Мария Петровых. Обратно в город южный

МАРИЯ ПЕТРОВЫХ

БИОГРАФИЯ В ПИСЬМАХ
1942 – 1958


Обратно в «город южный»

В середине июня 1950 года Мария Сергеевна с семьей переехала в уютную двушку на Беговой, выхлопотанную для нее Фадеевым. И в это же время Антокольский «легализовался» в ее переписке под своим именем. С зимы они входят в состав Бюро секции переводчиков национальных литератур; теперь у них появился формальный повод для встреч. Примечательно, что под своим именем в переписке Марии Сергеевны Антокольский выплывает сразу в некоем бытовом контексте, который выдает давность и короткость их отношений.
Не успев распаковать коробки после переезда, Мария Сергеевна собралась в Друскининкай, чтобы работать над переводом поэмы Теофилиса Тильвитиса «На земле литовской». Зная, что Павел Григорьевич собирается чуть позже к ней присоединиться, Фаина Александровна уже собралась передать через него для Маруси вещи, которые та в спешке забыла с собой захватить. Но в последнюю минуту планы его изменились.

«К сожалению, Антокольский не едет в Литву почему-то, – с досадой сообщает дочери Фаина Александровна. – Тата, к счастью, узнала, что едут другие, но ей не знакомые, к сожалению, едут на конференцию в Литву, и она решилась побеспокоить их, чтобы взяли посылку для Тебя» [28].
 
И еще чуть позже:
«Я хотела отправить посылку почтой, когда узнала, что Антокольский не едет, но Тата меня уверила, что она отправит с прекрасной ее знакомой, матерью ее сослуживицы» [28].

Но даже в кругу семьи Петровых тема Антокольского обсуждалась с большой осторожностью. В разговорах с мужем Катя лишь вскользь упоминает о нем и только в связи с Марусиными переводческими делами.

«У Маруси полным ходом идет Всесоюзное совещание переводчиков, – пишет она Виктору в декабре 1951 года. – Она проводит там целые дни и вечера. Ее пока еще не ругали, но вообще руготни масса. Вчера сильно ругали Россельса (мужа чистопольской Ляльки, помнишь?) за антихудожественные переводы прозы с украинского (sic!). У Маруси часто бывает П. Антокольский. Это такой маленький, быстрый, как ртуть, человек, лет 55, с усами. Он очень милый».

Однако на самом деле Екатерина Сергеевна с Павлом Григорьевичем давно уже на короткой ноге. Очень щепетильная, как и все Петровых, в денежных вопросах, она, уезжая в Алма-Ату, без особого стеснения берет у него взаймы триста рублей.

«Мои долги, – пишет она Марусе в середине января 1952 года, – насколько я помню, такие: маме – 300, Петрусе – 300, Павлику – 300, тебе – просто не знаю, сколько. Знаю только, что очень много. Мне кажется, что в первую очередь надо отдать Петру и Павлу. Маме я пошлю из следующей получки» [28].

Как мы уже писали ранее, особенно внимателен и заботлив по отношению к Марии Сергеевне Павел Григорьевич был, когда не стало ее матери. Он взял на себя многие хлопоты, помогал с похоронами. Но уже очень вскоре своим «верхним чутьем» Екатерина Сергеевна ощутила, что отношения затрещали.

«Я как-то перестала ощущать Павла Григ., – пишет Катя Марусе в конце апреля 1952 года. –  Отчего это? Милая, милая, пиши мне совсем коротенькие записочки, ну, пусть 2-3 строчки. Мне большего не надо. Ведь я люблю тебя, как своего ребенка, и не знать о тебе – мучительно» [28].

«Почему Павел Григорьевич меня забыл? – спрашивает она еще через месяц. – А ведь сам вызвался писать мне! Марусенька, дорогая, я получила письмо от Лёли. Она пишет, что между вами “пробежала кошка…”. Как печально слышать это. Отчего?!» [28]

На сей раз ссора закончилась примирением. Новый 1953 год Мария Сергеевна с ее сердечным другом встретили на высоком душевном и творческом подъеме. В январе Павел Григорьевич подарили ей книгу литовского поэта Вациса Реймериса под их общей редакцией, написав размашисто внизу титульного листа:

«Марусе, выступающий в этой книге из-под таинственной холодной полумаски в качестве главнейшего из главных редакторов.
С любовью,
Павел
Январь’53»

Как можно понять, в тексте посвящения Антокольский приводит цитату из любимого классика:

«Из-под таинственной холодной полумаски // Звучал мне голос твой отрадный, как мечта, // Светили мне твои пленительные глазки…»

Неслучайным кажется, что цитата приводится здесь без кавычек и преподносится как часть собственного лирического монолога автора посвящения.
Но за этим светлым периодом последовала новая череда ссор, завершившаяся тяжелым разрывом, который обеим сторонам казался окончательным.

«Любимая моя, – пишет Катя в июне 1953 года, – Виктор пишет, что ты грустна. О причинах я не спрашиваю, я знаю их. Детка моя дорогая, сестрок мой самый любимый, слов нет, чтобы высказать, как тяжело и больно. И как незаслуженно» [28].

