Для Лены. Мой брат Сергей погиб на войне

Получил приглашение: В следующую пятницу, 30-го января, будет 40 дней, как ушёл Сергей.
Соберёмся вспомнить.

Сергею было 75. Он к войнам никакого отношения не имел. Хотя в армии, в стройбате, он послужил. Могло бы такого вовсе и не случиться — в ту пору он только что окончил Филологический факультет МГУ. Большинство подобных выпускников такая участь миновала. Но гебуха отплатила. По мелкому.

Он учился на отделении структурной лингвистики. Такая хитрая специальность встречается разве что в романах Стругатских. Я и по сей день не знаю, что это, в точности, такое. Закончив тот факультет, Сергей вышел со знанием шести языков, которыми он неплохо пользовался. Ну старославянским, греческим и латынью может и не пользовался, это уж я загнул, но по-английски, по-немецки и по-франзуски изъяснялся он вполне прилично, а на двух из них даже и книжки свободно читал. Не знаю, может и по-немецки читал, этого я не припомню.
Так вот про историю с гебухой, от которой я, было, уплыл. Специальность эта была под пристальным взором комитетчиков, которые не сводили глаз со всякого способного студента. Под самый диплом Сергея вызвали куда надо, и сделали ему предложение, от которого не было принято отказываться. Поехать работать переводчиком-шифровальщиком в одну из советских африканских миссий. Сергей был вовсе не дурак. Хоть Аквариум, Суворова, он в то время и не читал, но враз понял, что с подобной работой ни Африки, ни какой другой заграницы ему ввек не видать. Сидеть ему, перегруженному государственными секретами, в четырех стенах и белый Божий свет видеть только в окошке. Хоть в Африке, хоть где, и стены и свет в окошке будут одинаково скучными.
То же почувствовала и наша мама, и вот ее-то визит в Комитет, остановил всю эту затею. Она прямо посмотрела в глаза офицеров, задающей ей незначительные «разогревающие» вопросы о происхождении семьи и ее сыне, и твердо заявила: «Я лучше вас понимаю, что стране нужны такие специалисты. Я — коммунист. Пропагандист с долгим стажем, член Союза Журналистов СССР, ветеран Великой Отечественной Войны. Говорите напрямую, что вы хотите знать, не ходите вокруг да около.» Спустя пять минут допрос вела уж моя мама, и офицеры те уж и не знали, как от такой напористой тетки отделаться. Словом, строго засекреченный работник с такой мамашей им вовсе не подходил. Скрепя сердце они приняли как excuse (извинение) справку о том, что здоровье жены кандидата на такую должность, не допускает пребывание в жарком климате, и отстали от брата моего Сергея.

При распределении всем выпускникам его отделения объяснили, что рабочих мест для их специальности Структурная Лингвистика в стране пока еще не создано, все это — дело будущего, и предложили искать занятость самим. Девушки пошли в учителя литературы, парни, их было совсем немного, не помню уж куда. Сергей получил повестку о призыве в армию. В стройбат. Офицером. Как выпускник военной кафедры он обладал чином младшего лейтенанта, служил он по месту жительства, в Москве, ночевал дома, но носил военную форму, что немало удивляла и смешила меня — семнадцатилетнего охламона.

Раз, помню, пили мы всей семьей чай. Было весело, по-домашнему уютно. За окном — зимний вечер, огоньки едва просвечивают морозную тьму. Сергей собрался уж уходить, ему нужно было в свои казармы. Он решил позвонить на свою «работу» и вдруг наша квартирка наполнилась громким и жестким командным голосом, которого от нашего Сергея - книжного червя - никто не ожидал. «Кой чёрт «Алё»! Вы где находитесь? Отвечать по уставу! Кто у аппарата?» Это было так неожиданно и даже смешно, что осталось в семейной памяти на всю жизнь. Незадачливый солдатик на том конце провода, полагаю, даже присел в ожидании гауптвахты.

