Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 7

Увлечение охотой и рыбной ловлей

Первый опыт зимней рыбалки

Выше я уже вспоминал о моих первых рыбалках в детстве с папой на Сенеже и Пахре, не говоря о Сходне, а также первые охоты в Берлине. После поступления в Институт эти мои увлечения получили дальнейшее развитие, и я увлекаюсь этими видами спорта - если их можно причитать к спорту - попеременно до сегодняшнего дня, т.е. практически в течение всей моей жизни. Поэтому я посвящаю рыбалке и охоте целую главу - и уверен, что не одну - если удастся довести воспоминания до конца.
В начале декабря 1948 г. А. И. Сорокин позвонил мне домой и предложил поехать с ним на зимнюю рыбалку. Я никогда не был на рыбной ловле зимой и плохо себе представлял, как и чем зимой ловят рыбу, во что надо одеваться, что с собой брать и т.д.. Алексей Иванович дал мне по телефону краткий инструктаж и назначил свидание в воскресенье рано утром на Казанском вокзале. Он приехал на вокзал со своим знакомым, который и повез нас на мою первую в жизни (но далеко не последнюю) зимнюю рыбалку. Мы доехали на электричке до Раменского, а там сели на поезд с паровозом, шедший, видимо, до Коломны. Где-то платформ через пять, наверное, в районе станции Виноградово, мы сошли с поезда, и знакомый Сорокина повел нас вдоль путей назад в сторону Москвы. Слева было поле, а справа тянулись деревенские избы. После последнего дома показалось небольшое озеро или пруд размером метров триста на пятьдесят, покрытое льдом. Наш руководитель сказал нам, чтобы не боялись, так как лед уже крепкий, и мы не провалимся. У него была пешня, он прорубил себе несколько лунок и передал ее нам. Алексей Иванович - как я понял - то же в первый раз ловил зимой, но не подавал вида. У него было несколько коротких удочек, он выбрал одну и начал ловить. По его совету я приготовил дома удочку, которую вряд ли можно было так назвать: я взял палку,  вбил в нее два гвоздя и намотал на них леску сечением 0,20, а, может быть и 0,25-0,30 мм. Никакого сторожка я не предусмотрел,  да и не знал, что это такое, только построгал палку, чтобы ее кончик был более тонким. Алексей Иванович дал мне мормышку, которую я привязал к леске (думаю, что привязал я ее совсем не так, как нужно), с трудом надел на нее несколько мотылей, с которыми тоже не знал, как обращаться, так как видел их в первый раз, и опустил в лунку. Посмотрев в сторону  знакомого Алексея Ивановича, я увидел, что вокруг него лежат и прыгают  несколько - как мне показалось - хороших  окуней. Рядом с Алексеем Иванович окуней я не обнаружил. Я подошел к нашему руководителю  и стал наблюдать: у него была действительно небольшая по размеру удочка, на конце которой была закреплена толстая леска с утолщением на конце. Он слегка подергивал удочку, и, когда утолщение на конце толстой лески дергалось, подсекал, и при мне  вытащил несколько окуней. Я вернулся к своей лунке и попробовал такиеже движения своей палкой, но, так как никакого утолщения на конце моей "удочки" не было,  я ничего и не мог увидеть. Прошло, наверное, часа два, но ни Алексей Иванович, ни я так ничего и не поймали. Тогда знакомый Сорокина подошел к нам, посмеялся над нашими снастями, хотя у Алексея Ивановича снасть была более похожа на настоящую, чем у меня, и дал нам по снаряженной удочке, объяснив как надо ловить. Ловить мы начали, т.е. действительно ловить, часов в двенадцать, а уже в три надо было собираться, так как надо было успеть на поезд, а поезда ходили довольно редко. Я так хорошо и не почувствовал, как клюет и ловится рыба зимой, но все время подергивая данной мне удочкой, каким-то чудом зацепил девять окуней, причем приличных: от 80 до 120 грамм. Алексей Иванович был удачливее, и поймал пятнадцать таких же окуней. Его же знакомый уехал, по-моему, не менее, чем с сорока окунями.
В последующие зимние месяцы мы с Алексеем Ивановичем приобрели необходимое для зимней рыбалки снаряжение: пешни, удочки, лески разного сечения, разнообразные мормышки, а также соответствующую одежду. Баба Лютя достала старую дедову шубу, очень теплую, но имевшую довольно неприглядный вид. Тем не менее я ездил в той шубе, по-моему, минимум лет десять-двенадцать и на зимнюю рыбалку и на зимнюю охоту.               
Уже в марте 49-го года мы с Алексеем Ивановичем несколько раз выезжали на зимнюю рыбалку. Ездили мы на Истринское водохранилище. Чтобы в воскресенье можно было ловить целый день, выезжая в субботу - не надо забывать, что в те годы суббота была рабочим днем - надо было где-то переночевать. На берегу водохранилища была рыболовная база Военно-охотничьего общества. Она находилась в небольшой деревне, расположенной в конце Пятницкого шоссе. Средств передвижения у нас с Сорокиным не было, но он находил кого-нибудь из слушателей, кто хотел попробовать себя в зимней рыбалке и имел машину (в Институте были и такие!), и мы пользовались их транспортом. Реже мы ловили попутную машину в начале Пятницкого шоссе, т.е. там, где сейчас начинается район Митино.
Орудия лова, которыми мы обзавелись, хотя и не были такими хитроумными, которыми мы ловим сейчас (я имею в виду толщину лески, чуткость сторожка, вес и размер мормышки), но были не менее уловистыми (а, может быть, просто рыбы было больше!).
Как-то раз обратно нас подвезла группа рыбаков, с которыми мы рядом ловили. Это были работники одного из научно-исследовательских академических Институтов, которые довезли нас до Москвы на своей санитарной машине с красными крестами на борту. Рыбаки этой группы нам очень понравились, а мы им также приглянулись. В результате в течение минимум десяти лет мы с Алексеем Ивановичем постоянно ездили с этой группой на зимнюю рыбалку, а Алексей Иванович даже подружился с руководителем этой группы заместителем директора Института Виталием Петровичем и часто встречался с ним семьями.

Весенняя охота на току на тетерева

В двадцатых числах апреля этого года Алексей Иванович включил меня в группу охотников Института, которая выезжала на весеннюю охоту на селезня, тетерева и вальдшнепа. Ехали мы в Румянцевское охотхозяйство, расположенное вдоль Волоколамского шоссе. Было нас в крытом грузовике человек десять, включая слушателя с последнего курса четвертого (политического) факультета и меня. Остальные охотники были из постоянного состава, в основном,  преподаватели.
Как правило, всем кажется, что чем дальше от Москвы - тем лучше охотничьи угодья, а следовательно и охота. Поэтому нас, слушателей, высадили на первой точке, ближней к Москве - в десяти километрах от города Истра в деревне Холщевики. Я первый  раз  попал  в  охотхозяйство. Мы познакомились с разместившим нас в своем доме  молодым - нашего возраста егерем, поинтересовались подробностями предстоящей охоты, так как не скрывали, что мы оба попали на весеннюю охоту впервые.  Егерь рассказал нам об охоте на тетерева на току из шалаша. Поднял он нас затемно и повел на другой конец деревни. Когда мы прошли последний дом, вскоре увидели что-то темное. Это пятно оказалось шалашом, накрытым сверху еловым лапником. Внутри шалаша была положена охапка сена. В этот шалаш  егерь посадил моего попутчика, а меня повел дальше. Мы прошли по полю еще метров двести, и я увидел такой же шалаш. Сел в него, огляделся, раздвинув ветки, но ничего не увидел, так как пока мы шли на землю сел густой  туман; так я просидел больше часа. Вдруг где-то совсем близко прозвучал какой-то звук, напоминавший глубокий вздох: "чу-фыык". Начало постепенно светлеть, туман начал рассеиваться, звуки участились и усилились. Вскоре я начал различать перед собой несколько черных точек. Сзади было темно, так как метрах в пятидесяти за шалашом был лес. Через какое-то время я уже отчетливо видел дерущихся черных птиц, которые быстро перемещались по полю, то удаляясь, то приближаясь, многие из них – а я насчитал десять - дрались между собой, не переставая чуфыкать и хлопать крыльями. Зрелище  это было просто  фантастическое. Впоследствии  я много  раз бывал на тетеревиных токах, но, пожалуй, такой красивой картины - или это было первое впечатление? - я больше не видел.
Егерь нам сказал, что тетерев очень крепок на перо, поэтому надо ждать, когда он максимально приблизится к шалашу, а патроны надо заряжать дробью №№ 3-4, не мельче. Уже совсем рассвело, когда я  решился на выстрел. Одна из птиц в пылу битвы с другой приблизилась к шалашу, как мне показалось, шагов на двадцать-двадцать пять. Когда я влез в шалаш, я зарядил ружье патроном с дробью № 3, и сейчас  сделал одно из отверстии между ветками более широким, просунул в него конец ствола, отодвинул мешавшие хорошо прицелиться веточки и выстрелил. Грохот от выстрела мне показался очень сильным, но тетерев только подпрыгнул и, как ни в чем не бывало, продолжал распевать свою песню, иногда подпрыгивая, но оставаясь на месте. Я выстрелил из второго ствола - тот же эффект. Однако остальные тетерева перестали петь и драться и поотлетели дальше  от шалаша. У меня было с собой много патронов, и я достал патроны, заряженные вторым номером дроби, снова дважды выстрелил в оставшегося на месте тетерева, и снова он продолжал оставаться на месте и не улетал. Тогда я достал патроны с первым номером дроби, т.е.  заряженные самой крупной дробью, с которыми, как мне говорили, охотятся на гуся. Однако "мой" тетерев продолжал сидеть на месте, иногда подпрыгивая и продолжая бормотать свою свадебную песню "ля-ля-ля". Он остался на поле в одиночестве  - остальные улетели. Выстрелив еще три или четыре раза с тем же эффектом, я зарядил патроном с картечью, т.е. зарядом, с которым охотятся  на косулю, оленя и кабана, и выстрелил в десятый раз. На этот раз тетерев подпрыгнул, сложил крылья и быстро побежал к лес. В шалаше с ружьем быстро не повернешься, и естественно я не смог выстрелить еще раз ему вдогонку. Расстроенный и не понимающий в чем моя ошибка, я просидел в шалаше еще минут пятнадцать в той же позе, пока не увидел быстро шагающего ко мне егеря. Он что-то кричал, размахивал руками, но, когда подошел ближе, видимо, успокоился. Оказывается, услышав множество выстрелов, а на охоте на току охотник стреляет один, максимум два раза, он решил, что я перестрелял всех тетеревов, разогнав или уничтожив вес ток, и что ему тогда делать, если приедут еще охотники, а, ведь, до закрытия весенней охоты оставалось еще девять дней.
Я вылез из шалаша и объяснил егерю все, что произошло: и поведение тетерева, в которого я стрелял, и мои бесплодные попытки его поразить, а также то, что я стрелял только в одного тетерева. Когда я ему рассказал, что после последнего выстрела картечью тетерев сложил крылья и побежал в сторону леса, егерь тут же побежал в  ту же сторону, перепрыгнув через ручей, отделявший поле от леса, и вскоре вернулся, держа в руке тетерева. Видимо, одна или две картечины все же сделали свое дело и нанесли ему смертельное ранение.
Мой попутчик остался без выстрела, так как все тетерева собрались в то утро на том конце поля, где был мой шалаш. Высаживая нас, руководитель нашей группы сказал егерю, что они приедет не ранее полуночи, так как будут охотиться и на вечерней тяге. Поэтому егерь повел нас то же на вечернюю зорю. Если, как выяснилось позже, большинство наших охотников охотилось на селезня с подсадной уткой, как утром, так и вечером, то у нас выбора не было - только охота на вечерней тяге на вальдшнепа. Егерь рассказал нам об этой охоте, как летит, кричит и свистит вальдшнеп, и повел нас на эту охоту. Нас поставили на полянах в мелколесье недалеко от крупного елового леса, метрах в двухстах друг от друга. Как я не вглядывался в быстро  темнеющее небо и не вслушивался в звуки вечерних сумерек, ничего не увидел  и не услышал. А мой коллега дважды выстрелил по какой-то птице, пролетавшей низко прямо над ним. Мы втроем долго искали в траве эту птицу, и в  конце концов сам стрелок нашел свою цель. Оказалось, что это был тетерев, что случается не так уж редко на вечерней тяге. Таким образом каждый  из нас двоих добыл по престижному трофею! Приехавшие далеко за полночь наши товарищи были не столь удачливы: на восьмерых они везли домой трех селезней и одного тетерева, причем тетерева подстрелил Алексей Иванович, то же первого в своей жизни.

