Белый шиповник. Первая встреча

Ваня

   Сны в родительском доме пахнут по-разному: сушёной мятой, парным молоком, мамиными пирогами. Но просыпаюсь я всегда от свиста соседского парнишки Васьки.
Открываю окно — отряд из местных мальчишек уже построен. Васька, вытянувшись в струнку, докладывает по;уставному:
— Отряд для утренней пробежки построен!
Каждое моё утро здесь начинается с пробежки — в отпуске форму терять нельзя. Сначала Васька просто смотрел, как я разминаюсь, потом побежал со мной до пруда.
По пути мальчишка не умолкал:
— А правда, что в Можайке учат управлять ракетами?
— Ты сам хоть раз видел, как ракета стартует?
— А звёзды там, на орбите, они какие?
Рассказываю про учёбу, про расчёты траекторий, про мечты о полётах к Марсу. Васька слушает, широко раскрыв глаза, а потом вдруг спрашивает:
— А я смогу стать космонавтом?
В такие моменты вспоминаю себя в его возрасте — когда фантазия была главным двигателем, а старый сарай превращался в космодром. Говорю ему:
— Конечно, если мечту свою ухватишь поперёк хребта и не выпустишь. Она, как кобылица необъезженная, поначалу будет пытаться скинуть тебя.
Васька задумывается так глубоко, что с него можно Роденовского мыслителя писать… А потом решительно кивает:
— Я ухвачу! А ты мне поможешь? Научишь, как надо?
Я улыбаюсь, хлопаю его по плечу:
— Конечно, помогу. Для начала — держи темп. Не отставай!
Срываемся с места. Утренний воздух свежий, чуть влажный от росы — бодрит, наполняет силой. Васька пыхтит рядом, стискивает зубы, борется с усталостью. В глазах — ни тени сомнения.
По пути снова сыплет вопросами:
— Сколько надо тренироваться, чтобы в космос полететь?
— Какие упражнения самые важные?
— Если я буду бегать каждый день, это поможет?
Отвечаю, подбирая слова попроще:
— Тренироваться надо долго, Вась. И не только тело — голову тоже. Математика, физика, выносливость… Всё вместе. Но если решил — не отступай. Каждый день делай шаг к мечте.
Он кивает, сосредоточенно глядя вперёд. К пруду подходим в ровном темпе. 
   На следующий день к нам присоединяется Васькин друг — щуплый парнишка, но выносливый: дыхалка с запасом. На подъёме выдыхаемся, а он бежит вперёд, потом возвращается, успокаивает:
— Немного осталось!
Через пару дней приходят ещё трое ребят. А уже через неделю односельчане, завидев нашу разношёрстную компанию, перешёптываются с улыбкой:
— Космонавты опять тренировку затеяли!
Мы и правда выглядим как отряд будущих покорителей космоса. Пятеро мальчишек в спортивных штанах и футболках, выстроившихся в линию у старого клёна со мной во главе — чем не экипаж?
Васька, почувствовав себя чуть ли не командиром, раздаёт указания:
— Так, все на исходную! Сегодня бежим до пруда и обратно. Кто отстанет — тот инопланетянин, которого мы не возьмём на корабль!
Мальчишки смеются, но стараются изо всех сил.
К концу недели наша «космическая программа» приобретает регламент: перед пробежкой — разминка «как на Байконуре», после — обсуждение «полётных заданий» у пруда. Местные старушки, сидя на лавочках, качают головами:
— Вот ведь, Ваня-то наших сорванцов в порядок привёл. Гляди, уже и не шляются без дела, как раньше.
А я лишь улыбаюсь. Ведь это они, эти мальчишки, приводили в порядок мои мысли. В их искреннем интересе, в их неуёмной энергии я находил то, чего так не хватало в суете рабочих будней — веру в то, что мечты действительно могут взлететь.
    Сижу во дворе у бани, окружённый ребятами. Они с горящими глазами слушают мои рассказы, перебивают вопросами, двор наполняется звонким смехом и оживлёнными возгласами.