В конце июля Мария Сергеевна едет отдыхать в Юрмалу (Дубулты), где в ее воображении оживают доселе дремавшие бакинские образы и воплощаются в первоначальной редакции «Назначь мне свиданье…». Рукопись не сохранилась (либо была уничтожена), но ряд более поздних вариантов стихотворения Мария Сергеевна собственноручно датировала августом 1953 года.
Потеряв Антокольского-человека, она погрузилась в мир его поэтики, которая за эти годы стала частью ее внутреннего достояния. Отсюда в «Назначь мне свиданье…» у Петровых, поэта камерного звучания, появились столь неожиданные для нее ораторские интонации и эпохальный пафос.
Антокольскому было присуще острое чувство истории и хронологии. Эпохи, временные отрезки, даты и их последовательность занимают весомое место в его произведениях всех жанров.

«В 1941 году исполнилось сто лет со дня смерти Лермонтова, – так начинает Павел Григорьевич одну из своих статей. – В 1914 году отмечалось столетие со дня его рождения. Таким образом, две эти даты обрамляют эпоху, протекшую между двумя войнами, самыми страшными из всех когда-либо потрясавших нашу планету. А само это двадцатисемилетие – вся жизнь советского поколения» [36:16].

«Поэзия Антокольского всегда отличалась «высоким напряжением» мыслей и чувств, – писал близкий друг и литературный биограф поэта Лев Левин. – Все, что поэт писал в шестидесятых годах, пронизано током вечно ищущей и вечно неудовлетворенной человеческой мысли, стремящейся понять время в его безостановочном движении, в постоянной смене прошлого настоящим и настоящего будущим. Для того чтобы понять время, поэт обращается к прошлому, осмысливает настоящее, заглядывает в будущее, пытается охватить весь современный ему, клокочущий социальными бурями, пестрый, разноплеменный мир.
Поэтическое мышление Антокольского достаточно сложно, но эта сложность непреднамеренна – в ней отражается интеллектуальная жизнь нашего современника, человека второй половины двадцатого столетия, которому ведомы и вечный огонь Прометея, и скульптуры Фидия, и полотна Босха, и яблоко Ньютона, и симфонии Бетховена, и открытия Эйнштейна.
<…>
Давно отмечено, что Антокольский был, как никто из современных поэтов, одарен способностью перемещения во времени и пространстве.
<…>
Чувство времени, чувство истории – таков тот “магический кристалл”, овладев которым Антокольский, собственно, и стал самим собой, тем Антокольским, чья поэзия неотъемлемо вошла в советскую литературу» [33:38 – 39].

Я книгу времени читал
С тех пор, как человеком стал,
И только что ее раскрыл –
Услышал шум широких крыл
И ощутил неслышный рост
Шершавых трещин и борозд
На лицах ледниковых скал.
<…>
Летели дни. Прошли года.
В них слезы были, кровь и дым,
И я недаром стал седым:
Я памятью обременен,
Я старше мчащихся времен.
«Поэт и время», 1951

Образ двадцатого века занимает особое место в поэзии Павла Антокольского и фигурирует его стихах с 1920-х до 1970-х годов. Это и эпоха, и место действия, и действующее лицо. 

***

Век знал, что числится двадцатым
В больших календарях. Что впредь
Все фильмы стоит досмотреть, –
Тем более что нет конца там

Погоне умных за глупцом.
И попадет на фронт Макс Линдер,
Сменив на кепи свой цилиндр,
Но мало изменясь лицом.
«Молоко волчицы», 1920-е

***

Я видел всю страну – Баку, Ростов, моря,
Нефть, трактора, туман и соль полей озимых.
Век надо мной вставал, веселостью даря
И тысячью очей своих неотразимых.
«Я видел всю страну», 1934

***

Куда ни глянешь – всюду тот же
Зловещий отблеск непогод.
Век свое отрочество отжил.
Ему четырнадцатый год.
«Кусок истории», 1956

И уже в зените своей поэтической зрелости Антокольский устами купца-мецената Щукина восклицает:

… Двадцатый век! Мой календарь! Мой день!
Ночей моих бессонница! Ты утром
Мне биржевой составил бюллетень,
Поставил парус на корвете утлом.
«Баллада кануна», 1962

«С самого начала поэтического пути, – писал Антокольский однажды, – с юности и вплоть до сегодня, Время у меня так летело кубарем, выделывало такие фортеля, такие двойные и тройные сальто-мортале, что это вообще не поддается учету. В сущности, вся моя поэзия есть кувырколлегия Времени» [38:29].

Свойственная Антокольскому острота ощущения текущего момента, которой он заражал окружающих, в сочетании с его готовностью в любую секунду сменить эпоху и место действия, и побудили Марию Петровых обратиться к его лирическому «ты» с просьбой задержаться здесь и сейчас: «… на этом свете… в двадцатом столетье… в том городе южном… в переулке Гранатном… на площади людной… пока еще слышим… пока еще видим… пока еще дышим…».

«Я ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты уехала отдыхать, – пишет Катя Марусе 3 августа 1953 г., – да еще Лёля написала, что ты отремонтировала квартиру. Это, конечно, уже кое-что, но это ведь не главное, а о нем я могу только догадываться и страдать от своей беспомощности» [28].

«О моих личных делах писать слишком мучительно, т.е. о том, что было, – отвечает Маруся по возвращении из отпуска. –  Но было – и прошло. Сейчас мне гораздо легче, я гораздо спокойнее.
<…>
Разговариваю с тобой непрестанно. Если бы ты знала, какое ужасное лето я пережила. Обо всем расскажу, когда приедешь» [28].