Новые виды охот: на утку (осенью), на зайца

Пересдача  экзаменов не дала мне возможности ездить на охоту или на рыбную ловлю, но в сентябре экзамены были сданы (вернее пересданы), и тут же последовало  предложение Алексея Ивановича поехать на утиную охоту. Возглавлял группу  заместитель начальника Института по хозяйственной части. Нас собралось восемь человек, а машину хозяйственник взял Додж 3/4, по тем временам лучший внедорожник. И он доказал это на практике. Поехали мы в то же Румянцевское охотхозяйство на озеро Тростянское. Надо было ехать по Волоколамке, а в районе Ново-Петровского свернуть налево и проехать по проселочной дороге километров пять. Но кто-то из охотников предложил срезать угол, и мы поехали по еле заметной лесной дороге, которая вскоре закончилась. Вместо того, чтобы повернуть назад, водитель повел машину по бездорожью. Так мы ехали без малого часа три, несколько раз застревая в болоте. Хорошо, что эта машина снабжена лебедкой, а мы были в лесу, и можно было зацепиться за дерево, а машину вытаскивала лебедка.  Еле-еле выбравшись из леса,  мы нашли какую-то дорогу и после еще ряда блужданий по нескольким деревням, наконец, доехали до базы.  Спать уже было поздно, и наскоро перекусив, мы сели в лодки, и нас развезли по шалашам, То ли мы все устали и буквально засыпали в шалашах, то ли утки не было, но все мы остались без выстрела, кроме руководителя группы, которого, как это было принято, посадили в лучший шалаш, и который довольно много стрелял и добыл четырех кряковых уток. Когда все собрались на базе, мы в один голос заявили, что оставаться на вечер бессмысленно и надо возвращаться в Москву. Заместитель начальника Института, имея четыре трофея, то же не возражал, и мы уже к обеду были дома, оставшись весьма неудовлетворенными этой поездкой. Среди охотников в той поездке кроме меня был еще один слушатель, учившийся то же на третьем курсе английского отделения первого (переводческого) факультета Валя Попов. Мы с ним познакомились и подружились, впоследствии много раз ездили с ним вместе на охоту и не только на охоту.
Этой осенью снег выпал рано, особых проблем с учебой не было, и я почти каждое воскресенье ездил на охоту или на рыбалку. В те годы охота на лося и кабана, хотя в принципе существовала, но была ограничена. К примеру, под угрозой большого штрафа нельзя было отстреливать лосих. Отстрел этих животных стоил баснословно дешево, если сравнивать стоимость лицензии на отстрел скажем, лося и стоимость мяса отстреленного животного, но получить такую лицензию было очень сложно, коллективы охотников стояли в очереди на получение такой лицензии годами. Поэтому для нас основным объектом охоты зимой был заяц.
Мне запомнилась охота на зайца в конце ноября, на которую меня позвал А. Сорокин. С нами был начальник курса второго (восточного) факультета полковник Куличкин. Он был хорошо знаком с егерем, проживавшим в Кубинке, а охотились мы в районе летнего лагеря Института. Только что выпал снег, и мы поехали на охоту, как принято говорить "по первой пороше". Снега выпало довольно много, но он  был сырой, а заяц после выпадения, такого снега лежит очень плотно и вскакивает только тогда, когда собака или человек приблизятся к нему практически вплотную.  Обоим охотникам и егерю повезло - собака подняла зайца около них, и все трое добыли по зайцу. Мне же не повезло: я и не видел, и не стрелял. Мы уже собрались идти на станцию, когда егерь заметил заячий след и позвал нас идти  плотной цепочкой рядом с ним, идущим по следу. Заяц сделал несколько скидок и лежал где-то совсем рядом. Егерь спустил собаку, которую перед этим взял на поводок, и через несколько минут она подняла зайца, который вскочил недалеко от меня, но так как собака бежала в нескольких шагах от него (а все мне кричали, чтобы я стрелял) я стрелять не стал, а егерь выстрелил и застрелил, слава Богу, зайца, а не собаку. Так как я один оставался без трофея - здорового русака отдали мне.
Еще два раза в декабре я ездил на охоту на зайца. Первый раз мы поехали с Валей Поповым в охотхозяйство на Волге, расположенное на 135-ом километре Ленинградского шоссе в районе деревни Ново-Мелково. Алексей Иванович познакомил меня с офицерами, которые работали в Окружном Совете военных охотников, и я получал там путевки на охоту во все принадлежавшие Совету охотхозяйства, конечно, кроме разрешений на охоту на крупного зверя. Мы доехали с Валей на электричке до Клина, вышли на шоссе, и нас тут же взялся довезти до Ново-Мелково какой-то водитель - сейчас бы сказали "бомбило" - на легковое машине. На краю деревни была изба, где жил работник базы, который летом перевозил охотников на другой берег Волги. Мы зашли к нему, а затем по указанному им направлению пошли по льду на другой берег в деревню Едимново, где находилась центральная база охотхозяйства. На этот раз охота у нас не получилась - собака не подняла ни одного зайца. Зато мы познакомились с известными всей стране кинодеятелями - Матвеевым и братьями Михалковым и Кончаловским. Они там охотились на лося, но ни накануне, ни при нас у них то же ничего не вышло. В дальнейшем я не раз встречался на охоте с этой неразлучной троицей, особенно часто, когда с ними стал ездить на охоту наш давний знакомый Михаил Николаевич Кирсанов. Однажды мне даже довелось стоять с ними рядом на номере на загонной охоте на лося в Переяслвско-Залесском хозяйстве Главохоты. Правда тогда - а это было уже в конце 70-х годов  - никто на нас не вышел.
В хозяйстве мы узнали, что в десяти километрах от Едимново находится небольшая деревня Старенькое, в которой живет егерь, имеющий очень хорошую гончую. Мы с Валей решили на следующее воскресенье снова поехать в это хозяйство к этому егерю.
Я взял путевку именно в Старенькое, и мы поехали уже знакомой дорогой в Ново-Мелково, однако в Клину довольно долго не могли поймать машину и добрались до Едимново только около полуночи. Директор хозяйства был не в восторге от нашего появления в столь поздний час и сказал, что проводить нас до Старенького некому, но после того, как мы немного на него надавили, он предложил нам поехать без провожатых. Он запряг в сани лошадь и заверил нас, что она привезет нас к дому егеря в Стареньком, только поинтересовался, умеем ли мы материться. Оказалось, что лошадь не признает никаких понуканий типа "ну, пошла" или "давай, давай ", а признает только мат, и чем он крепче, тем лучше бежит. Я вспомнил свой опыт общения с лошадьми на Сходне и в Зарайске в 1941 году и взялся за вожжи. Но, действительно, лошадь тронулась с места, а затем и побежала только тогда, когда мы вдвоем стали крыть ее матом, вспоминая все новые и новые матерные выражения. Ехали мы в кромешной темноте, полагаясь только на чутье лошади, которая ни разу не ошиблась - а нам попадались другие лесные дороги - и часа через полтора привезла нас в деревню и остановилась около нужной избы. Вышедший егерь дал лошади клок сена, потом выдал забористую матершину и направил ее назад в Едимново.
На следующее утро мы пошли на охоту. Пес у егеря был действительно замечательный. Уже вскоре он поднял зайца и бежал за ним почти впритык. Я оказался ближе всех к тому месту, где собака подняла зайца. Первый раз он пробежал мимо меня метрах в двадцати. Я выстрелил и увидел, как по белому боку косого бежит кровь. Естественно, я не стал стрелять второй раз, так как думал, что заяц вот-вот упадет, но он продолжал бежать, не сбавляя темпа. Собака продолжало лаем преследовать беглеца. Я сумел снова оказаться на его пути и снова выстрелил на этот раз дуплетом. И снова увидел, что правый бок зайца стал просто красным, но он продолжал бежать в том же темпе. Наконец, умудрившись в третий раз оказаться на его пути, я попал ему по голове, и он упал. Подошедший егерь, решивший, что я все время мазал,  посмотрел на шкуру зайца и сделал заключение,  что у моего ружья нет резкости боя.
Так как это было воскресенье, и мы должны были уехать в тот же день, егерь предложил нам, продолжая охотиться, идти к деревне Выдогощь, до которой тоже десять километров, как и до Едимново. Эта деревня расположена тоже на левом берегу Волги, но в пяти-шести километрах выше по течению. Вскоре собака подняла еще одного зайца и выгнала его на Валю. Он уложил его первым же выстрелом. После этого у меня из под ног выскочил еще один заяц, и мой выстрел на этот раз  был для него роковым. Буквально сразу же после этого собака подняла еще одного зайца, который снова выскочил на Валю и оказался в его рюкзаке. Было уже часа три дня, начало смеркаться, и егерь, показав нам направление, которого надо было придерживаться, взял собаку на поводок и попрощался с нами. Мы убедились, что не зря нам говорили, что у егеря в Стареньком замечательный пес. Но надо сказать, что и егерь был на высоте, хорошо знал лес и места, где при данной погоде лежит заяц.
В следующее воскресенье или через воскресенье я вновь поехал на заячью охоту. В те годы это была моя любимая охота: я очень любил ходить по осеннему или зимнему лесу, а стрелял я довольно хорошо по бегущей цели и очень плохо по летящей. На этот раз мы поехали с Алексеем Ивановичем и полковником Куличкиным, который  договорился со своим знакомым егерем, чтобы он подсел к нам в Можайский поезд в Кубинке вместе со своей собакой, а охотиться мы будем на одном из участков между Кубинкой и Можайском. Когда мы отошли от платформы, на которой мы сошли с поезда, на несколько циклометров, егерь спустил собаку, а мы рассредоточились. Вскоре собака погнала, а я первым оказался на пути зайца. Я дважды по нему выстрелил, но заяц продолжал бежать, и собака его потеряла. Подошедшие ко мне охотники стали мне пенять за плохую меткость. Я начал оправдываться, пеняя на ружье. Тогда Куличкин предложил мне попробовать пострелять из его ружья, а у него был самый обыкновенный ИЖ. Когда мы обменялись ружьями, собака почти сразу же подняла еще одного зайца,  и мы одновременно все его увидели шагах в семидесяти - восьмидесяти. Мне крикнули,  чтобы я стрелял,  так как я находился ближе всех к зайцу. Я выстрелил и заяц упал. Куличкин тут же предложил мне махнуться ружьями официально. Я тут же согласился, и мы вскоре оформили обмен ружьями по всем правилам. Через некоторое время Алексей   Иванович здорово меня отругал за это скоропалительное решение. Дело в том, что Куличкин сразу же сдал мой "Зауэр три кольца" в комиссионку и получил да него приличную сумму, а я остался с дешевым ИЖом.
Весной 1950 и 1951 гг. я по одному разу съездил на селезня с подсадной уткой. Я взял путевку к егерю, проживавшему в деревне в пяти километрах от станции Катуар Савеловской железной дороги. Ранним утром егерь, молодой парень моего возраста, повел меня к месту охоты через поле. Вдруг он остановился и крикнул мне, чтобы я стрелял по летящему тетереву. У меня всегда была замедленная реакция, и тут я, конечно, не сумел увидеть летевшую птицу, да еще успеть выстрелить. А егерь успел и сбил птицу. Оказалось, что это тетерка. Никаких уток на небольшой речке, куда меня привел егерь, не оказалось, и я вскоре уехал. Через несколько дней Алексей Иванович сказал мне, чтобы я срочно зашел в Окружной Совет военных охотников. Я, конечно, сразу же туда пошел, а встретили меня весьма недружелюбно. Оказалось, что егерь на моей путевке сделал отметку, что я сбил тетерева (слава Богу - хоть не тетерку!), а в Московской области охота на тетерева в этом году была запрещена. Я выслушал упреки в свой адрес за "браконьерство", не оправдывался, а только про себя удивлялся, как мог егерь отправить путевку с такой записью своему начальству.
Еще раз я ездил на весеннюю охоту на селезня в хозяйство по Горьковской железной дороге в тридцати километрах от Москвы. На этот раз к подсадной утке подсел селезень-чирок, и я не промазал. Это была первая моя утка.
      Поздней осенью 1950 г. Алексей Иванович организовал коллективный выезд на заячью охоту в охотхозяйство "Озерецкое", в то самое хозяйство, где в 1948 г. я отстрелял двух рябчиков. На этот раз охота была не с собакой, а загоном. Зайцев в лесу было много. Мы расставлялись на - номера, а часть из нас поочередно шла в сторону номеров и шумела. Трое или четверо из нас застрелили по зайцу или на номере или из под себя. На меня тоже вышел заяц, но я его плохо видел, так как он сидел за деревом, а когда он побежал, я промазал.
Среди охотников был один из институтских врачей подполковник Кирсанов Михаил Николаевич -  великолепный и страстный охотник. Он тоже остался без зайца, но я страшно удивился, когда мы вечером пришли на станцию Лобня и сели в поезд - смотрю: из его рюкзака торчат две заячьи лапы. Видя мое удивление, Михаил Николаевич показал мне свой рюкзак, где к его задней части были пришиты две заячьи задние лапы, и пояснил, что возвращаясь пустым о охоты, он всегда вытаскивает лапы из рюкзака наружу, всем демонстрируя, что он возвращается с добычей. Много позднее Михаил Николаевич, уже пенсионер, купил автомашину ЗИМ и ездил на охоту только на нем. Машина была загружена всем необходимым для охоты, включая чучела, шампуры и прочее. Михаил Иванович на охоте никогда не выпивал, только изредка – и только после охоты - разрешал себе несколько глотков сухого вина. В "Озерецком" он учил меня охотиться в лесу: ходить бесшумно, осторожно ступая, не ломая ветки и сучки. Пожалуй, из всех охотников, которых я встречал на охоте, Михаил Иванович был самым, самым! (правда, только не на утиной охоте, на которой лучшим охотником был Афанасий Исаевич Попков - но о нем позже).

