большинство пьёт из рук, из сосудов, из чужих слов. И потому яд остаётся.

De fine. Не ищи его. Он сам найдёт тебя, когда ты станешь местом, где его невозможно не увидеть. А это случается тогда, когда ты перестаёшь быть охотником, переписчиком, алхимиком. Когда просто es — есть, без названия, без цели, без страха. Тогда он войдёт в тебя, как вода входит в губки, и ты не будешь знать, где ты кончаешься и где он начинается. И это будет не вечное владение, а mutua possessio — взаимное обладание, где ты ему так же нужен, как он тебе.

Scriptum est in nocte post festum S. Michaelis, cum omnes dormiunt, et ego solus vigil, et timens, et amans.

P.S. Si quis legerit, ignis sit in manibus eius, non ad comburendum, sed ad calefaciendum cor.