В Москву Екатерина Сергеевна приехала в январе 1954 года за новым корсетом для Ксаны. Думала, на несколько дней, а задержалась до начала марта: корсет оказался бракованным и потребовал переделки. Но зато у сестер было достаточно времени для обсуждения личных обстоятельств Марии Сергеевны. И Антокольский в ее эмоциональных рассказах представал таким чудовищем, что Екатерина Сергеевна возненавидела его лютой ненавистью на всю оставшуюся жизнь. Вернувшись в Алма-Ату, она пишет сестре развернутое письмо, исполненное яростного негодования против ее обидчика.

«Марусенька моя!
Все время думаю о тебе. Все время мысленно с тобой. Из головы не выходит твой последний разговор с тем недостойным человеком.
Родная моя, это была ужасная ошибка. Ты сама, конечно, видишь это яснее, чем я. Да и все, все было горькой ошибкой, все, с начала и до конца. Этот человек не стоит твоего следа. Да и человек ли он?!
У него нет самого главного – стержня, нет ни малейшего чувства ответственности за свои слова и поступки. Он, как обезьяна, которая может внешне вести себя, как человек, но за этим ничего нет. Ни чести, ни чувства собственного достоинства, ни верности слову, ни верности чувству. Он, как животное, знает только чувство страха, и этим определяется все его поведение.
Он страшное, омерзительное явление. Страшное потому, что его принимают за человека, а он только… ученая обезьяна. Как горько, как больно за тебя, что тебе, такой прекрасной, такой человечной встретилось это существо. Как я ненавижу его! Не могу простить себе, что не увиделась с ним и не сказала все, что думаю о нем.
Впервые он ужаснул меня, когда я прочитала его произведение о сыне (поэма Антокольского «Сын», за которую он получил Сталинскую премию. – А.Г.). А когда я узнала, что наградные деньги пошли на покупку юбок (и кому?!), тут уже не ужас, а омерзенье. Это достоевщина, в худшем смысле этого слова.
Солнышко мое, любимая моя! Только самого глубокого презрения достоин он. Выбрось его из своей жизни, выбрось с чувством гадливости и омерзенья. Столько людей вокруг тебя, которые тебя любят и ценят по-настоящему. Ты стольким нужна, стольким можешь помочь и помогаешь. Столькие тянутся к тебе, стремятся быть с тобой. У тебя есть твоя работа, которая безоговорочно признается даже твоими недругами. У тебя есть Аришка, я, Лёля, твои кровные.
Считай, что его не было и нет.
Ты умная, ты сильная, ты можешь и должна освободиться от этой плесени. Я верю в тебя, любимая моя» [28].
Но и этот разрыв оказался неокончательным. Через некоторое время Петровых и Антокольского снова часто видят вместе. Но отношение Екатерины Сергеевны к Павлу Григорьевичу после разговора с сестрой в начале 1954 года изменилось бесповоротно. Даже его имя на афише, анонсирующей поэтический вечер, вызывает у нее новый приступ негодования.

«В нашем городе сейчас ненавистный мне Пашка, на Мухтаровых торжествах», – пишет она сестре в 1957 году [28].

Одно из наиболее поздних свидетельств общения Марии Сергеевны с Павлом Григорьевичем мы находим в письме В.К. Звягинцевой, отправленном ею из Коктебеля летом 1956 года. Здесь она встретила Маргариту Алигер с младшей дочерью Машей, об истории рождения которой ходили всевозможные сплетни.

«Ее мама, конечно, спрашивала о тебе и Павле. Я отрицала, сказала, что я всегда с вами и вижу только дружбу, и что ты вообще несклонна… Так же я перед всеми молчу, когда народ удивляется, какие разные девочки у Маргариты…» [Прил. 4].

Закономерным представляется, что встречи Марии Сергеевны с Павлом Григорьевичем возобновились вскоре после гибели Александра Фадеева, когда смерть снова подобралась к ней слишком близко. Отметим также, что Антокольский входил в редколлегию сборника «День поэзии 1956», где впервые было опубликовано «Назначь мне свиданье…».


ПРИЛОЖЕНИЯ
Из переписки Марии Петровых, сохранившейся в ее личном фонде (Описи №№ 14, 15, 21, 54).

В настоящем разделе письма расположены в хронологическом порядке с указанием авторской даты. Редакционные даты даются в угловых скобках <…> с обоснованием датировки в примечаниях.

1.
Письмо А.А. Тарковского к М.С. Петровых через полевую почту в Москву.
1 января 1943 года

Милая Маруся!