Третье место на соревнованиях на летней рыбалке

Один раз летом 1950 г. мы приняли участие в коллективно-личных соревнованиях рыбаков по спортивной ловле, организованных Окружным Советом Военно-охотничьего общества на Истринском водохранилище. Напротив нашей базы, на которой мы с Алексеем Ивановичем находилась база Совета Центральных управлений этого же общества, разместившаяся в бывшей даче Главного маршала авиации Голованова, которая была у него отобрана. Руководители обоих Советов договорились, что на это воскресенье все лодки двух баз были выделены для наших соревнований. Участвовало в соревнованиях коллективов двадцать с лишним. В каждом коллективе было по три участника и один запасной. Кто был в нашей команде кроме Алексея Ивановича и меня - не помню. Каждый ловил в отдельной лодке. Я взял на базе мальков, но были у меня и черви и мотыль, и поехал в знакомую мне бухточку. Остальные рыбаки,  включая Алексея Ивановича, остановились в других местах. На малька окунь (небольшой, грамм до ста) клевал довольно вяло. Я попробовал ловить на червя и мотыля. Клевала небольшая плотва. Поймав несколько плотвиц, я достал из рюкзака взятых- с собой три кружка, отъехал от места стояки 10-12 метров, надел на их крючки плотвичек и встал обратно на свое место.
Поставив кружки, я вновь стал ловить окуней на малька, изредка посматривая на кружки. Соревнования начались в девять часов утра, а к 16.00, не позднее, надо было быть на базе для взвешивания  и подведения итогов. Часа в два дня вдруг перевернулся один из кружков, но не стал крутиться или двигаться. Тем не менее, я решил его проверить, подъехал к нему и взял в руки. Тут я почувствовал, что на кружок кто-то взял. Я подсек, быстро взял подсачек, и вскоре среднего размера щука была в лодке: кружок у меня был без металлического поводка, но быстрота моих действий не позволила ей перекусить леску.
Когда я приехал на базу, то оказалось, что я  наловил более трех килограмм рыбы, в том числе около килограмма весила щука. Но и окуней я наловил больше многих других рыбаков. Когда все участники предъявили и взвесили пойманную рыбу, оказалось, что у меня третий результат. Так я в первый и последний раз занял призовое место на соревнованиях по летней рыболовной ловле. Надо оказать, что практически все рыбаки ловили только на удочки, запрета, на другие снасти не было, были запрещены только все виды сетей. Поэтому претензии к судьям, что они засчитали мне щуку, пойманную на кружок, были отведены. К сожалению, в командных соревнованиях наш коллектив хотя и занял место в первой десятке, но не призовое, так как Алексей Иванович и остальные товарищи поймали каждый меньше килограмма окуней.

Зимняя ловля на Шоше и на Селигере

После встречи с командой медико-биологического научно-исследовательского института во главе с Виталием Петровичем (как позднее выяснилось в этом институте работали и мои одноклассницы по девятому и десятому классам Наташа Кекчеева и Галя Хазова), когда они отвезли нас с Истринского водохранилища на своей санитарной машине,  мы с Алексеем Ивановичем ездили на зимнюю рыбалку только с этой командой. Ездили мы в январе - марте, когда лед уже был крепким и выдерживал даже санитарную машину. Нас, как и других членов команды, подбирала та же санитарная машина у одной и станций метро либо в час ночи, либо в шесть утра (в зависимости от сезона),  подъезжали к зданию Института, где к нам присоединялся Виталий Петрович, а затем ехали на рыбалку. Чаще всего мы ездили в район Завидово. В то время въезд на территорию знаменитой охотничьей базы Н.С. Хрущева бал свободен. Мы проезжали мимо самой дачи, мимо жилых и подсобных помещений, часто видели кабанов и оленей, выезжали к месту впадения реки Ламы в реку Шошу (или  наоборот), съезжали на лед и начинали ловить.
Поездка занимала три-четыре часа. В машине по бокам находились лавки для сидения, а между ними было место для размещения больного, которое служило столом, т.е. сама конструкция машины наталкивала на мысль о карточной игре. Как правило, шесть рыбаков садились друг против друга для игры в петуха, реже четверо из нас расписывали пульку, т.е. играли в преферанс. Конечно, в числе игроков в петуха и преферанс были Виталий Петрович, Алексей Иванович и я. Таким образом, поездка становилась весьма интересной, а главное незаметной.
Водитель машины был то же заядлым рыбаком. После того, как он нас высаживал на большом разливе у слияния Ламы и Шоши, он ехал вверх по Шоши. На льду реки, как правило, уже находилось с десяток, если не больше легковых автомашин с рыбаками. Шофер ехал и смотрел, как у них обстоят дела. На Шоше через полтора-два километра  были разливы длиной полтораста-двести метров и шириной метров восемьдесят-сто. На таких разливах и останавливались машины, и рыбаки начинали ловить. Наш шофер, проезжая мимо этих рыбаков, замечал ловят они или нет, определяя это по поведению и жестам рыбаков,  т.е. сидят ли они спокойнее, или машут руками, вытаскивая окуней, прячут ли пойманную рыбу и т.д. Рыбаки, завидев едущего разведчика, как правило переставали вытаскивать рыбу, даже если она клюнула, подсечена и висит на крючке. Однако наш  опытный водитель разгадывал эти уловки и определял, где клюет, а где нет. Проехав километров пятнадцать-двадцать, он возвращался, докладывал Виталию Петровичу результаты разведки, и после небольшого совещания, мы садились в машину и ехали вверх по Шоше, высаживаясь в месте, где шофер заметил наибольшую активности рыбаков, и сами начинали ловить.
Окунь - а мы в те годы ловили исключительно окуня - на Шоше держался стаями. Ловили мы все на мормышку, реже на блесну. Когда кто-то из нас вылавливал одного-двух  окуней, другие мысленно  определяли направление, в котором движется стая, и прорубали лунки в десятке метров от более удачливых коллег в таком направлении. Если в прорубленной лупке сразу же была поклевка, то внимательно наблюдавшие за этим рыбаком остальные, тут же начинали делать лунки в  том же направлении, но уже впереди  этого рыбака и т.д. Здесь следует  сказать, что в то время у нас еще не было коловоротов, с которыми мы ездим на рыбалку сейчас, а лунки прорубали мы пешнями, а сделать лунку в 50-60-ти  сантиметровом льду (а в марте и в восьмидесятиметровом) было ой как не легко! Особенно в теплом обмундирований, в котором мы ездили на зимнюю рыбалку.
Как правило, за каждую рыбалку каждый из нас вылавливал по пять-шесть килограммов окуней, причем приличных - менее ста пятидесяти - двухсот грамм окуни не попадались, ну а самые крупные экземпляры тянули грамм на шестьсот. Весьма редко мы  возвращались пустыми, т.е. поймав менее полутора-двух килограмм. Поэтому уже в следующее воскресенье мы вновь садились в санитарную машину Института Виталия Петровича и опять возвращались с отменным уловом. Так мы ездили на зимнюю рыбалку на реку Шоша на протяжении всех лет моей учебы в Институте и адъюнктуре и даже пару лет, когда я уже работал, т.е. пока Завидово не закрыли для въезда и не ввели пропуска.
Иногда мы выезжали утром, собираясь после начала работы метро. В этих случаях мы ехали  куда-нибудь поближе. Так, мы как-то поехали по Волоколамскому шоссе, в Ново-Петровском повернули направо, где примерно в десяти километрах от Волоколамки была охотничья-рыболовная база, расположенная в небольшой деревне на берегу озера. Приехав на место, мы увидели несколько машин,  припаркованных на обочине дороги вдоль озера, но на самом озере не увидели ни одного рыбака. Оказалось,  что рыбаки сидят за льду небольшого водоема, который находился с другой стороны дороги метров на пять ниже уровня озера. Это была, видимо, затопленная низина, среди нее торчали стволы погибших деревьев, а глубина водоема была метра три. Рыбаки довольно успешно ловили среднего размера окуней. Мы присоединились к ним и не зря: окунь клевал отменно и довольно приличный:  от двухсот до трехсот грамм. Мне повезло - я поймал окуня на 790 грамм (взвесил дома), но ни я, ни мои товарищи таких здоровых окуней больше не поймали.
Мы запомнили это место, и уже в конце марта вновь приехали туда. Рыбаков на льду на этот раз  почти не было, и все наши попытки поймать что-нибудь мало-мальски приличное, закончились неудачей. Уже в обед всем надоела такая ловля, и общим решением (хотя всегда окончательное решение принимал Виталий Петрович) мы закончили рыбалку и сели в  машину. Так как это шоссе шло из Ново-Петровского в Клин, мы поехали в Москву уже по Ленинградскому шоссе. Когда мы подъезжали к Солнечногорску, вспомнив мои поездки с папой на озеро Сенеж, я предложил завернуть на это озеро. Хотя время еще было "детское" - часа два дня, а день был весенний, теплый и солнечный никто, кроме Алексея Ивановича, меня не поддержал, и мы вышли из машины, и пошли к озеру. От шоссе по озеру шла дорога, по которой  ездили запряженные лошадьми повозки и ходили пешеходы, видимо, в основном рыбаки, которых мы вскоре и увидели. Они сидели вдоль этой дороги и ловили из лунок, прорубленных у самого края дороги, на которые падала тень от высокой колеи дороги. Рыбаков было человек восемь-десять. Они постоянно передвигались в направлении от нас, прорубая лунки в двух-трех шагах от переднего рыбака. Подойдя к ним, мы увидели, что они  ловят весьма приличных ершей, весом около ста грамм, причем часто выталкивали по два ерша сразу. Мы знали, что Сенеж всегда славился своими ершами: и в царское и в советское время сенежских ершей всегда поставляли на кремлевскую кухню.
Мы с Алексеем Ивановичем быстро включились эту игру в перегонки, достали удочки, на которых выше мормышки был еще привязан крючок, которым мы иногда пользовались при ловле на Шоше, и стали ловить. Ерши клева ли хорошо, по-ершиному, сходов почти не было. Лунки должны были быть обязательно в тени от дороги: даже в 5-10 сантиметрах от тени - клева уже не было. Так мы продвигались в течение двух-трех часов, пока солнце не зашло за тучи, тень исчезла и клев прекратился.  Мы здорово устали от постоянного проделывания лунок, но были очень довольны уловом - по два с половиной - три килограмма отборных ершей у каждого!  Больше таких крупных ершей я в своей жизни не  видел и не ловил.