Вдруг у ворот раздаётся треск мотоцикла. Ребят словно ветром сдувает — они мчатся к выходу и сталкиваются с Сашкой. Друг детства, неизменный участник всех шалостей, широко улыбаясь, входит во двор:
— Ну, космонавт, — хлопает меня по плечу, — опять рекрутируешь новобранцев?
Я смеюсь:
— Сам посмотри. Теперь у меня целая команда.
Сашка окидывает взглядом пацанов:
— Экипаж что надо! Только корабля пока не хватает.
— Зато фантазии хватает на десять кораблей, — парирую я.
Сашка командует:
— Всем вольно! Разойтись для приёма пищи!
Мальчишки весело разбегаются по домам. Дворовая суета мгновенно тает, оставляя нас вдвоём.
Сашка смотрит на меня. В его глазах — та самая смесь беспечности и серьёзности, что всегда делала его непредсказуемым и надёжным одновременно.
— Два дня осталось, — произносит он негромко. — Потом уедешь. Давай сегодня прокатимся, как раньше, по клубам. Заскучал я. Хочу развеять тоску по просёлочным километрам. 
Я не раздумываю — надеваю шлем, сажусь на мотоцикл позади него. Мотор рычит, как живое существо, готовое сорваться в ночь. Сашка бросает через плечо:
— Держись крепче!
И лето пахнет бензином, пылью и придорожной травой.

  
Таня

    Утро началось с пения петуха под окном. Я потянулась, улыбнулась и тут же подскочила - так все каникулы просплю. Хотелось пораньше переделать все дела по хозяйству и бежать к подругам.
    В доме бабушки и дедушки всё осталось прежним: старые часы с кукушкой, скатерть в цветочек, запах хлеба и меда. Но я-то изменилась! Подпрыгнула, и едва не стукнулась макушкой о потолок.
— Ты уже проснулась? — бабушка выглянула из кухни. — Иди завтракать, оладушки стынут.
За столом  я вертелась, как юла, позади школьное расписание, уроки по звонку и экзамены.
Впереди же раскинулась бескрайняя палитра свободных дней: можно было спать допоздна, гулять до вечера и ни о чём не беспокоиться.
Я взяла оладушек, щедро полила его мёдом и откусила кусочек. Тёплый, с лёгкой хрустящей корочкой, он таял во рту, наполняя утро особенным, почти сказочным вкусом. Бабушка смотрела на меня с улыбкой, помешивая чай в старой фарфоровой чашке.
— Ну что, планы на день уже есть? — спросила она, присаживаясь напротив.
Я кивнула, едва успев прожевать:
— Конечно! Сначала помогу тебе с делами, а потом побегу к подругам. Мы давно не виделись, столько всего надо обсудить!
Бабушка ласково покачала головой:
— Вот ты у нас и выросла. Уже не та малышка, что выступала перед гостями с концертной программой.
Я рассмеялась, вспомнив те времена. Да, я действительно изменилась. Но здесь, в бабушкином доме, среди привычных вещей и родных запахов, я снова чувствовала себя той самой девочкой — беззаботной, счастливой и бесконечно любимой.
Зашел дедушка и тоже присел за стол.
— А вот и я, — добродушно сказал он, устраиваясь на своём привычном месте. — Смотрю, все в сборе. Оладушки? То;то я запах издалека учуял!
Бабушка тут же подвинула ему тарелку, налила чаю.
— Мама твоя написала в письме, что на одни пятёрки учишься. Молодец, — одобрительно произнёс дедушка. — Мы с бабушкой гордимся тобой.
Я слегка смутилась, помешивая ложечкой чай.
— Спасибо, дедушка. Стараюсь. Хотя иногда бывает непросто — программа в этом году сложная.
Бабушка ласково улыбнулась, подливая мне ещё чаю:
— Зато видишь, как труды окупаются. Пятёрки — это серьёзно. Значит, и в будущем всё получится.
Дедушка кивнул, задумчиво поглаживая подбородок:
— Главное, не только в учёбе стараться, но и про жизнь не забывать. Про друзей, про семью, про простые радости. Вот ты, к примеру, когда в последний раз просто так на траве лежала, облака рассматривала?