Не растеривайся от того, что я напишу тебе, мне нужна твоя помощь.
Брось, пожалуйста, все, поезжай к Тоне.
Я был ранен, после этого у меня ампутировали левую ногу. У меня тяжелое состояние не из-за этого, с ногой все хорошо, а из-за нервов и психастении. Я писал Тоне, но боюсь, что письмо ей может затеряться, поэтому пишу и тебе, чтобы ты ей его прочла. Если ее не будет дома – разыщи, или найди ее, что хочешь сделай, но повидай немедленно. Она должна достать ходатайство Союза писателей, Всеславянского комитета, м.б. распоряжение Щербакова, и с ними отправиться в Главное санитарное управление РККА (Красной Армии). Оттуда, из его лечебного отдела, должны дать телеграмму по адресу: 28655-Д (так!), чтобы меня отсюда, где я лежу, немедленно перевезли в Москву. Здесь меня будут держать 10 дней, после чего эвакуируют в глубокий тыл (не Москва).
Врачи говорят, что Москва для меня лучшее лекарство и везти меня не только можно (в Москву), но надо.
Распоряжение Гл. санитарного управления необходимо (оно должно быть сделано по телефону).
Я чувствую себя настолько хорошо, что пишу тебе вот это.
Прости, что письмо такое деловое.
С Новым годом.
Сделай то, о чем я прошу тебя во что бы то ни стало. Подыми на ноги своих подруг, друзей, разыщи Тоню и помоги ей в хлопотах.
Ранен я был 13-го декабря.

Целую тебя.
А. Тарковский

2.
Письмо М.С. Петровых к А.А. Фадееву.
28 июня 1950 года

Л. 1

Дорогой Александр Александрович!

Горячо благодарю Вас за Вашу большую заботу обо мне и моей семье.
Трудно найти слова, чтобы выразить Вам мою признательность.
Мне так нравится жить на новом месте, что уезжать никуда не хочется.
И все же придется поехать в Литву на месяц: Тильвитис, поэму которого я перевожу, очень на этом настаивает.
От всей души желаю Вам здоровья и всего самого хорошего в жизни.
Передайте мой искренний привет Ангелине Осиповне.

Всегда преданная Вам,
М. Петровых
28/VI – 50.

Л. 2
Александр Александрович, сердечно благодарю Вас за книгу.
Очень прошу уделить мне полчаса, если не сегодня, то в один из самых ближайших дней. Мне до крайности нужно поговорить с Вами*.
М. Петровых
[3]

* Скорее всего, М.С. хочет поговорить о Тарковском, который недавно писал ей о своих ужасных жилищных условиях и просил ее напомнить Фадееву о том, что он обещал поспособствовать (См. письмо Тарковского к Петровых от 09.06.1950 г. [ФМП. Оп. 15. Д. 8]).

3.
Переписка Е.С. Петровых с М.С. Петровых и П.Г. Антокольским 1952 года

3.1.
П.Г. Антокольский – Е.С. Петровых из Москвы в Алма-Ату
3 февраля 1952 года

Дорогая Екатерина Сергеевна!

Хочу, хотя и с большим опозданием, но все-таки написать Вам о житье-бытье Вашей сестрицы.
Докладываю, что в знакомом Вам домике на Беговой улице перемен, заметных глазу, не произошло, – если не считать того, что большой Штоковский стол прочно водворился налево от окна, но зато лампа (висячая) перегорела и вот уже пять дней бездействует.
Маруся, правда, сдала книгу Маркарян и тем самым несколько освободилась от тягчайшей заботы, но в силу своего характера постоянно мечется между тремя-четырьмя обязательствами или обещаниями, и поэтому то время зря теряет, то нервничает зря, то еще что-нибудь.
Но это, Екатерина Сергеевна, не должно Вас беспокоить. Ведь я не кляузу строчу, а просто хочу живее обрисовать образ Вашей сестры.
Вообще же, живет она – как надо, неплохо. Выражение лица у нее бывает разное. Если не слишком замученное за день, то веселое и доброе.
Ариша молодчина, характер показывает все реже и реже и очень часто с трогательной нежной заботой обращается к своей матери.
Общие наши дела и заботы (литературно-общественные) растут ужасно, а иногда – лихорадочно. Жаловаться на это не приходится. Так складывается жизнь у всех людей нашего круга. Это уже судьба.
Могу еще сообщить Вам, что при перевыборах в Бюро Секции Маруся получила рекордное число голосов: 46 из 51-го.
Низко кланяюсь Вам, милая Екатерина Сергеевна!  Как же это Вас угораздило повредить себе руку!!! Насчет катка в Москве можете совершенно не бояться: у нас большей частью оттепель, так что рискуешь скорее замараться в рыжей слякоти, нежели куда-нибудь свалиться.
Будьте же здоровы, дорогая, поцелуйте Вашего сынишку.

Ваш Павел Антокольский

P.S. Есть предположение, что мне разрешат тоже посетить Ксану. Тогда напишу Вам подробно все как было.

П.

3.2.
М.С. Петровых – Е.С. Петровых из Москвы в Алма-Ату
5 марта 1952 года

СЕГОДНЯ НОЧЬЮ СКОНЧАЛАСЬ МАМА КРЕПКО ЦЕЛУЮ=МАРУСЯ-

3.3.
М.С. Петровых – Е.С. Петровых из Москвы в Алма-Ату
8 марта 1952 года

Моя самая родная и любимая!