Осенние охоты на утку

Где-то в начале октября 1950 или 1951 года Алексей Иванович предложил мне поехать на  утиную охоту в район Завидово. Поехали мы на "Москвиче" начальника кафедры английского языка 4-го (политического) факультета ВИИЯ. Он взял с собой  сына лет восемнадцати. Мы приехали на рыболовную базу, только что построенную после открытия запретной зоны. Сказать точно, где эта база находилась - на Ламе ли, на Шоше ли - не берусь. Во всяком случае мы по нашим охотничьим билетам без проблем взяли три лодки и уже часов в восемь утра выехали на большую воду. Погода стояла отличная, охотников было еще мало - видимо, еще мало кто знал, что Завидово было открыто. Кстати уже довольно скоро после этого Завидово снова было закрыто, а впоследствии не, только, охота, но и въезд на территорию правительственной дачи были запрещены.
Часов до двух  дня мы старались держаться вместе, довольно далеко заехали, но уток даже вдалеке не видели. Мне удалось подстрелить случайно вылетевшую из под самой лодки водяную курочку. И это все.  какой-то момент я услышал выстрелы в той стороне, куда уехал Алексей Иванович. Выстрелы продолжались с  завидной регулярностью. Естественно я поехал в сторону выстрелов.  Смотрю: Алексей Иванович ходит по суше по небольшому острову и стреляет, держа стволы вниз. Я причалил к острову и пошел посмотреть в кого же стреляет Сорокин. Оказывается в центре острова был небольшой бочаг метров тридцати в длину и метров шесть в ширину, в котором время от времени на поверхности появлялись небольшие щучки. В нихто и стрелял Алексей Иванович, однако добыл только двух или трех щурят весом 400-500 грамм. Я было тоже хотел к нему присоединиться, но затем снял сапоги и брюки и вошел в воду. Бочаг оказался неглубоким. Вскоре на мои голые ноги кто-то начал натыкаться. Я нагнулся и попробовал ухватить этих "кто-то". Схватив нечто скользкое, я выбросил его на берег - это был подлещик весом грамм 250-300. Я  начал новую "охоту". Алексей Иванович, увидев мои "трофей" то же разделся и начал ловить руками.  Очень скоро мы приноровились, взболомучивали воду и каждые полторы-две минута на берег шлепались пойманные подлещики, плотва и караси. Вскоре подъехали и наши  спутники, и  теперь  уже  вчетвером мы  нащупывали в мутной  воде различных рыб. В течение полутора-двух часов мы вычерпали довольно много рыбы. Под конец в бочаге остались, видимо, только щуки, которые сосредоточились у дна  в самых глубоких  местах  и часто выскальзывали из рук.
Однако мы приспособились выбрасывать на берег и щук, и вскоре никто из нас уже  больше никого не нащупывал, мы вылезли на берег, подсохли и начали  делить рыбу  на равные части, кидая улов каждый в свою лодку. Собрав  рыбу, мы строем поехали на базу.
 На  базе против домика, где мы оформляли путевки и  выдавались лодки, был длинный причал, к которому причаливали лодки с возвращавшимися  охотниками. Мы приехали, по-видимому, одними из последних, так как пирс был полон  народа. Разбившись  на группы, они допивали оставшиеся запасы. Всего собралось охотников человек около ста, если не больше. Трофеев в виде уток видно не было. Мы еле нашли места, куда можно было причалить. Надо сказать, что у заведующего кафедрой было два спиннинга, один  из  которых еще на острове взял себе в лодку Алексей Иванович. Когда мы причалили зав. кафедрой пошел к машине, в которой - как он сказал - было много чего подходящего. Вскоре он  вернулся, держа в  руках несколько матерчатых и пластиковых мешков. Вокруг наших лодок собралась толпа. Сначала  летели  подковырки типа: "где же трофеи", "смотрите, лодка черпает воду, столько в ней уток!" и тому подобное. Но по мере приближения лодок к  причалу собравшимся охотникам открывался вид на дно лодок, покрытых толстым слоем рыбы, при этом, так как последними мы делили щук, то наверху в каждой лодке лежали именно щуки. Однако когда мы начали складывать в принесенные мешки остальную рыбу, на обозрение  зрителей открылась картина десятков штук белой рыбы: подлещиков, плотвы и проч. Тогда толпа охотников буквально онемела: ведь вначале щуки еще как-то сочетались со спиннингами, но, когда мы начали складывать в мешки подлещиков и плотву (которые ну никак не могли попасться на спиннинг), у зрителей наступил шок, а потом возникли споры: многие думали увидеть в наших лодках сетки... но таковых не было.  Высказывались и другие, часто самые невероятные предположения..  Мы же, молча сложив в мешки свою  добычу, отнесли их в машину, забрали документы и уехали. Хозяин машины оказался очень приятным и вежливым человеком - впрочем, как и все охотники и рыболовы - развез нас по домам. Когда я втащил мешок рыбы в комнату, мама и баба Лютя просто обомлели, и тут же - было еще не поздно - мама пошла по соседям и раздавала рыбу, которую все с удовольствием принимали.
В сентябре 1950 г. Алексей Иванович организовал коллективный выезд на утиную охоту на знакомую нам базу в Едимново на Волге. Собралось нас шесть человек. Выехали мы в пятницу часов в пять дня с тем, чтобы успеть на  вечернюю зарю, а после охотны сразу же уехать в Москву. В Ново-Мелково мы  сели в две лодки и под руководством егеря-перевозчика, приплыли на другой берег Волги, где нас встретил директор базы и повел нас к расположенной у края деревни бухте, заросшей травой и водорослями. Директор сказал нам, что кряковая утка прилетает в эту бухту на ночевку, но прилетает уже совсем по-темному, когда практически ничего не видно. Он расставил нас в бухте параллельно берегу. Глубина в бухте была по колено, и высоких сапог вполне хватало. Директор категорически запретил нам стрелять вниз и на уровне человеческого роста, а только вверх.
Мы довольно долго ждали прилета уток, но все же дождались: однако ничего уже не было видно, а только слышался свист и шуршанье утиных крыльев  и шлепки садящихся на воду и в траву уток. Некоторые охотники сделали по три-четыре выстрела. Я старался различить летящих довольно низко уток, но только один раз мне показалось, что надо мной мелькнула тень. Ружье уже было поднято стволами вверх, и я нажал на курок. К моему удивлению я услышал падение какого-то предмета рядом со мной. Я заметил на слух это место, достал предусмотрительно взятый с собой фонарик и начал искать. Вскоре ко мне присоединился Алексей Иванович, который остался без выстрела и пришел мне помогать. Минут через десять я прочти наступил на упавшую утку. Это был довольно крупный селезень, первая утка, в которую я попал влет. Естественно, я был очень доволен этой охотой. Кроме меня добыли уток еще два охотника, причем один сшиб даже двух.
Я ездил на базу в Едимново еще два раза на весеннюю охоту в 1952 и 1953 гг. Ездили мы вдвоем с Валей Поповым. Оба раза мы утром охотились на тетерева на току из шалаша, а вечером стояли на тяге. Оба раза мы убили по тетереву, а с тягой дело было хуже: в первый раз  вальдшнеп не тянул, а во второй раз мне повезло: меня поставили недалеко от дома егеря, который находился километрах в двух от Едимново, на большой поляне, на которой росло несколько групп высоких деревьев. Вальдшнепы летели точно по указанному мне егерем маршруту. Их летело штук шесть или семь, но я сбил только двух. Валю поставили не на такое хорошее место, но он все же сбил одного. В 1953 г, когда мы возвращались с  тока, мы увидели большого ежика. Сначала я не придал этому значения, а затем вернулись и аккуратно положили его в рюкзак. На следующий день я поехал на Трудовую, куда переехала Элла, и выпустил ежа в саду дачи. Думаю, что это была ежиха, которая вскоре родила ежат. В это лето и  последующие годы в саду на Трудовой мы видели много ежей, но где-то в начале XХI века они исчезли.

Охота на тетерева под Юхновым

Весной 1953 г. мы с Валей Поповым еще раз съездили на тетеревиную охоту, но не в охотхозяйство и на этот раз довольно далеко - в Калужскую область. Мамина сотрудница в Издательстве, услышав о моем увлечении охотой, предложила мне через маму приехать с приятелем к ее сестре, проживающей в городе Юхнове. У нее каждую весну собирается несколько родственников и знакомых на охоту на тетерева на току. Они приезжают на пять - семь дней, а, зная, что мы можем уехать только на пару дней приглашает на этот срок приехать к ней. В Калужской области открывалась на две недели раньше, чем в Московской и Калининской областях. Поэтому мы решили, что сумеем съездить и в Юхнов и в Едимново. Получив от маминой сотрудницы план поездки, мы выехали на первом поезде до Малоярославца, там сели на автобус до Юхнова, но уже перед Юхновым план был нарушен - прошедший ледоход повредил мост через реку Утра, пассажиров высадили из автобуса перед мостом, который был временно  открыт только для проезда легковых автомашин. Мы перешли пешком по мосту и сели в другой автобус, который довез нас практически до дома сестры маминой сослуживицы. Она уже ждала нас,  накормила завтраком и передала письменное, указание группы охотников, а также лопату и топор. Недалеко от дома была остановка автобуса, который  шел в южном направлении. На нем мы доехали до указанной  в инструкции остановки и пошли в указанном направлении. Как и было указано в инструкции мы остановились на довольно большой  поляне. На ней  мы начали искать тетеревиный  помет. Нашли. Затем нашли два места, где помета было больше чем в других местах. Как было указано в инструкции охотников мы вырыли две не очень глубокие ямы, натаскали в них сена, нарубили палки из орешника и лапник и сделали шалаши. Уже смеркалось, поэтому мы решили не идти на вальдшнепиную тягу, хотя недалеко были неплохие места. Разыграли шалаши (причем каждому достался вырытый им шалаш) и легли спать. Так как день выдался трудным,  заснули довольно быстро. Проснулись - во всяком случае, я - от  чуфыканья тетерева. Шалаша Вали я не  видел, так как  шалаши мы поставили так, чтобы  стреляя  из одного шалаша нельзя было попасть в другой. Когда  рассвело, я увидел несколько чернышей, один из которых был довольно близко. Тетерев упал после  первого выстрела. Вале не повезло: к его  шалашу никто не прилетел.
Позавтракав, мы  стали выполнять  дальнейшие пункты инструкции: пошли назад к шоссе, перешли его, прошли километра два по лесу и вышли на большое поле, на котором увидели несколько палаток. В них  располагались авторы переданной нам инструкции. Их было пять или шесть, в том числе две женщины-охотницы. Они охотились уже три дня, каждый из них добыл по два тетерева, а один даже четыре. У них было сделано с десяток  шалашей,  нам выделили  в разных  сторонах поля. Мы еще  раз кинули монетку, чтобы разыграть шалаш. Еще одну ночь мы  провели в своем  шалаше. Утром нам открылось удивительно красивое зрелище: по всему большому полю бегали, подпрыгивали и дрались десятки тетеревов, сопровождая свои прыжки и драки изумительным свадебным пением. Уже было совсем светло, когда мне  удалось, чуфыкая, подманить к своему шалашу одного из петухов. Таким образом, за эту охоту я добыл двух петухов. Вале не повезло, но наши  хозяева незаметно подложили ему в рюкзак то же двух тетеревов.  Так что в Москву мы ехали с равными трофеями. Обратная дорога была и лучше и хуже, чем из Москвы в Юхнов. Когда мы доехали до Малоярославца, оказалось, что автобус опоздал, и последний вечерний поезд на Москву уже ушел. Мы было расположились на ночевку в зале ожидания вокзала на лавках, когда вдруг подъехал ЗИМ, ехавший в Москву и заехавший на вокзал в поисках сигарет.  Когда пассажир машины -  видимо большой начальник, разъезжавший на ЗИМе - увидел наши рюкзаки и ружья, а узнав, что мы добираемся до Москвы, предложил подвезти нас. Так как он жил на Кутузовском проспекте и довез нас почти до дверей наших домов.