По молодости я никогда не был особенно близок со своим старшим братом. Со мной он был жесток, требователен; он вовсе не одобрял мягкого отношения родителей ко мне, позднему ребенку. Много позже он метко заключил, что он вырос в семье бедного студента, а я — в семье хорошо оплачиваемого почти профессора медицины. Отец наш так и не получил степени доктора наук. Его диссертация была принята строгим ВАКом (Высшая Аттестационная Комиссия) но защита его, благодаря серии интриг в институте где он работал, была провалена. Подробностей я не знаю. Отцу откровенно завидовали, и было чему: в шестьдесят пятом, когда все в стране было наглухо закрыто, его послали в командировку, во Францию, где он провел четыре месяца. Те семейные времена я описал в своей повести «В Москве под Небесами», повторяться уж не хочу. Читайте, если охота. Найдете в списке моих произведений.

Жили мы тогда в простом деревянном доме, построенном еще моей прабабушкой на окраине Москвы, в Чухлинке. Отец вставал в четыре утра, чтобы затопить печь, перед тем как отправиться на работу. Когда он отбыл в заграничную командировку, эту обязанность взял на себя пятнадцатилетний Сергей. С юных лет он выбрал книги и строгий быт, и всякая заграничная мишура, привезенная из-за кордона отцом, эмоций в нем не вызвала. Я же, напротив, был поражен рассказами отца о далекой Франции и не мог оторваться от стереоскопа с видами свободной, вовсе не советской жизни. Я в те свои детские годы так полюбил Париж, что не пропускал потом ни одного французского фильма, где все вглядывался в улицы и в лица людей так уже знакомых мне из картинок того «волшебного» стереоскопа. После приезда отца в доме появился холодильник Ока, магнитофон Грюндиг, маленький транзисторный приемник Сони, и куча всяких случайных мелочей, напрочь меня «испортивших». Я больше не принадлежал Стране Советов, в меня вселилось желание уехать в тот удивительный мир, в котором побывал отец. С годами это желание только росло.

В Париж я никогда так и не попал, хоть, будучи гражданином США, мог бы это сделать в любой момент. Того Парижа шестидесятых, который я так любил, уже нет, а нынешний Париж я видеть не хочу.

Это так, отступление от темы. Сергей был немало раздражен моим «преклонением перед Западом». Мною он, вообще, был много недоволен. Моя мечтательность, поверхностность, невнимательность и детская лень исправлялась его тумаками и затрещинами. Не было дня, чтобы я не получил он него «леща» за то или за это.

Уткнувшись в книжку, он одним глазом пробегал мою домашнюю работу, по русскому языку, и заявлял безжалостно: «Одиннадцать ошибок». Ошибки в упражнении мне надо было искать самому, и я, обливаясь слезами, искал их в этих проклятых десяти строчках, накарябанных моею детской рукой в тетрадке в голубоватую линеечку. Старшего брата было не уговорить. Не закончив домашней работы нечего было и думать об улице, где так быстро угасал зимний день. И я все сидел, искал эти свои ошибки, пока их не оставалось всего одна или две. Тогда Сергей снисходил до жалости и показывел мне оставшиеся огрехи. Провожаемый напутственным тумаком, я, наконец-то, отправлялся на улицу, где уже заканчивалась игра в снежки.

Сохранилось его фото, где он, в школьной форме, готов отправиться в третий, или четвертый, что ли, класс. Форма военная — фуражка, гимнастерка, ремень. Я такой уже не застал. Отец с горечью говорил, что прежде из детей все норовили сделать солдат, сейчас — чиновников. Именно такую школьную форму носил уже я — чиновничий пиджачок. И как я досадовал, что военного обличия мне уже не досталось!

Но это лишь по зеленой десткости. Чем дальше, тем больше, я мечтал уехать из этой холодной страны населенной злыми хулиганами, требовательными взрослыми, и колючими девчонками, что, вот дурочки-то, не очень хотят ни обниматься, ни целоваться, ни чего еще. Музыка западных волосатиков, джинсы и тому подобная дребедень так и разъедали мне душу, пока всем этим я не объелся годы спустя.

Сергей был совсем иным. Всегда я видел его только с книгой. С книгой он сидел, лежал, ел и даже спал в обнимку. В семье ходили рассказы о том, как он угодил кулаком в чашку горячего чая, когда садился с книгой за стол и не взглянул, куда обопрется его рука, как потянувшись при чтении за столом он случайно прилепил бутерброд к свисающему над столом абажуру, и потом долго искал его, о...