Если бы ты знала, как трудно и тяжело писать.
Вчера, в 5 часов дня, мы похоронили маму на Введенских горах, как она хотела, но, к моему большому огорчению, не совсем рядом с папиной могилой, а через одну могилу, – иначе было невозможно.
Мама последнее время чувствовала себя хуже и хуже. Боли в груди учащались, приступы были все продолжительнее.
<…>
5/III, среда.
Проснулась с чувством выздоровления, с бодрым голосом, с интересом к жизни. В этот день она немного больше поела. Я кормила ее манной кашей, киселем, поила чаем. От бульона она отказалась.
Утром пришла Антонина, нашла несомненное улучшение, сказала, что пришлет сестру снять кардиограмму. Мне сказала, что все обошлось, но нужен покой. Все же обещала вечером быть непременно.
До середины дня все шло хорошо. День был солнечный. Мама любовалась ярким солнцем, говорила: «Совсем весенний день».
<…>
К вечеру я очень устала и прилегла в ее комнате. Проснулась я от ее громкого голоса. Она изумленно и настойчиво спрашивала: «Где же наш Коля? Коля-то наш где?»
Не знаю, во сне или наяву она спрашивала. Когда я подошла к ней, она спала.
<…>
Я все время была около мамы. Она, к моему великому горю, пришла в себя. Я к рукам ее клала грелку, к ногам бутылку с горячей водой. Но она с непостижимой силой вырывала руки свои холодеющие из моих рук и взмахивала ими. Один раз обхватила мою голову и крепко прижала к своей груди. Крикнула один раз: «Маруся!», – и металась, металась. Пришла сестра (мне казалось, что прошла вечность, а оказывается, за ней ходили всего 7 минут) и сказала: «Уже поздно».
Началась агония. Я попросила сделать укол, и сестра его сделала. Но было действительно уже поздно. Мама умерла.
Только через полтора часа приехала неотложка, и врачу пришлось лишь констатировать смерть. Видимо, это был второй инфаркт. Вот и все.
Пока я пишу тебе это письмо, мне кажется, я схожу с ума.
<…>
В мед. заключении районной поликлиники указано, что причина смерти – инфаркт миокарда. Что бы ни было – мамы нет. А так как около нее была я, то вся ответственность – на мне.
Мне тяжело, Катюша. О похоронах тебе, вероятно, писала Вера Иосифовна. Было много моих друзей. Были Петрусь, Юра Бородкин, Павел Григорьевич, Вера Клавдиевна, Вера Аркадьевна, Сёма, Арсений, Наташа Беккер, Лиза, Лёля Резникова с мужем, которого мама прямо-таки любила. Была Ек<атерина> Вас<ильевна>, Коля, Вера. Я всех сейчас не вспомню.
Похоронами ведал наш литфондовский хоронильщик – Арий Давидович. Накануне я с Павлом Григорьевичем ездила на Введенские горы – выбирать место.
<…>
Я напишу тебе еще. А сейчас очень устала, сил нет.

Крепко целую тебя, Витю и Витюшку.

Твоя Маруся

3.4.
Е.С. Петровых – П.Г. Антокольскому из Алма-Аты в Москву
9 марта 1952 года

Дорогой Павел Григорьевич!

Вы – единственный, кроме Маруси, кому мне хочется написать сейчас.
Простите, что не собралась ответить на Ваше письмо и поблагодарить за все. Как часто мысленно я обращалась к Вам с самыми хорошими словами.
До сих пор не могу понять и осознать происшедшего. Смерть – естественный закон, но каким противоестественным представляется он, когда уходит близкий, любимый человек. Я так горюю, что не была около мамы в ее последние дни и минуты.
Павел Григорьевич, прошу Вас, напишите мне о маме все, что Вы знаете. Я думаю, что Марусе сейчас слишком трудно сделать это.
Я знаю, неуместно благодарить Вас за то, что в эти дни Вы были около Маруси, но, когда я думаю о Вас, самое благодарное, полное нежности чувство охватывает меня.
Простите, что пишу так нескладно. Я никогда не умела выразить свои мысли на бумаге, а сейчас тем более.
Будьте всегда и во всем благополучны, мой дорогой.
Ваша ЕкПетровых

3.5.
Е.С. Петровых – М.С. Петровых из Алма-Аты в Москву
24 марта 1952 года

Марусенька, самая родная, самая близкая!

Позавчера я получила твое письмо. Я не хотела, чтобы ты писала мне сейчас и просила Павла Григорьевича, чтобы он сделал это, но наши письма, видимо, разошлись. Друг мой единственный, бесценный, так горюю я, что не была около мамы в те минуты, не пыталась облегчить ей ее страданья, не разделила с тобой все горе. Обнимаю тебя крепко, моя самая любимая!
Нестерпимую боль причинили мне слова о твоей ответственности. Родная, как это ни трудно, сделай усилие над собой и взгляни на все объективно. У мамы были две неизлечимые и смертельные болезни – рак и грудная жаба. <…> И безусловно то, что маму при повторном инфаркте спасти было нельзя. Иногда удается спасти при повторных инфарктах людей с относительно здоровым сердцем. Мамино сердце, помимо сильной возрастной изношенности, уже много лет было поражено тяжелейшей болезнью. И на фоне ракового заболевания! Это случай безнадежный. Так мне сказал очень хороший врач.
Дорогая моя, родная моя! То, что случилось, непреодолимо и надо смириться перед этим. И поверь мне, что маму сильно огорчили бы твои мысли и страданья, если бы она могла их знать.
<…>
Ты, моя хорошая, сделала все, что было возможно. Поверь мне, это не слова утешенья, это – истинно так.

3.6.
П.Г. Антокольский – Е.С. Петровых из Москвы в Алма-Ату
25 марта 1952 г.

Дорогая Екатерина Сергеевна!