Проба ловли судака на кружки

Когда мы перешли на  четвертый курс, нам объявили, что по четвергам на четвертом и пятом курсах вводится "библиотечный день", т.е. в Институте в  эти дни не будет никаких занятий, а это время отводится для самостоятельной работы: чтения, повторения пройденного, изучения классиков, занятий в библиотеках. Следует напомнить, что в эти годы суббота еще была рабочим днем. Безусловно, как и большинство слушателей, я использовал этот день для указанных целей, особенно для чтения литературы на французском языке, однако изредка выезжал в этот день на природу, другими словами на охоту или рыбалку.
Так, в октябре 1950 г. я решил попробовать ловить на кружки. Я заказал себе десять кружков,  которые мне сделали из дерева, и получились они весьма тяжелыми; я хотел посмотреть как они держался на воде, не тонут ли и вообще можно ли на них что-нибудь поймать. В Окружном Совете, куда я часто заходил за советом и новостями, мне сказали, что как раз сейчас неплохо берет судак на Пироговском водохранилище. Это место мне было хорошо знакомо по лагерю в училище, но, конечно, рыбу я там не ловил. Мне захотелось там побывать и опробовать эту ловлю, тем более, что на кружки по серьезному я никогда не ловил (кроме соревнований на Истринском водохранилище, когда я поймал на кружок щуку), да еще судака, которого тоже никогда не ловил. Я решил поехать один, но в последний момент вдруг решил поехать Марик Улановский, который никогда не ловил рыбу и не садился в лодку. Отправились мы вдвоем на поезде о Ярославского вокзала (по-моему, тогда еще электрички в Пирогово не ходили) и от станции Пирогово – как мне объяснили в Окружном Совете - пошли по дороге вдоль левого берега водохранилища до первой деревни, где мы сразу увидели несколько лодок, а значит и базу... Мы были одни, переночевали, а рано утром взяли десяток живцов и выехали на водохранилище. Марик впервые в жизни сел на весла, но быстро освоился, и когда он отъехал метров на сто пятьдесят - двести, я замерил глубину и стал ставить кружки так, чтобы живец находился где-то в полуметре от два. Вскоре все пять кружков (а взял я пять,  чтобы при первом выезде не таскать ливней тяжести) плавали недалеко от лодки,  медленно дрейфуя вдоль водохранилища в сторону канала Москва - Волга. Где-то около половины седьмого Марик обратил мое внимание, что один из кружков, который как-то странно вертится на одном месте, вставал на бок, а затем обратно становился в обычное положение, а потом довольно быстро стал быстро плыть в одном направлении, обгоняя все другие кружки. Марик стал грести к этому кружку, но не сразу сумел подплыть к нему так, чтобы я смог взять его в руки. Наконец я дотянулся до кружка и, взяв его в руки, сильно дернул за леску... Я сразу же почувствовал довольно сильное сопротивление и, сравнив это ощущение с тем, которое у меня было, когда я поймал щуку, понял, что попалась неплохая рыба, и стал тянуть. Так как леска на кружке почти полностью распустилась, я тащил довольно долго и в конце - концов увидел довольно большую рыбу, которую я подтянул  к поверхности воды. Марик взял подсачик, который при отъезде мы бросили на всякий случай в лодку, довольно ловко подвел его под рыбу и вытащил ее в лодку. Рыба с вытянутым телом бело-серого цвета имела на теле несколько темных поперечных полос. Хотя я поймал судака в первый раз в  жизни, но, конечно, в магазинах или дома я судаков видел, а еще я знал, что ловиться именно судак, и я сразу определил, кого мы поймали, даже не обращаясь к Брэму, как я сделал при определении рябчика.
Часов в девять мы решили, что больше поклевок не будет, мы собрали кружки, а последний кружок я распустил и держал в руках, а Марик погреб к базе. Течение и ветер отнесли нас довольно далеко, километра на два. Марик греб довольно медленно, да еще и греб он против ветра. Поэтому живец на  кружке, видимо, двигался близко ко дну. Вдруг я почувствовал удар. Сначала я подумал, что крючок с  живцом за что-то зацепились, но леска продолжала дергаться, я начал тянуть и вытянул еще одного судака. Марик еще раз вооружился подсачиком и благополучно подцепил и этого судака, который оказался таким же по весу и размеру, что и первый. Это уже был улов! И мы торжественно привезли рыбу в Москву. Марик в это время снимал комнату в одной квартире с Валей Глухаревым у пожилой москвички на Кропоткинской (ныне Пречистинке), которая с удовольствием взялась зажарить судаков. На следующий день мы полакомились этими судаками всей группой, кроме двух Марин, которые по каким-то, по-моему,  надуманным предлогам к нам не присоединились. Пригласили мы и Валю Глухарева, и хозяйку квартиры. Марик был очень горд, ну и я тоже.

Поездки на зимнюю рыбалку с начальником ВИИЯ

В начале марта 1951 г. Начальник Института Генерал-майор Ратов пригласил к себе Алексея Ивановича Сорокина, как руководителя (не знаю, был ли он назначенным или избранным, но уж фактическим - это точно) коллектива охотников и рыболовов Института. Будучи страстным рыбаком, но только летним, генерал решил попробовать себя на зимней рыбалке, которая все больше распространялась. Алексей Иванович рассказал Начальнику Института о достоинствах зимней рыбалки, дал рекомендации в отношении  инвентаря и обмундирования, а что касается удочек для зимней рыбалки, то Алексей Иванович обещал сделать генералу пару снаряженных удочек. Ратов пригласил Алексея Ивановича поехать с ним в следующее воскресенье и предложить место ловили. Алексей Иванович поблагодарил за приглашение и попросил разрешения взять с собой еще одного зимнего рыбака, слушателя Института, и, видимо, зная отношение генерала к некоторым категориям населения, уточнил: русский, по фамилии Павлов. И тут же добавил: рыбу зимой ловят в основном русские, меньше украинцы и совсем мало - татары, а рыбаков других национальностей он на зимней рыбалке не встречал.
На следующее воскресенье на договоренном месте нас с Алексеем Ивановичем подобрала автомашина - вездеход, мы заехали за Начальником Института и поехали по Дмитровскому шоссе на Пестовское водохранилище, которое выбрал А.И. Сорокин (хотя сам там ни разу на зимней рыбалке не был). Как мы ехали на это водохранилище и почему Алексей Иванович повез Начальника Института именно туда - не знаю. По-моему мы проехали по льду водохранилища, и остановились у его левого берега. Это водохранилище, одно из нескольких на канале Москва-Волга, известно, как Пестовское или по названию деревень Румянцево и Аксаково,  сохранившихся на правом берегу.
Во время Великой Отечественной войны, которую он прошел от звонка до звонка, майор Ратов дослужился до генерал-майора, был несколько раз ранен, в том числе тяжело. Было видно, что он болен, хромал, не мог долго стоять и, естественно прорубать лунки. Шофер генерала принес из машины стульчик со спинкой, прорубил несколько лунок, а Алексей Иванович передал Начальнику Института сделанные им удочки, коробку с мотылем, показав шоферу как надо надевать мотыля  на мормышку, а самому генералу,  как надо держать удочку, как нащупывать дно и как надо наблюдать за движениями сторожка и когда  подсекать. Погода для ловли была благоприятная, ветра не было, температура с небольшим  минусом.
Я боялся, что вдруг не будет клёва, однако мои опасения не подтвердились. Уже  вскоре и Алексей Иванович и я поймали по хорошему окуню. Слава Богу вслед за нами и Ратов вытащил такого же окуня и здорово обрадовался. Затем у него что-то не заладилось, и он позвал меня ему помочь. Когда он садился в  машину, было еще темно, и он меня, наверное, хорошо не разглядел, хотя мы с Алексеем Ивановичем вышли из машины и преставились генералу. Когда я подошел, оказалось, что у него зацеп. Я достал  специально сделанный для этого отцеп, отцепил мормышку, предложив генералу ловить из другой лунки.  Видимо, вначале Ратов не очень  поверил А.И.Сорокину, что я русский, но задав мне несколько вопросов, в том числе где я родился и кто мои родители, и не уловив в моих ответах какого - либо акцента, как у лица кавказской или другой национальности, он, по-видимому, убедился в искренности Алексея Ивановича.
Во всяком случае,  Начальник Института, поймав  полтора десятка вполне приличных окуней, остался доволен своей  первой зимней  рыбалкой. Тому подтверждение еще два выезда в том же месяце на  то же водохранилище и в том же составе. Уверен, что эти выезды с Начальником Института во многом помогли мне получить золотую медаль в конце учебы в Институте. Но об этом далее в главе, не  относящейся к охоте и рыбалке, хотя, как оказалось, в жизни все переплетено.
Знакомство с озером Селигер
В начале сентября 1952 г. Эллочка уехала в Ленинград в военный санаторий, путевку в который  достал Иван Михайлович. Во второй  половине сентября меня ждали  экзамены в  адъюнктуру, как готовиться к которым было не совсем понятно, так как эти вступительные экзамены практически повторяли только что сданные государственные экзамены. Те же экзамены ждали и Володю Богачева, который предложил мне - по-моему, это он предложил – съездить дней на пять на всем нам известное озеро Селигер, где мы оба ни разу не были. Сказано - сделано, и где-то числа третьего сентября мы с ружьями и удочками сели в поезд Москва - Осташков и на следующее утро приехали в этот небольшой городок на берегу Селигера. Вместе с большинством пассажиров нашего поезда мы пришли на пристань, от которой после прихода поезда из Москвы отправлялись пароходы в различные районы озера. Мы сели на первый же отходящий пароход и сошли на последней пристани. Ехали мы часа три, и приехали в небольшую деревню, стоящую на самом берегу озера, на краю крупного елового леса. Мы быстро нашли комнату в доме на берегу, у хозяина которого была лодка, которая была передана в наше распоряжение. Дом, в котором мы временно поселились, был типичным для этого района Калининской области. Такие же дома я встречал в Вологодской, Ярославской и Костромской областях. Стоял он на сваях, т.е. первого этажа в нем не было, а на втором этаже была жилая половина, куда вела довольно крутая деревянная лестница, и помещение для скотины, т.е хлев, куда вел пологий подъем, по которому можно было спокойно провести корову или козу. В хлев поступал теплый воздух от русской печки, и в нем было тепло даже при крепких морозах. Когда я спрашивая жителей деревни, почему дома возводятся именно таким образом, мне приводили два объяснения: это защита от подтопления весной в период паводка, а также от возможных наводнений летом и осенью, а также защита от змей. Похожие объяснения мне давали и жители других областей, где я видел дома, достроенные по тому же принципу. Первое объяснение я принимал без звука, а вот второе, насчет змей - принимал с сомнением. Конечно, много лет назад, когда начали строить такие дома, возможно змей было много, и надо было от них эффективно защищаться, но, по-моему змея может заползти по пологому подъему, предназначенному для подъема скота, да и по обычной лестнице может спокойно проползти.
В деревне, в которой мы обосновались, не было ни охотничьей базы, ни егеря, поэтому ни о какой охоте речи не шло. Правда, накануне отъезда мы взяли ружья, и пошли в лес, но далеко не заходили, так как боялись заблудиться. Проходя по большой вырубке, я услышал характерный свист, издаваемый утиными крылышками, поднял ружье и, не прицеливаясь, выстрелил. К нашему с Володей удивлению, летевшая птица упала. Это был кряковый селезень. Я уже выше писал, что по летящим уткам я стрелять не умел. Я направлял ружье в точку по маршруту летящей утки впереди нее, и опускал курок в какой-то момент, когда думал, что должна долететь до  этой точки в момент выстрела. Конечно, такое совпадение случалось в лучшем случае один раз из тридцати-сорока. И только лет через двадцать, в семидесятые годы, Афанасий Исаевич и Миша Любимов показали мне, как правильно стрелять по летящим уткам: надо прицелиться в саму утку или вынести ружье на пол корпуса или на корпус летящей утки в зависимости от ее удаления, вести ствол на этом расстоянии и спустить курок, не останавливая движения ружья. После этих наставлений у меня стало что-то получаться… Так как я сбил селезня накануне нашего отъезда, я привез его домой, но когда Элла и мама узнали, что у Володи Богачева как раз в этот день был день рождения, а он вернулся без трофея, мне здорово влетело за отсутствие чуткости и эгоизм.
Остальные дни мы проводили на озере, пытаясь поймать достойную Селигера рыбу, по крайней мере, по количеству. Лишь однажды нам это удалось: мы отъехали от деревни на полтора-два километра, заехали в камыш, который рос вокруг небольшого острова, нашли в камыше свободное пространство, куда можно было забросить удочки, и стали ловить неплохих подлещиков и плотву. Мы так увлекались, что не заметили, что поднялся  сильный ветер, нас, сорвало с места и понесло в сторону от деревни. Так как один не справлялся с двумя веслами, каждый из нас взял по веслу, и только после этого мы перестали удаляться от нашей деревни, а стали постепенно к ней приближаться. Хлеставший дождь начал заливать лодку, которая стала быстро тяжелеть, и мы стали двигаться все медленнее и медленнее. Внезапно, как это бывает летом, ветер стих, и мы уже спокойно причалили к берегу. На этот раз мы привезли неплохой улов, и вечером с удовольствием полакомились приготовленной хозяйкой ухой из пойманной нами селигерской рыбы.
Когда мы уезжали из Осташкова мы не обратили внимания на то, что до этой деревни пароход ходит только три раза в неделю, а мы хотели уехать как раз в тот день, когда рейс парохода не был предусмотрен (кстати, и на следующий день в расписании рейс парохода то же не значился). Тогда хозяин предложил перевезти нас на лодке до большого острова, который находится в середине озера. На этот остров, правда, к его дальней от нас стороне, курсирует несколько пароходов в день. До этого причала надо  было  пройти двадцать километров. К тому же на острове находится военный объект, поэтому доступ на остров строго ограничен. Хозяин сказал нам, что пока никого еще за появление на острове не  арестовали. И  мы приняли его предложение. Выехали мы  ранним утром, высадились на остров и пошли в указанном  направлении, но не удаляясь далеко от берега. Шли мы часа четыре, в конце пути нам начали встречаться военные, в основном офицеры, но никто нас не остановил, ничего запретного мы не увидели и благополучно  дошли до пристани, где сели на очередной рейс парохода.
Чем-то  другим это первое путешествие на Селигер не запомнилось.