Его отличало одно — ему всегда всего хватало, и он никогда ничего у родителей не просил. Хотя нет. Один раз было. Уже будучи студентом университета, он попросил родителей помочь ему купить теплый свитер, что продавал один из студентов. Просьбу эту тут же (с тихой радостью) удовлетворили. Свитер оказался желтым, мохнатым, и, на мой взгляд, вовсе Сергею не шел. Но мое мнение, как и мнение мне подобных, было ему до лампочки.

Сергей был строг, практичен и смотрел на жизнь довольно хмуро, видя в ней массу непорядков. Таким он был до самой смерти своей первой жены, с которой он растил двух прекрасных детей, и которая трагически ушла преждевременно. Казалось бы они прекрасно подходили друг ко другу, были равными во вкусах и предпочтениях, в доме их не было ничего лишнего, кровать стояла укрытая чуть не солдатским одеялом. Все свободное место отдавалось лишь книжным полкам. Хотя нет, раз этот безрадостный быт был нарушен ярким пятнышком. Сергей неожиданно позвонил мне и попросил поехать в книжный на улице Горького, где продавалась репродукция с картины кого-то из импрессионистов. Не самый популярный вовсе шедевр с какой-то расслабухой — завтраком на природе, что ли?.. Я сейчас точно и не помню. Конечно ж, просьбу эту я незамедлительно исполнил.

Он, в отличие от меня, всегда был с деньгами. Они у него копились просто от того, что не находили применения. У него можно было занять на «стенку» без которой тогда не обходилась ни одна квартира. Самому ему, ни жене его Марии, такой ерунды просто не надилось. Не было у него никогда и машины - зачем? Автобусы и электрички есть. Мария, жена его, была из семьи таких же строгих родителей. В той семье  родителей называли на «вы», что казалось совсем уж диким в советские времена. Папа там был заслуженный ветеран войны-инвалид, у него был Запорожец с ручным управлением. Мама там была профессором-преподавателем, кажется, тоже в МГУ. И они не раз спорили с Сергеем о Бухарине и о всяких перипетиях в истории Страны Советов. Теща в Сергее души не чаяла, и говорила, что если бы можно было оценивать воспитание детей, то она бы поставила нашей с Сергеем маме, твердую пятерку: он был домовит, всегда держал все в чистоте и порядке, вежлив и внимателен.

Для меня брат Сергей всегда был чуточку «не от мира сего». Я так и не сдружился с ним по молодости, лишь только потом, многие годы спустя, мы нашли с ним какой-то общий язык. Он с удовольствием читал мои тексты, что публиковались на портале Ахилла.ру, и удивлял меня своим блогом о европейских городах. Европу он изъездил всю. Посещая всякий город, выискивал любопытные факты из его истории, о том и писал. Слог его был вовсе не плох, чтение то было интереснейшее, но... крайне непопулярное. О том, чем тут кормят и как тут пляшут, Сергей не писал вовсе. Он делился историческими подробностями, сформировавшими жизненный уклад и архитектуру какого-нибудь Дрездена или Вероны, и читалось все это довольно узким кругом. Он написал интереснейшую работу о создании Кириллицы, но слишком заумную даже для Ахилла.ру. Там на нее благосклонно посмотрели, но почли ее слишком уж академичной.

Да, Сергей очень изменился, помягчел, подобрел, когда женился во второй раз. Это был уже не требовательный стоик, но доброжелательный, общительный человек, внимательный слушатель. Скептическая гримаса исчезла с его лица, он с удовольствием включился в новую жизнь девяностых, даже на митингах, на Манежной Площади, громко что-то скандировал вместе со всеми. Открытость мира, не виданная в прежние, советские, времена, увлекла его. Еще больше пополнилась и его библиотека. Он все так же много читал, и все прекрасно помнил. Раз очень метко поправил мою ошибку в цитировании Макса Вэббера. Я не поверил, полез проверять, и, точно, Сергей помнил ту сентенцию слово в слово.