Ваше письмо пришло, когда у меня уже несколько дней лежал ответ на Ваше первое. Но теперь он аннулируется. Там я ссылался на то, что Маруся уже послала Вам свое обстоятельное о кончине Вашей мамы.
Сейчас отвечу Вам относительно Маруси. Вам – издалека – все представляется в более тяжелых и болезненных тонах, нежели здесь на самом деле.
Угрызения Маруси, ее самобичевания это, по сути дела, очень обыкновенное выражение горя. Такое выражение горя я и сам испытывал, и видел у многих, очень многих, близких и далеких.
И у Маруси это совсем не назойливые, непрерывные Idee fixe, как Вам могло показаться, а живая, человеческая горечь, которую должен (именно должен) пережить каждый честный и чуткий человек.
По правде, я не вижу в этом ничего невропатологического, из-за чего следовало бы бить тревогу.
Тем более, что в общем все постепенно успокаивается.
Конечно, для Маруси смерть мамы была ударом – внезапным, крайне тяжелым, который должен был Марусю ошеломить. Но ведь на ее плечи легли все житейские заботы – кладбище, разговоры с чужими людьми и т.д. Два или три дня непрерывно на людях! Непрерывно, в необычном для нее темпе. Именно эти заботы, эта нервная обстановка помогли Марусе мобилизовать самообладание и выдержку. Они оказались благодеянием для ее души. В этом Вы можете мне совершенно поверить, дорогая Екатерина Сергеевна!
Завтра ее день рождения. Ей нет охоты справлять его, но какие-то близкие придут наверняка, их надо принимать и занимать. Под носом у Маруси всегда два или три «срочных» перевода, которые надо гнать и гнать, и с которыми вечно опаздываешь. Это вечный наш удел. Но это держит в такой упряжке, из которой кучер не освобождается даже на ночь, даже в стойле.
Недавно у нас происходило обсуждение «Нартов» – сплошные восхваления и фимиам. Пятеро переводчиков чувствовали себя именинниками, дай им боже здоровья!
В общем, в этой части нашей жизни (литературно-общественной) все у нас, как было при Вас, в декабре. Чуть менее напряженно, но все-таки.
Низко Вам кланяюсь, милая Екатерина Сергеевна. Всегда готов отписывать Вам обо всем, что происходит на Беговой, 1/А, 46, кв. 2.
Будьте здоровы, счастливы и по возможности спокойны душой.

Ваш Павел

3.7.
Е.С. Петровых – П.Г. Антокольскому из Алма-Аты в Москву
6 апреля 1952 года

Дорогой Павел Григорьевич!

Большое спасибо Вам за письмо. Конечно, Вы правы: мне отсюда все представляется гораздо тяжелее и главное болезненнее. Теперь я почти спокойна за Марусеньку.
А я здесь в полном одиночестве, если не считать моего сынишку, который очень хорош, но еще маловат. Его заветная мечта – стать шофером и «рулить целый день». У него уже есть проект собственной машины, которая «вся легковая, а сзади кузов», т.е. сочетает в себе все прелести грузовика и легковой.
Мне очень бы хотелось, Павел Григорьевич, чтобы Вы повидали мою Ксанушу. Это, очевидно, легче всего будет сделать на майских праздниках.
У нас очень тяжелая весна: была двадцатиградусная жара, пыль, духота, потом дожди, а сегодня с утра снег, который плотно закрыл молодую, зеленую траву и окутал деревья с налитыми уже почками. Все это сопровождается непрерывной сменой давления, что очень скверно действует на общее состояние.
Не знаю, как и благодарить Вас за Ваше обещание писать мне о делах и днях на Беговой. Скажите, Вы ко всем так добры?

Будьте благополучны во всем и всегда, дорогой Павел Григорьевич.

Ваша ЕкПетровых
[Личный фонд Марии Петровых. Опись 54]

4.
Письмо В.К. Звягинцевой к М.С. Петровых из Коктебеля в Москву
<8 июля 1956 года>

Дорогая сестричка, джан, здесь хорошо, хоть и обилие всякого народа.
По вечерам у моря или перед закатом у Юнговой могилы валяюсь на камнях и реву от тоски по Саше, от всяких мыслей, мыслей о прошлом… Но на солнце и в воде, и в дроковой душистой аллее – блаженно и бездумно.
С Макашиной о тебе говорили хорошо, не свожу глаз с одной девочки… Машеньки… Ходила с ней и ее мамой и сестрой в Лягушачью бухту. Иногда сижу с ними и ловлю в ее косо поставленных синих глазах, и в улыбке, и в жадных и властных губах – сходство с дорогими чертами. Улыбка похожа…. Но она некрасива пока.
Ее мама, конечно, спрашивала о тебе и Павле. Я отрицала, сказала, что я всегда с вами и вижу только дружбу, и что ты вообще не склонна… Так же я перед всеми молчу, когда народ удивляется, какие разные девочки у Маргариты…
Я прошу продлить путевку до 1-го, чтоб уехать 2-го и приехать 4-го. Где-то будешь ты, лань?
Целую.
Вера

Прим. В письме проставлено только число и месяц написания без указания года. Датируется по содержанию письма: во втором абзаце речь, вероятно, идет о А.А. Фадееве, который покончил с собой в мае 1956 года.