Охота на утку на базе в Скнятино

С Валей Поповым мы окончили Военный Институт одновременно. Оказалось, что у Вали дядя был большим военным начальником  - заместителем Начальника Военной Академии имени М.В. Фрунзе по политической части в звании генерал-полковника. Валя эти родственные связи не афишировал, но когда Институт был закончен, выяснилось, что Вале было уготовлено место преподавателя английского языка  этой Академии. Работа Вале нравилась, но еще больше понравилась, когда он узнал, что у Академии есть  своя охотничья база, одна из  лучших в средней полосе России. База расположена на Волге при впадении в  нее реки Нерль. Называлась  база  "Скнятино" по одноименной станции Скнятино Савеловской железной дороги. В этом хозяйстве организовывались охоты исключительно для сотрудников и слушателей Академии. При этом охота на крупного зверя предназначалась для руководства Академии,  а самой популярной охотой была осенняя охота на утку. Охотхозяйство находилось в оперативном  подчинении  Валиного дяди, который сам был заядлым охотником и часто охотился в охотхозяйстве с подружейной собакой. Валя быстро разобрался с этим вопросом, и уже осенью 1952 г. стал регулярно ездить в "Скнятино", и так как он очень хорошо стрелял влет, привозил каждый раз по пять-шесть уток… Мы продолжали с ним дружить, и он обещал мне организовать для меня утиную охоту следующей осенью.
И вот в конце сентября - начале октября  уже 1953-го года он предложил мне поехать в это хозяйство, конечно, в будни. Валя выписал путевку на фамилию своего двоюродного брата, т.е. на сына генерала, работника Академии, который был раз или два в хозяйстве, но особенно его запомнить работники хозяйства вряд ли смогли, и я должен был спокойно охотиться по путевке сына фактического руководителя охотой Академии. Валя должен был приехать на охоту за день да назначенного мне дня приезда. Валя объяснил мне, как найти в довольно крупном и разбросанном населенном пункте Скнятино базу Академии и начертил план, как надо плыть по реке Нерль, в каком направлении переплывать Волгу и как найти домик егеря на острове у противоположного берега Волги.
Я заранее взял билет на поезд, который отходил около одиннадцати часов вечера, а в Скнятино ходило только два поезда в сутки, причем оба проходных, один шел до Рыбинска, а второй, кажется, в Ленинград. В рюкзак я положил три десятка патронов, несколько бутербродов и книжку современного французского писателя-коммуниста - других современных французских писателей у нас тогда просто не издавалось - и фонарик, надел поверх рубашки и брюк штормовку на случай дождя, хотя погода стояла ясная и теплая, и особых сюрпризов не должна была преподнести.
Я благополучно доехал до Скнятино, быстро нашел охотхозяйство, где меня ждали, так как Валя предупредил начальника базы о моем приезде. Однако на базе меня ждало  совершенно неожиданное и не предусмотренное Валей известие: вечером в охотхозяйство прибыл сам Валин дядя, о чем я - якобы его сын - даже не подозревал. Мне предложили передохнуть с дороги, но я сказал, что сразу же поеду. Меня пытались отговорить, так как садился туман, а на реке он был уже довольно густым. Но я сел в лодку и погреб вниз по Нерли. В десяти шагах ничего не было видно. Я придерживался левого высокого берега реки и первое время  еще различал верхушки деревьев.
Так я проехал часа два, ни разу не сбившись, хотя и сбиться было трудно, так как никаких ответвлений от русла реки не было, надо было только угадывать повороты реки, которые были обозначены на Валином плане. Я не прозевал место впадения Нерли в Волгу не зрительно, так как туман не только не рассеивался, но, наоборот, сгущался, а по течению реки - меня стало заметно сносить в  сторону. С учетом течения я скорректировал направление движения и  стал пересекать Волгу. Никаких пароходов, буксиров, барж, катеров, естественно, не было - они все стояли на якоре где-то далеко от меня, а я только изредка слышал их перекличку тревожными гудками. По моим часам и ощущениям я уже давно должен был пересечь Волгу, но берега все не было и не было. Наконец, почти рядом с лодкой показалось что-то темное,  оказавшееся деревом. Мне надо было найти пролив, отделяющий остров от берега реки, и я погреб против течения Волги вправо. И угадал, так как вскоре понял, что уже гребу вдоль какого-то берега, но уже  перпендикулярно течению Волги. Минут через десять берег стал уходить в сторону, я повернул лодку и почти сразу же увидел несколько лодок, причаленных в небольшой  бухточке, и услышал лай собаки, а затем разглядел на берегу человека. Человеком оказался егерь, который тоже был предупрежден, но не ожидал увидеть меня на своем Острове в такой  туман. В стороне раздавались редкие выстрелы. Это, несмотря на туман, охотился мой "отец", а Валя сидит в шалаше в другой стороне, но его выстрелов пока не слышно. Егерь предложил мне на выбор: либо перекусить и отдохнуть, либо прямо сейчас ехать в шалаш.. Я  выбрал второе. Егерь посадил меня в свою лодку и повез на охоту. Ехали мы по узкой протоке среди высоких камышей и  вдруг выехали на чистое место диаметром примерно в двадцать пять метров, с одной стороны которого виднелось что-то темное. Это был искусно сделанный и хорошо замаскированный навес, который скрывал стоящую под ним лодку. Я пересел в эту лодку, зарядил ружье, раздвинул ветки шалаша и увидел, что егерь разбрасывает на чистом места пяток чучел разного размера и раскраски. Егерь спросил меня, когда я хочу закончить охоту; а пока он меня вез, я понял, что генерал охотится до полной темноты. Я попросил его приехать за мной часам к пяти, решив не оставаться на следующий день, чтобы не подпасть в неприятный переплет при встрече с "отцом" и не подвести Валю.
Я достал книжку и начал читать довольно скучный роман, подчеркивая места, где были грамматические обороты, нужные мне для диссертации. Туман уже не был таким густым, начало пригревать солнца, и я начал различать разбросанные перед шалашом чучела. Мое спокойное чтение книги изредка нарушал свист утиных крылышек, которые пролетали где-то рядом, но из-за еще сохранившегося тумана, ни я их не видел, ни они не видели чучел. Однако уже часа через полтора передо мной оказалась черная утка, явно не похожая на чучело, и которая пыталась заговорить с одним из чучел. Я не промахнулся и поздравил себя с первым успехом. К пяти часам, когда точно в назначенное время подъехал егерь, у шалаша плавало пять уток, подсевших к чучелам, одна утка, сбитая  мной, когда она кружилась над чучелами, а также утка, которая летела мимо меня и упала в камыш после выстрела. Егерь всех их подобрал, нашел и утку,  упавшую в камыш, принял меня в свою лодку и повез к себе. Я поблагодарил его, собрал уток в рюкзак, сложил и убрал в чехол ружье, написал короткую записку Вале, записку, которую только он мог понять, и погреб в Скнятино.
Я знал, что рыбинский поезд проходит через Скнятино в одиннадцатом часу вечера, и  надеялся успеть на него, а также рассчитывал, что у базы есть бронь на места в этом поезде, догреб я довольно быстро, хотя на этот раз греб против течения. Но видимость была хорошая, было еще светло, и уже в девять часов  я причалил к базе, дежурный егерь удивился, что я так рано уехал с охоты, сказал мне, что бронь на поезд они уже давно не держат, так как охотники приезжают на собственных или служебных машинах или коллективами на автобусах Академии, и я единственный охотник, да еще сын генерала, кто едет поездом. Я решил, во что бы то ни стало уехать этим же вечером, и пошел на станцию в надежде, что удастся достать билет и уехать. На станции было несколько человек, которые также хотели уехать, но касса была закрыта, а на окошке висела записка, что на московский поезд билетов нет. Я доел последний оставшийся бутерброд и стал ждать поезда. Он должен был стоять пять минут, но опаздывал и стоял только две или три минуты. Проводники двери вагонов вообще не открывали, и мы, желающие уехать, бегали вдоль состава без всяких шансов попасть в вагон. В последний момент, когда поезд уже тронулся, я встал на подножку, двумя руками ухватился за поручни и буквально повис на них, причем закинутое за спину ружье и рюкзак здорово тянули меня вниз. Хотя стояла плюсовая температура, но встречный холодный ветер пронизывал насквозь,  особенно холодно было рукам - перчатки я захватить не догадался. Так провисел я минут двадцать - двадцать пять. Хорошо еще, что после станции Савелово эта железная дорога однопутная, и  встречных поездов быть не могло, а то бы меня наверняка зацепило бы и снесло. Когда мы подъезжали к следующей  станции, меня заметила проводница, поняла, что я  провисел весь перегон, сжалилась и впустила в там  бур, сказав, чтобы в Савелово, где поезд стоит двадцать минут, я обязательно взял билет до Москвы. Билетов в  кассе Савелово то же не было. Тогда, увидев табличку "военный комендант", показал офицерское удостоверение, что-то придумал, почему у меня нет отпускного билета или командировочного удостоверения, купил билет и поехал в Москву.
Баба Лютя почистила  шесть  уток и поджарила, а из одной - как она сказала "какой-то подозрительной" - сварила суп. Мы с Эллой и мамон два вечера подряд с удовольствием ели жареных уток, а баба Лютя в первый вечер пыталась съесть сваренный из седьмой утки почему-то страшно жирный суп, который пах рыбой, но на второй не выдержала и отнесла его на помойку. Оказалось, что это была гага или гагара, утка, известная своим пухом, но одна из представительства этого семейства, которые питаются рыбой. Но в целом я остался доволен этой охотой: ведь я добыл сразу семь (пусть даже шесть, если считать без гаги), чего раньше никогда не было, так как больше двух-трех  трофеев я никогда не привозил два зайца, тетерев плюс два вальдшнепа.