Я рассмеялась:
— Да уж давно, наверное. Всё то уроки, то музыкалка…
— Вот-вот, — подхватила бабушка.
— А здесь у нас время для всего найдётся. Но учиться тебе надо, сейчас уже думай, в какой институт поступать, — произнёс дедушка, внимательно глядя на меня.
Я на мгновение задумалась, помешивая чай ложкой.
— Еще два года есть на раздумье, но, наверное, хочу на филологический, — наконец ответила я. — Люблю литературу… Мечтаю преподавать, наверное. Или в издательстве работать.
Бабушка приподняла брови с одобрительным удивлением:
— О, вот это серьёзно! Всегда замечала, что ты к книгам тянешься. С детства зачитывалась допоздна.
— Да, — подхватил дедушка. — Помню, как ты в двенадцать лет «Войну и мир» одолела. Мы с бабушкой тогда только диву давались.
Я улыбнулась, вспоминая те вечера с книгой под тёплым абажуром.
— Мне нравится погружаться в другие миры через слова.
Дедушка задумчиво кивнул, поправляя очки:
— Хорошее дело. Только помни: чтобы учить других, нужно постоянно учиться самому. Это путь длиною в жизнь.
Дедушка допил чай, встал из-за стола.
— Ну что ж, будущая учительница литературы. Сегодня дядя Слава траву косил, привез целую копну, поможешь раскидать ее позади огорода для просушки?
Я с энтузиазмом кивнула:
— Конечно, помогу!
— Только волосы убери! Работать-то как с такими! — оглядывая мою пышную гриву, сказала бабушка.
Бросив быстрый взгляд в зеркало, я подтянула волосы в небрежный хвост и сменила домашнее платье на прошлогодний сарафан с потрепанной лямкой. Когда вышла во двор, дедушка уже доставал вилы.
— Ну, приступим, — подмигнул он. — Работа нехитрая, но важная. Трава должна просохнуть равномерно, иначе потом в стоге запреет.
Мы взялись за вилы. Дедушка показывал, как правильно подхватывать охапки, чтобы не надрываться, и как раскладывать их тонким слоем. Солнце уже припекало, в воздухе плыл густой запах свежескошенной травы и разогретой земли. Я то и дело вытирала ладонью пот со лба, но работа шла весело
— Вот так, молодец, — похвалил он, когда я ловко перекинула очередную порцию травы. — Сразу видно: городская, но деревенские корни не забываешь.
Я рассмеялась:
— А как их забыть? Тут каждый куст, каждая тропинка — часть меня.
И вот уже большая часть копны рассыпалась по лугу, превращаясь в изумрудные пряди, мерцающие на свету. Я откинула голову, глядя в безоблачное небо, и на мгновение замерла, впитывая эту тихую радость простого труда, тёплого ветра и дедушкиного присутствия.
— Всё, на сегодня хватит, — сказал он. — Теперь пусть сохнет. А мы с тобой чайку попьём да отдохнём.
Возвращаясь к дому, я чувствовала приятную усталость в мышцах и странное, почти детское удовлетворение: будто вернула себе что;то важное, что давно потеряла в суете школьных будней.
На крыльце нас встретила бабушка с кувшином холодного морса и свежеиспечёнными лепёшками.
— Ну как, справились? — улыбнулась она.
— Ещё как! — гордо ответил дедушка. — Наша внучка — настоящая помощница.
Я села на тёплые доски крыльца, поджала под себя ноги и взяла лепёшку. В этот момент всё было моим: запах травы, прохладный морс, бабушкины глаза, светящиеся теплом, и дедушкино одобрительное покашливание.
— Теперь можно и к подругам, — сказала бабушка, словно прочитав мои мысли. — Только косынку повяжи, а то солнце нынче жаркое.
Я вскочила, чувствуя прилив энергии. Радость рвалась наружу — я прокричала на бегу что;то невообразимое…
Ветер свистел в ушах. Подпрыгивая, я ласково касалась веток черёмухи — они чуть царапали ладони, а в воздухе стоял нежный запах цветения.