ИСТОЧНИКИ

Российский государственный архив литературы и искусства

1. Ф. 613. Оп. 7. Д. 201. М. Петровых. Стихи. Машинопись.
2. Ф. 619. Оп. 1. Ед. хр. 3090. Петровых, Мария. Стихотворения. Авториз. машинопись.
3. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 860. Переписка с членами ССП по творческим и организационным вопросам по алфавиту на буквы «М – П».
4. Ф. 634. Оп. 3. Ед. хр. 37. Стенограмма собрания о проблемах советской поэзии. 1949 г.
5. Ф. 1628. Оп. 2. Ед. хр. 1045. Письма А.А. Фадееву.
6. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 2616. П.Г. Антокольский. Воспоминания о А.А. Фадееве. 1960-е гг. Машин. с авт. прав.
7. Ф. 2867. Оп. 1. Ед. хр. 25. М.С. Петровых. «Стихи». Автограф, машинопись с правкой автора. Коллекция В.Д. Авдеева.
8. Ф. 3114. Оп. 1. Ед. хр. 624.  П.Г. Антокольский. «Художественные переводы литератур народов СССР». Доклад на Втором всесоюзном съезде писателей. 1 вариант. Октябрь 1954 г.

Личный фонд Марии Петровых

9. Оп. 11. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с М.Г. Саловой по вопросу написания воспоминаний о М.С. Петровых.
10. Оп. 14. Переписка М.С. Петровых с В.К. Звягинцевой. 1946 – 1962 гг.
11. Оп. 15. Переписка М.С. Петровых с А.А. Фадеевым и письма с упоминаниями о нем. 1942 – 1957 гг.
12. Оп. 15. 1. Дневник «Фадеевского цикла». 1956 – 1957 гг.
13. Оп. 16. Переписка В.Д. Головачева с М.С. Петровых и Е.С. Петровых-Чердынцевой. 1926 – 1942 гг.
14. Оп. 16.3. В.Д. Головачев: родные, друзья, сокамерники.
15. Оп. 19. Переписка М.С. Петровых с Л. Мкртчяном. 1965 – 1979 гг.
16. Оп. 19.2. Переписка М.С. Петровых с Н. Зарьяном. 1944 – 1962 гг.
17. Оп. 19.3. Переписка М.С. Петровых с армянскими литераторами. 1944 – 1970-е гг.
18. Оп. 21. Переписка М.С. Петровых первой половины 1940-х годов, включая чистопольский период.
19. Оп. 21.1. Переписка М.С. Петровых первой половины 1940-х годов с упоминаниями о В.Д. Головачеве.
20. Оп. 21.2. Чистополь. События и их отголоски.
21. Оп. 33. Переписка М.С. Петровых с Е.С. Петровых-Чердынцевой. Части I и II. 1920 – 1940-е гг.
22. Оп. 34. Переписка М.С. Петровых с Е.С. Петровых-Чердынцевой. Части III, IV и V. 1950-е гг.
23. Оп. 37. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с Ф.А. Петровых. Ч. II. 1944 – 1946 гг.
24. Оп. 38. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с Ф.А. Петровых. Ч. III. 1947 – 1952 гг.
25. Оп. 48. Переписка А.В. Головачевой с М.С. Петровых и другими родственниками.
26. Оп. 53. Дневники и записные книжки М.С. Петровых. 1947 – 1970-е гг.
27. Оп. 53. Д. 23. «Бакинский дневник» М.С. Петровых. 1947 – 1948 гг.
28. Оп. 54. Письма П.Г. Антокольского и переписка М.С. Петровых с упоминаниями о нем.
29. Оп. 62. Стихи М.С. Петровых 1960 – 1970 гг. Автографы, машин с авт. прав.
30. Оп. 63. Собственноручный самиздат М.С. Петровых. Машинопись с авт. прав.
31. Оп. 64. Стихи М.С. Петровых 1920 – 1970 годов, не вошедшие в сборники.
32. Оп. 66. «Черта горизонта». Переписка составителей сборника с издательством и авторами воспоминаний о М.С. Петровых. 1984 – 1986 гг.