Поездка на охоту с дядей Васей

До войны папа водил меня три-четыре раза в год к дяде Васе, своему брату - Василию Георгиевичу Павлову. Я продолжал эту традицию после возвращения в Москву без папы. Во время одного из таких визитов  я рассказал об охоте на тетерева на току. Оказалось, что дядя Вася, хотя все считали его охотником с большой буквы, на такой охоте никогда не был. Я понял, что он больше всего любил осеннюю утиную охоту, и ездил, как правила, в Виноградовское хозяйство Московского общества охотников, которое располагалось километрах в пятидесяти километрах от Москвы в районе села и станции Виноградове Казанской железной дороги. Я решил пригласить дядю Васю на новую для него охоту.
  Я договорился с Валей Поповым, котомки с удовольствием согласился еще раз съездить на тетерева. На один из будних дней апреля 1954 г. я взял путевку на троих охотников в Румянцевское охотхозяйство и назначил встречу на Рижском вокзале за полчаса до последнего волоколамского поезда. Пассажиров было немного, и мы заняли купе, так как поезд был сформирован не из дачных, а из почему-то из плацкартных вагонов. Дядя Вася всегда любил пропустить рюмочку, за что ему иногда доставалось от папы, как старшего брата, который очень не любил, когда при нем выпивали, особенно при детях. И на этот раз дядя Вася вынул из рюкзака бутылку коньяка (тогда коньяк выпускался только поллитровыми  бутылками) и бутерброды с чем-то вкусным. Мы с Валей с удовольствием приняли угощение и за беседами об охотах довольно быстро доехали до нашей станции - Лесодолгоруково - известной всем советским людям станции, в районе которой зимой 1941 г. приняли бой с превосходящими силами немецких фашистов 28 героев-панфиловцев.
Мы быстро нашли дом егеря, поужинали еще с одним поллитром, но разделенным уже на четверых, включая егеря. Спать нам оставалось не более четырех часов. К рассвету мы пришли к шалашам, которые находились недалеко от деревни. Дядю Васю егерь посадил в первый шалаш, так как он шел с трудом. Нас с Валей он повел дальше и посадил в довольно близко расположенные друг к другу шалаши, видимо, установленные на одном и том же току, как это было в моей первой охоте на тетерева в Холщевиках того же Румянцевского хозяйства. Мы просидели в шалашах часов до девяти, по-моему, даже немного вздремнувши, но никто на ток не прилетел. В дерене уже во всю кипела жизнь: ходили люди, кричали петухи, пастух пас большое стадо, а егеря не было видно. Подумав, мы решили его подождать.
Часов в одиннадцать вдалеке появилась довольно странная группа: наш егерь вел за собой лошадь, на которой ехало что-то (а не кто-то) непонятное. Когда эта группа подошла поближе, мы подняли, что это "что-то" было дядей Васей, который не просто сидел в седле, а был к седлу привязан. Егерь нам рассказал, что, когда он подошел к дяди Васиному шалашу, тот спал, а когда егерь его разбудил, он не смог вылезти из шалаша и встать на ноги.  Вот тогда егерь  вернулся домой, оседлал лошадь и вернулся к к шалашу, еле-еле с помощью прохожего посадил дядю Васю на лошадь и на всякий случай привязал его к седлу; мы встали по бокам лошади, поддерживая дядю Васю, которого поездка в седле, видимо, растрясла, и он начал приходить в себя. Когда наша группа подошла к дому егеря, дядя Вася уже мог стоять на ногах и даже довольно связно говорить. Мы зашли в дом, дали дяде Васе немного отдохнуть, сами распили с егерем каким-то чудом сохранившуюся вечером бутылку, узнали расписание поездов и повели дядю Васю на станцию.
В Москве мы отвезли дядю Васю домой на такси, и на такси же поехали домой тем более, что мы жили почти рядом - Валя жил в Большом Афанасьевском переулке на углу с Арбатом.
Вспоминая об этой охоте, дядя Вася позже рассказывал, что тетерев к его шалашу не только подлетел, но сел на шалаш и довольно долго по нему топтался и громко пел, но сквозь ветви елки, густо покрывавшие шалаш, дядя Вася не мог его хорошо разглядеть и прицельно выстрелить... Потом от супруги дяди Васи Веры Васильевны мне здорово досталось за это приглашение.
Я постарался рассказать в этой главе только о самых запомнившихся выездах на охоту и рыбную ловлю во время учебы в Военном Институте. Было много и других особо ничем не примечательных, чтобы их подробно описывать. Надо сказать, что более яркие воспоминания остались об охотах, причем о каждой охоте в отдельности, а рыбалки, хотя, наверное, их по количеству было больше, чем выездов на охоту, запомнились не каждой данной рыбалкой, а скорее серией выездов. Так, сохранился в памяти не один из многочисленных выездов на зимнюю рыбалку в Завидово с командой Виталия Петровича, а именно все поездки в целом, или не каждая поездка с Начальником Института на Пестовское водохранилище, а все эти поездки в целом.
И в конце воспоминаний об увлечении охотой и рыбной ловлею в годы учебы необходимо рассказать о двух поездках, которые закончились благополучно, но могли закончиться гораздо хуже. Первая -  на охоту – большущими неприятностями, а вторая - на рыбалку - как говорят медики "и летальным исходом". Но все по порядку.

Возвращение с охоты с препятствиями

На четвертом и пятом курсах слушатели нашего Педагогического факультета проходили педагогическую практику: на четвертом курсе - в среднем военно-учебном заведении, а на пятом курсе - в одной из военных академий. На четвертом курсе нашей группе была запланирована практика в Куйбышевском суворовском училище, где суворовцы с пятого класса изучали французский язык. ХОЗУ института взяло билеты на поезд Москва-Куйбышев для слушателей группы и для преподавателя. Отправление поезда - в первый понедельник после завершения экзаменационной сессии за первый семестр, в 12 часов дня. Этот день совпал с выходным днем -  22 января  - отмечавшийся как траурный день – день смерти В.И. Ленина и расстрела мирной демонстрации в Петербурге в 1905 году. Билеты были переданы мне, как командиру отделения, а слушатели и преподаватель были оповещены о дате и времени отправления поезда.
На предстоящие два  выходных дня, что тогда было крайне редко - только в мае и ноябре и довольно редко в декабре - Алексей Иванович запланировал выезд на заячью охоту в охотхозяйство в Едимново. Я был включен в состав группы охотников, и решил поехать на один день, т.е. уехать в Москву в воскресенье после охоты на попутной машине, как мы это дважды делали с Валей Поповым при наших поездках на заячью охоту в это хозяйство в декабре.
Нам выделили небольшой  автобус, и в субботу, 20-го января мы поехали в Едимново, остановились  у дома егеря-перевозчика в Ново-Мелково, а затем поехали через Волгу по льду, так как лед был уже крепкий, и машины проложили дорогу через реку. Автобус Алексей Иванович отправил в Москву, велев шоферу приехать за группой  вечером 22-го.
В воскресенье хорошей охоты у нас не получилось: с утра стало сильно подмораживать, и собаки  плохо брали след, зайцы же вскакивали задолго до приближения охотника или собаки, не подпуская их к себе. Я ушел из леса часа в два, зашел на базу, выпил горячего чая, съел пару бутербродов, взял рюкзак и ружье, и отправился в Ново-Мелково. Поздоровавшись с егерем-хозяином дома и сказав ему, что хочу уехать в сторону Москвы на попутной машине, услышал от него,  что сегодня выходной, и машин практически нет ни в ту, ни в другую сторону. У него в кухне окно выходило на север, и было хорошо видно несколько километров шоссе, идущего от Калинина в сторону Москвы, особенно свет фар. Егерь сказал, что с утра в направлении Москвы прошло всего две или три машины. Я начал волноваться и спросил его,  как можно добраться до железной дороги. Оказалось, что ближайшая станция - Завидово, до которой километров двадцать пять, если не больше, но поезда там останавливаются очень редко, первый поезд не раньше восьми-девяти часов утра, телефона, чтобы позвонить в Москву ни в деревне, ни в ближайших населенных пунктах тоже нет.
Я решил дежурить на дороге. Однако мороз крепчал, одет я был легко, так как заячья охота ходовая, и одеваться слишком тепло нельзя. Хорошо, что было тихо, безветренно, но мороз все равно здорово пробирал. Каждые 20-30 минут я заходил в избу греться, чем изрядно надоел хозяину, но он вошел в мое положение и не прогонял. В одиннадцать часов с минутами я из окна кухни егеря увидел вдалеке свет фар, и выбежал из избы. Как раз около избы шоссе делает поворот, и машина должна притормаживать, чтобы вписаться в поворот. Я встал именно в этом месте, а когда машина повернула, сбавив скорость, я вышел на шоссе и стал махать руками. Машина притормозила, чуть не наехав на меня, прибавила газа и уехала. В приоткрытое окно я только услышал ругательства и пьяный смех, а также почуял – или мне показалось - сильный запах перегара.
Проехала одна легковушка из Москвы, остановилась, но на мою просьбу довести меня до Клина водитель категорически отказался и уехал. Я вновь стал ждать, все меньше и меньше надеясь на чудо.  Наконец, уже в два часа ночи, когда я окончательно потерял всякую надежду и промерз до костей, вдали показался еще один свет фар, причем приближался он довольно медленно, во всяком случае, медленнее, чем легковая машина с пьяными пассажирами. Я достал из чехла ружье, правда, не стал его заряжать, но встал посреди дороги с ружьем наперевес. На этот раз машина - а это была грузовая полуторка - на несколько секунд остановилась, и я успел подойти и попросить меня подбросить. В кабине был водитель - мужчина и  рядом женщина. Шофер сказал "нет" и включил скорость. Тогда я подбежал к заднему борту машины - а машина была под тентом - раздвинул тент, бросил  через борт ружье,  чехол и рюкзак и повис на борту.  Слава Богу, грузовик был старый и набирал скорость довольно медленно. Я напряг все силы, подтянулся и с очередной попытки перевернулся через борт. Когда я поднялся с пола грузовика, то почувствовал, что рядом находится что-то живое и теплое. Сначала я отшатнулся, но затем приблизился, вытянул руку и нащупал что-то похожее на шерсть, затем добравшись руками до влажной морды и рогов, я понял, что это корова. Я прижался к ней спиной и стал постепенно согреваться. Где-то минут через тридцать - сорок машина слегка притормозила, но потом  опять набрала скорость. Пригревшись, я стал стоя дремать, раза два просыпаясь, когда мы проезжали по освещенным местам дороги, видимо Клин и Солнечногорск. Где-то в половине седьмого машина остановилась, водитель открыл тент, удивился, что кроме коровы - а это действительно была корова, которую он вез на продажу в Москву, в машине еще я, сказал, что мы у Белорусского вокзала и чтобы я вылезал. Я его отблагодарил несколькими купюрами, а он на прощание мне поведал, что вскоре после Безбородово - это километрах в двадцати от Ново-Мелково - он объехал разбившуюся легковушку, рядом с которой лежало несколько человек, видимо, уже трупов.
Где-то в семь - пол восьмого я пришел домой.  Конечно, бедные мама и баба Лютя всю ночь не спали, постоянно выглядывали в открытое окно, а мама собиралась ехать  на Казанский вокзал искать моих сокурсников - а она никого из них не знала, надеясь узнать по военной форме - чтобы передать им билеты. Хорошо, что до этого дело не дошло, а то бы, как минимум, я вылетел бы из Института. Не будем говорить о максимуме...