— Здравствуй, милая, я приехала!
Инну я нашла у Маринки, они сидели на лавочке в палисаднике и обсуждали: кто с кем встречается, кто во что оденется, чтобы пойти вечером в клуб,  а я неожиданно поняла, что никто не пойдёт со мной на речку, чтобы бродить босиком по её студённости и смотреть через её прозрачность, как краснеют от холода пальцы ног.
— Тань, а ты в чём пойдёшь? — вдруг спросила Маринка.
— В клуб пойдёшь сегодня? — спросила Инна.
В клуб? Конечно, пойду! Но тут же накатила тревога: в чём? Лёгкие платья не подойдут — вечером будет прохладно, да и комары не дремлют.  А тут ещё Маринка демонстрирует свои розовые бананы — последний писк моды. У меня таких нет.
Я невольно опустила взгляд на свои сандалии. В голове замелькали варианты.  Вдруг вспомнила про новую юбку! Синяя, четырёхклинная, из плотного сатина. Сама шила на уроках труда — получилось ровно, аккуратно. Белая футболка и олимпийка, подаренная дядей, довершили образ.
  Странно. Как только я решила,  что надену,  все сомнения по поводу идти в клуб или нет —  улетучились. Раз подруги идут, значит и мне это интересно.
    Перед выходом заглянула в зеркало: на меня взглянула незнакомка с горящими глазами и улыбкой до ушей. 
Когда я шла к клубу, ветер играл с моими волосами, я улыбалась своим мыслям. Лето только начинается. И кто знает, какие сюрпризы оно мне готовит?
В клубе уже гремела музыка. Из открытых окон лились звуки «Миража» — «Завтра улечу в солнечное лето…».
Я толкнула скрипучую дверь клуба — и сразу увидела их. Свет от мигающей лампочки падал на знакомые с детства лица: Люська, Люба, Надя. Те самые девчонки, что несколько лет назад сидели за партами в классе дедушки, старательно выводили буквы и шептались на задних рядах.
— Танька! — первая заметила меня Люська, всплеснув руками. — В клуб пришла? И дедушка отпустил?
Они обступили меня, тараторя наперебой, разглядывая с любопытством, будто пытались отыскать прежнюю Таню — ту, что бегала с ними по школьным коридорам.
— А помнишь, как ты у доски застряла с задачей? — рассмеялась Люба. — Дед твой тогда так строго: «Татьяна, сосредоточьтесь!»
— А я помню, как мы тайком семечки грызли на последней парте, — подхватила Надя. — Ты ещё говорила, что от семечек мозги лучше работают.
Я смеялась вместе с ними, а в груди теплело от нежности. Как же давно это было — школьные будни, запах мела, шелест тетрадей. Теперь всё иначе: у них у каждой своя жизнь, свои истории, свои парни, о которых они тут же начали рассказывать, перебивая друг друга.
— Ко мне из Большой Каменки каждый вечер Вовка приезжает, — гордо заявила Люська. — Он меня мотоцикле катает!
— А у меня Андрей, — вздохнула Надя. — Только он в город уехал, скууучно…
Они смотрели на меня с нескрываемым любопытством, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— А ты? — наконец спросила Люба. — У тебя;то кто?
Я замялась, пожала плечами:
— Да пока никого…
— Как?! — хором воскликнули подруги, а потом дружно рассмеялись. — Да ты что!
Я смущённо улыбнулась, чувствуя, как горят щёки. Хотелось сказать: «Да я и не искала особо», но вместо этого просто развела руками.
Музыка сменилась, и девчонки тут же потянули её в круг:
— Пойдём, потанцуем! А потом расскажешь, как живёшь. Мы же столько не виделись!
Я шагнула в ритм музыки, чувствуя, как растворяется неловкость. Вдруг музыка стала будто бы тише, а всех вокруг словно подхватило вихрем.
Девчонки, только что тесно сбившиеся в кружок, разом повернули головы к выходу. Люба первая метнулась к двери, Люся и Надя — за ней. Даже те, кто танцевал с парнями, устремились наружу.