На мои уговоры перебраться с семьей в Америку он реагировал так вяло, что я той бумажной волокиты даже и не начал. Сергей верил в то, что все с его страной Россией будет хорошо. Когда я ужасался тому, что при взрыве в метро в Москве погибло 22 человека, он отвечал, что вообще-то для такого большого города, это не так уж много. Слышал бы то Достоевский! Все дурное Сергей предпочитал видеть как неизбежное преходящее. Оказалось, что по своей, внутренней, сути он всегда был не трагиком, как то всем нам казалось, а убежденным оптимистом. Та самая Библиотека Современной Фантастики — набор книжек, на которых мы все выросли, заложила в нем, как и во многих, твердую веру в хорошее технологичное будущее, что, казалось, так просто построить, если...

Сын его недавно написал в семейном чате: «Недавно общались с папой на тему книг, которые всегда поднимают настроение, и он рассказал о своей главной книге:

Главная моя книга "Тристрам Шенди". Но не уверен, что тебе понравится. Хотя первая фраза там не хуже, чем в "Анне Карениной".

Я даже успел начать читать, и мы в последнюю встречу похихикали над первыми главами.

Книга называется "Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена", 1784 год.

Она и правда очень смешная.»

Эх, Сергей, что же ты мне о том не говорил? Я тут же заказал поиск на И-бэй, и нашел отличное издание чуть не девятнадцатого века, тут же прибрел его и — правда, зачитался. Сразу стало понятно, откуда такой английский язык у героев знаменитого сериала Аббатство Дантон. Это же та литература, на которой воспитывалась английская аристократия. Тот самый взвешенный, отобранный язык, благородный и до предела музыкально-точный. Вот бы мы с тобой о том поговорили!

Как хотелось бы поговорить с моим братом и о балете Коппелия, что я случайно увидел в Ютубе и не смог уж он него оторваться. Я все удивлялся, кто это создал такой шедевр? Какая-такая страна позволила себе не только вбухать столько денег в костюмы танцоров, но и в оформление сцены? Какой-такой художник так точно подобрал композиции и цвета, какие-таки фабрики нашили все эти одежки? Неужто американцы опять так расстарались? Оказалось — это балет нашего Большого Театра, где «в области балета мы впереди планеты всей».

Я это к тому, что не зря брат мой Сергей, верил в страну где он родился и прожил, так и не соблазнившись Европой, которую он изъездил вдоль и поперек, города которой воспел в своих многочисленных эссе.

Вчера в YouTube я набрёл на большое интервью с Илоном Маском. Он говорил о будущем — о вынесении дата-центров искусственного интеллекта на орбиту, где солнечная энергия будет питать вычислительные мощности, а космический холод — бесплатно охлаждать системы. Он говорил о времени, в котором роботы будут лучше обслуживать людей в медицине, образовании, производстве; о мире, где технологии наконец-то освободят человека от грубой и бессмысленной работы.
Илон говорил именно о том будущем, в которое так верил мой брат Сергей. Не в утопию, не в рай на земле — а в разумное, постепенно улучшающееся устройство мира, где знание, порядок и труд имеют смысл, где жестокость и глупость — лишь временные сбои, а не торжествующая норма. До этого будущего Сергей чуть-чуть не дожил.

Он пережил распад страны, крушение идеалов, бедность девяностых, шумную и неровную свободу, и всё продолжал, хотел верить, что эра дураков — временное недоразумение. Что знания, культура, язык, память — сильнее хаоса.
Сбой в системе ценностей, откат, крах ожиданий — всё это он воспринимал как тяжёлую, но преходящую фазу.

Однако глупейший военный конфликт, так предсказуемо увязший в бессмысленном клинче,  оказался для Сергея тем пределом, за которым вера в разумное не восстанавливается, будущее снова недостижимо отдаляется. Праздника шпаны, триумфа жлобства, торжества грубой силы над смыслом мой брат, истинный русский интеллигент, пережить не смог. На это просто не хватило сил. Он погиб на этой бессмысленной войне.

Светлая тебе память, Серёга.
Царство тебе Небесное.
Господь милостив — у Него мёртвых нет