Осенне-зимняя рыбалка

Второй случай  произошел со мной на рыбалке, когда я учился уже в адъюнктуре и был женат. Распорядок дня был у нас  свободный. Каждый располагал своим временем по своему усмотрению. Никаких обязательных дней для посещения кафедры или Института не было. Если требовалось, я ходил в библиотеку в воскресенье, а в любой другой день мог поехать на охоту или рыбалку, чем я не очень часто, но пользовался.  Как-то на одной из рыбалок я познакомился с заместителем начальника второго (восточного) факультета по политической части полковником Калашниковым Сергеем Иосифовичем, уже пожилым (по моим тогдашним понятиям), но еще крепким и очень симпатичным мужчиной (не устаю повторять: как все  охотники и рыбаки). В Окружном Совете я узнал, что на озере в десяти километрах от Ново-Петровсиого  хорошо ловится щука. Оказалось, что это то самое  озеро, куда мы  дважды приезжали с рыбаками Виталия Петровича и где я (рядом с этим озером) поймал большого окуня. На озере была база Окружного Совета, была пара лодок, и можно было ловить на спиннинг или на кружки. У меня были самодельные деревянные  кружки, а у Сергея Иосифовича - спиннинг. Мы договорились поехать в один из ноябрьских дней в будни. Я взял путевку на эту базу, и мы поехали на последнем волоколамском поезде до Ново-Петровского. Оделись мы довольно тепло. Так я надел ватные штаны и дедову шубу. Но прошли мы десять километров довольно бодро, так как подмораживало, и мороз нас подгонял. Ни одной машины, ни встречных, ни попутных не  было, как и пешеходов. Было темно, как говорят "хоть глаз выколи". Когда мы подошли к озеру и оказались над плотиной, отделявшей озеро от памятного мне места, где мы ловили окуней, я взял с обочины пару  камешков и бросил: первый недалеко от шоссе, где из озера вытекала, небольшая речка, а второй метров на двадцать дальше. Первый камень попал в воду и "хлюпнул", а второй зазвенел, свидетельствуя, что он  попал на лед. Мы скорбно посмотрели  друг на друга, и пошли искать дом егеря. Дом мы нашли быстро, так  как только в нем горел свет. Жена егеря страшно волновалась: он уплыл на лодке с двумя рыбаками еще рано утром и до сих пор не вернулся, а шел уже  третий час ночи. Мы объяснили хозяйке дома, что озеро схватило льдом, что, видимо, и задержало рыбаков. Действительно, пока мы ужинали, к дому с большим шумом от ломаемого льда подъехала лодка, из которой  вышло три тяжело дышащих рыбака. Оказывается,  они хватились, что озеро застывает часа в четыре дня, когда кружки перестали двигаться в одну сторону от небольшого  течения и оставались на месте, а собирать их с каждой минутой становилось все сложнее. Они  находились километрах в двух от деревни, сначала они могли грести и продвигались относительно быстро,  но затем лед, покрывший озеро, уже не раскалывался корпусом лодки, да и лодка была довольно старой постройки, и егерь боялся сделать в ней  пробоину. Они  по очереди кололи лед перед носом лодки,  находившимся в лодке шестом. Хорошо, что оба рыбака были молодыми сильными офицерами и могли  помогать егерю. Так они двигались более шести часов, и вышли на берег на пределе сил. Правда, их улову можно было позавидовать: перед ледоставом, приближение которого рыба чувствует очень задолго, щука  брала одна за другой. В результате они выловили двенадцать щук, каждая весом от двух до пяти кило (да  еще много ушло, так как кружки у них были без металлических поводков, и забыли взять подсачек). Они  были страшно довольны, и, выпив по стакану, тут же легли спать.
Утром мы увидели нерадостную картину, правда, которую и ожидали увидеть: стояла тихая морозная погода - мороз  был градусов восемь - десять, озеро было покрыто льдом, по которому, весело чирикая, прыгали воробьи и важно разгуливали вороны. У Сергея  Иосифовича в чехле вместе со  спиннингом было две снаряженные удочки, а в наших рюкзаках было по зимней удочке, а также мотыль. В  бидоне, который я бережно вез в метро и поезде, а затем нес десять километров, было двадцать живцов и штук тридцать мальков, на всякий случай взятых у егеря. Мы пошли по берегу к небольшому пространству открытой воды перед плотиной. Сергей Иосифович достал удочки и мотыль, мы их наживили и закинули.. Там, где не было льда, было очень мелко, но все же кто-то дергал, и вскоре  возле нас прыгало несколько матросов, т.е. маленьких окуньков, величиной с мизинец младенца. Скоро Сергею Иосифовичу это надоело, и он пошел посмотреть, нет ли другой возможности половить. Я остался с вещами и время от времени вытаскивал матросиков.
Время уже  приближалось к  двум часам дня, когда из тоннеля под шоссе вышел местный житель,  от которого я узнал, что внизу начали ловить со льда приличных окуней. Я сразу же собрал удочки  и вещи  и пошел к знакомому мне нижнему водоему. Действительно, на льду метрах в восьми от берега и метрах в пятнадцати друг от друга сидело два рыбака, а Сергей Иосифович был на берегу, но только что вернулся со льда, где выловил с десяток ста - ста пятидесяти граммовых окуней. Видя, что я загорелся идти на лед, полковник предупредил меня, что лед очень тонкий и может в любой момент провалиться. Я выслушал эти наставления в пол-уха, взял бидон, кусок палки, чтобы пробить лунку, и ступил на лед. И, правда, лед гнулся под моей тяжестью, но держал. Я отошел метров на тридцать пять-сорок (примерно в то место, где когда-то поймал большого окуня), поставил на лед бидон, присел на корточки, достал удочку, надел малька, палкой пробил лед, причем пробил с первого слабого удара, и начал разматывать леску. В это время моей правой ноге вдруг сделалось холодно, я сделал резкое движение, чтобы вытащить ногу, провалившуюся под лед, но от этого движения провалилась и вторая нога, и я медленно погрузился в воду, еще не совсем понимая, что произошло. На поверхности у меня осталась только голова в шапке-ушанке и воротник дедовой шубы, бидон ушел под воду, а ноги в дно не упирались.
Тут до меня дошло, что надо добираться до берега. Увидев эту картину, Сергей Иосифович стал звать на помощь продолжавших спокойно ловить сидящих на льду рыбаков, но те ответили ему, что помочь они ничем не могут: веревки у них нет, а приблизившись ко мне, они сами окажутся подо льдом. Я все это слышал и видел, и понял, что "дело спасения утопающего - дело самого утопающего". Опираясь локтями на лед и ложась на него грудью, я ломал лед перед собой на пути к берегу, продвигался вперед, но очень медленно, хотя энергии в первые минуты, невидимому, затратил очень много. Немного„передохнув, я стал  ломать лед локтями и грудью, продвигаясь к берегу, дна я по-прежнему ногами не доставал. Так  продолжалось минут пятнадцать. Оставалось, наверное, метров восемь или десять, когда одной ногой я почувствовал дно. Сделав еще одно усилие, я встал на дно уже двумя ногами, и смог идти, а не дергать бесцельно ногами в воде. Когда я вылез на берег, я прежде всего скинул шубу, затем попросил Сергея Иосифовича стянуть с меня сапоги, что сделать было не очень просто, так как мои ватные брюки тоже набрали много воды и разбухли. Попросив полковника, забрать мой рюкзак, я забрал шубу и сапоги и быстрым шагом пошел в деревню, а скоро перешел на бег, и из последних сил добежал до дома егеря. В доме была только дочка егеря лет двенадцати. Увидев меня, она понятно испугалась, но потом все же  пустила меня в дом. В доме топилась русская печь. Я достал оставшийся в сумке охотничий билет, в котором лежали деньги, дал девочке пятерку и попросил ее сбегать в магазин и взять бутылку водки. Сам же я разделся догола, повесил вещи сушиться около печки, снял с раскладушки, на которой я спал, одеяло,  завернулся в него и залез на печку. Вскоре пришла дочь егеря и принесла водку. Я слез с печки, залпом выпил граненый стакан водки, закусил бутербродом, снова залез на печку и заснул мертвым сном. Часов в шесть меня растолкали. Сергей Иосифович и егерь налили мне еще один стакан, сами себя то же не обидели, выпив за мое самоспасение, а я снова заснул на печке. Проснулся я от головной боли, голова просто раскалывалась, знобило. Я решил, что здорово простудился, испугался, что подхватил воспаление легких, слез с печки и стал одеваться. Все мои вещи высохли, даже шуба. Я спросил проснувшегося егеря, как мне добираться до Москвы. Он вышел и вскоре вернулся и сообщил, что договорился с шофером грузовика, который едет за грузом в Москву, и довезет меня до Белорусского вокзала. Думаю, что егерь хотел побыстрее избавиться от бывшего кандидата в утопленники, испугавшись, что его могут обвинить в том, что допустил прибывшему к нему рыбака на неокрепший лед.
Егерь посадил меня в открытую полуторку на полу, которой лежал клок сена, покрытый куском брезента. Я лег на пол грузовика, укрылся брезентом и снова уснул. Меня разбудили часа через четыре, и я оказался действительно на площади Белорусского вокзала. Вид у меня был еще тот! И я не рискнул входить в метро, и пошел домой пешком. Элла и баба Лютя - мама была на работе - переволновались, что я не вернулся на следующий день, но быстро успокоились, что я жив и что - самое удивительное - здоров! У меня не только не оказалось насморка, не говоря о воспалении легкого, я даже ни разу не чихнул. А утренняя моя головная боль и болезненное состояние, думаю, объяснялись выпитой мной ненормированной порцией исконно русского напитка, но без принятия, которого я действительно серьезно бы заболел. Так благополучно закончилось это происшествие на осенне-зимней рыбалке.