Я растерянно огляделась — в клубе почти не осталось девушек.
Любопытство потянуло следом. Я вышла на крыльцо. Неподалеку стоял мотоцикл, с него слезли двое парней. Один — тот, что сидел за рулём, — тут же оказался в кольце стайки девчат: они щебетали, касались его плеча, смеялись. Он отвечал с ленивой улыбкой, неторопливо снимая шлем.
Второй парень отошёл в сторону. Он не спешил вливаться в шумное веселье, лишь слегка улыбался, наблюдая за товарищем. Потом его взгляд скользнул в мою сторону … и замер.
Улыбка сползла с его лица. Он смотрел — долго, внимательно, будто пытался что;то прочесть в моих глазах.
   У меня перехватило дыхание. Сердце заколотилось о рёбра — быстро, сбивчиво, как пойманная птица. Ноги вдруг стали ватными, а в голове — ни одной мысли, только гулкий стук собственного пульса.
Хотелось сделать шаг назад, спрятаться за чьи;то спины. Но в то же время — остаться. Продолжать смотреть в эти глаза, которые, кажется, видели ту, о которой я  сама ещё не всё знала.
Кто;то рядом засмеялся, кто;то что-то сказал, но я не разобрала слов. Всё вокруг потеряло чёткость — только он, неподвижный в этой суетящейся толпе, и его взгляд, от которого внутри разгоралось незнакомое, жаркое чувство.

Ваня

   Она выходит из клуба позже подруг. Остаётся в тени, будто боится света. Волосы вьются так густо, что кажется, их невозможно уложить. Когда она поднимает глаза, в них не смущение, а насторожённость, как у зверька, который не знает, бежать или довериться.
В груди что;то сжимается. Словно я искал именно её — не образ, не мечту, а вот эту девушку с суматошными кудрями и взглядом, в котором читается: «Только не подходи». А я не могу не подойти.
Она замечает моё внимание — и тут же ныряет обратно в дверь.
Девочки обступают Сашку, тараторят:
— Саш, ну пожалуйста, свози нас на дискотеку в свою деревню!
Он морщится, крутит брелок на пальце:
— Опять эти танцы?
Я подхожу ближе:
— Саш, прошу, ради меня. Давай сделаем девушкам праздник. Должен буду.
Он прищуривается:
— Аттракцион невиданной щедрости? Если кто приглянулся, возьмём её одну и поедем.
— Она одна не поедет. Только с подругами.
Сашка хмыкает, но кивает.
Подхожу к самой бойкой из них, шепчу условие: едем, только если с нами — она. Девушка ухмыляется, кивает и срывается с места.
Через минуту возвращается — с ней.
Она садится в люльку мотоцикла. Сверху наваливаются подруги — хохот, каблуки, запах дешёвого парфюма. Я чувствую, как мотоцикл кренится. В зеркале — только её ладонь, вцепившаяся в край сиденья.
У выезда нас тормозит пожилая женщина:
— Внучку не видели? Девчонка в синей юбке?
Девочки хором:
— Нет тут такой!
Мотоцикл трогается.
Дискотека в старом парке живёт своей ночной жизнью. Дощатая сцена, сколоченная ещё, наверное, в прошлом десятилетии, дрожит от басов мощных колонок. Разноцветные прожекторы выхватывают из темноты вихри танцующих, превращая парк в сказочное, пульсирующее пространство.
Но первое, что бросается в глаза, когда мотоцикл останавливается у ворот, — буйное белое море шиповника. Кусты, обрамлявшие сцену, цветут так густо, что казалось, будто кто;то рассыпал по веткам сотни маленьких звёзд. Сладкий, чуть терпкий аромат смешивается с запахом разогретой земли и вечерней росы.
— Ну вот мы и на месте! — Сашка глушит мотор и с облегчением потягивается. — Только смотрите, девчонки, чтобы обратно — все в том же составе!