ЛИТЕРАТУРА

33. Антокольский, П.Г. Стихотворения и поэмы. – М.: «Советский писатель», 1982. –  784 с.
34. Антокольский, П.Г. «Баллада о чудном мгновении». В кн.: Строфы века. Антология русской поэзии XX века. – М.: «Полифакт. Итоги века», 1999. с. 298 – 299.
35. Антокольский, П.Г. Дневник (1964 – 1968) / Сост., предисл. и коммент. А.И. Тоом. СПб.: Пушкинский фонд, 2002.
36. Антокольский, П.Г. Поэты и время. – М.: «Советский писатель», 1957. –  377 с.
37. Антокольский, П.Г. Далеко это было где-то… – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2010. – 464 с.
38. Антокольский, П.Г. Путевой журнал писателя. – М.: «Советский писатель», 1976. –  784 с.
39. Багиров оглы Р. Гуссейн. Баку в поэзии Павла Антокольского. – М.: Вестник МГУКИ № 2 (46) март-апрель 2012.
40. Баранская, Н.В. Странствие бездомных. – М.: АСТ: Астрель, 2011. – 637 с.
41. Головкина, А.И. Виталий Головачев и Мария Петровых в письмах военных лет 1941 – 1943: к 115-летию со дня рождения М.С. Петровых (1908 – 1979) / сост. А. Головкина. – М.: Издательство РСП, 2024. – 40 с.
42. Головкина, А. И. Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль. Девять художественно-документальных очерков. – М.: Издательство РСП, 2024. – 158 с. ил.
43. Дейч, Е.К. Душа, открытая людям. О Вере Звягинцевой: Воспоминания, статьи, очерки / сост. Е. Дейч. – Ер.: Совет. грох, 1981. – 284 с., 10 фото.
44. Звягинцева, В.К. Избранные стихи. – М.: «Художественная литература», 1968. – 272 с.
45. Каверин, В.А. Счастье таланта. Воспоминания и встречи, портреты и размышления. – М.: «Современник», 1989. c. 236 – 252.
46. Кастарнова, А.С. Мария Петровых: проблемы научной биографии: диссертация кандидата филологических наук: 10.01.01 / Кастарнова Анна Сергеевна; [Место защиты: Рос. гос. гуманитар. ун-т (РГГУ)]. – Москва, 2009. – 209 с.
47. Ландман, М.Х. Экспресс времен: Стихи. Воспоминания. Друзья – о Михаиле Ландмане / Михаил Ландман; редактор-составитель Мая Халтурина. – М.: «Волшебный фонарь», 2024. – 336 с., ил.
48. Левин, Л.И. Четыре жизни. Хроника трудов и дней Павла Антокольского. – М.: «Советский писатель», 1978 – 352 с.
49. Левин, Л.И. Воспоминания о Павле Антокольском: Сборник / Сост. Л.И. Левин и др. – М.: «Советский писатель», 1987 – 527 с.
50. Липкин, С.И. Квадрига. – М.: Издательство «Аграф», Издательство «Книжный сад», 1997. – 640 с.
51. Масс, А.В. Писательские дачи. Рисунки по памяти. – М.: «Аграф», 2012. – 448 с.
52. Мкртчян, Л.М. Так назначено судьбой. Заметки и воспоминания о Марии Петровых.
Письма Марии Петровых. – Ер.: изд-во РАУ, 2000 г. –  192 стр. 16 ил.
53. Нагибин, Ю.М. Дневник. – М.: Издательство «Книжный сад», І996. – 741 с.
54. Озеров, Л.А. Воспоминания о П. Антокольском и Л. Первомайском. – М.: Вопросы литературы, 1985/2.
55. Пантелеев, Л. – Чуковская, Л. Переписка (1929 – 1987). Предисл. П. Крючкова. – М.: «Новое литературное обозрение», 2011. – 656 с.: ил.
56. Петровых, Е.С. Мои воспоминания // Моя родина – Норский посад: сборник / ред. и подгот. текстов А.М. Рутмана, Л.Е. Новожиловой; коммент. Г.В. Красильникова, А.М. Рутмана. – Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2005. С. 7 – 216.
57. Петровых, М. Назначь мне свиданье // День поэзии: сборник / ред. В. Фирсова. – М.: Издательство «Московский рабочий», 1956. c. 70.
58. Петровых, М.С. Дальнее дерево. Предисловие Л. Мкртчяна. – Ереван: Издательство «Айастан», 1968. – 206 с.
59. Петровых, М.С. Черта горизонта: Стихи и переводы. Воспоминания о Марии Петровых / Сост. Н. Глен, А. Головачева, Е. Дейч, Л. Мкртчян. – Ер.: «Советакан грох», 1986. – 408 с., 11 илл.
60. Петровых, М.С. Избранное: Стихотворения. Переводы. Из письменного стола/Сост., подгот. текста А. Головачевой, Н. Глен; Вступ. ст. А. Гелескула. – М.: Худож. лит., 1991. – 383 с.
61. Петровых, М.С. Прикосновенье ветра: Стихи. Письма. Переводы/Сост., подгот. текста А.В. Головачевой, Н.Н. Глен. Вступит. ст. А.М. Гелескула. – М.: Русская книга, 2000. –  384 с.
62. Петровых, М. С. Из тайной глуши / Мария Петровых [сост. А. И. Головкина]. – М.: Издательство РСП, 2025. – 78 с.
63. Ревич, А.М. Записки поэта // Дружба народов, 2006. №6. С. 190 – 191
64. Рубинчик, О.Е., Головкина, А.И. «Ваша осинка трепещет под моим окном…» Переписка А. А. Ахматовой и М. С. Петровых. – М.: «Русская литература», № 1, 2022.
65. Самойлов, Д.С. Мемуары. Переписка. Эссе / Д.С. Самойлов — «WebKniga», 2020 –  (Диалог (Время)).
66. Скибинская, О.Н. Мария Петровых: ярославские проекции / науч. ред. М.Г. Пономарева. – Ярославль: ООО «Академия 76», 2020. – 652 с. + 12 с. ил.
67. Тарковская, М.А. Осколки зеркала / Марина Тарковская. – 2-е изд., доп. – М.: Вагриус, 2006. – 416 с.
68. Фадеев. Воспоминания современников. Сборник. Сост. К. Платонова. – М.: «Советский писатель», 1965. – 560 с.
69. Фадеев, А.А. Письма. – М.: «Советский писатель», 1967. – 848 с.
70. Хелемский, Я.А. Неуступчивая муза. – М.: Вопросы литературы, 2002/3. C. 192 – 213.