Девчонки с хохотом высыпаются из люльки, бросаются к зеркалу, прибитому к дереву у входа. Поправляют волосы, стряхивают невидимые пылинки с одежды, перешёптываются и кидают взгляды на меня и Таню.
Я шагаю ближе:
— Пойдём? — киваю в сторону танцпола. — Или сначала воздухом подышим? Тут красиво.
Она вдыхает — и аромат шиповника окутывает её, как мягкое одеяло.
— Давай немного здесь постоим, — тихо говорит она.
Мы идём чуть в сторону, к одному из цветущих кустов. В свете прожектора белые лепестки кажутся почти прозрачными. Таня осторожно касается ветки — и тут же отдёргивает руку: на пальце  крошечный укол от шипа.
— Ай!
Я мгновенно реагирую: беру её палец, и касаюсь губами крохотной ранки. Она вздрагивает, но не отстраняется. И я снова могу дышать. Её взгляд молит и требует. Я ничего не понимаю. Только пальчик ее хочу держать у своих губ всегда.
Мы кружимся в медленном вальсе, и я ловлю себя на том, что рассказываю ей вещи, о которых обычно молчу. Про детство, про братьев, про мать. Про рок;оперу «Юнона и Авось», на которую ходил в Питере.
— Белый шиповник, дикий шиповник… — вдруг напевает она.
Я замираю:
— Где ты слышала эту песню?
— Учительница по музыке обожала «Юнону и Авось». Ставила пластинку.
Смотрю на неё — и голова кружится. Восьмой класс. Все экзамены на пятёрки. А выглядит как взрослая девушка.
Звучит вальс. Я обнимаю её, поднимаю вверх, как ребёнка, и шепчу:
—Для любви не названа цена.
Лишь только жизнь одна...
Обратная дорога. Сашка остался на дискотеке. Я веду мотоцикл, а она сидит передо мной, почти на баке. Юбка задралась до колен, да нет, выше, гораздо выше колен.
Я смотрю на дорогу, но вижу только её тень на баке — силуэт, который теперь будет преследовать меня ночами. В горле сухо. Говорю себе: «Три года. Три долгих года».

Таня

Бабушка за завтраком вдруг замолкает на полуслове. Смотрю — пальцы сжат;ы так, что костяшки побелели.
— Была тут одна… На мотоцикле с ребятами поехала. В соседнюю деревню. Все… — она проводит ладонью по столу, словно сметает крошки. — Все.
Я киваю, будто слушаю. На самом деле слышу только гул в ушах — тот самый, с которого начались мои сны про него.
Дедушка косится из;за газеты. Знаю этот взгляд: «Обещай, что не будешь…»
— Не буду, — вырывается раньше, чем успеваю подумать.
Он удовлетворённо хмыкает. А я уже представляю, как снова услышу этот звук — не рёв, нет, а низкий, ровный гул двигателя, будто сердце бьётся в такт.
День тянется, как резина. Вода из родника — ледяная, но ладони горят. Грядки… Что там с грядками? Полоть? Да, точно.
Вечер. Клуб. Музыка — просто фон, белый шум. Подруги болтают, Надя то и дело поглядывает на дверь, но я знаю: он приедет один. Знаю так же точно, как своё имя.
И вот — он.
Надя вздыхает, отворачивается. А я уже на улице, вдыхаю июньскую ночь — не тёплую, а тягучую, как сироп, с запахом свежескошенной травы и бензина.
— Поехали, — говорит он.
— Куда?
— Звездочки обмыть. Старшего лейтенанта дали.
Я смотрю на его погоны — две маленькие звёздочки, будто пришпиленные к небу. Вспоминаю своё «не буду» и вдруг понимаю: это не про мотоциклы. Это про него.
— Останься, — шепчу. — Просто погуляем.
Он опускается на колени — не театрально, а так, будто ноги сами подкосились.
— Пожалуйста.
В голове стучит: «Вчера обошлось. Сегодня тоже…» Но это не оправдание. Это ловушка. Потому что завтра я снова скажу «не буду», а потом снова услышу его голос и снова пойду.
Потому что он не просто парень на мотоцикле. Он — мой собственный тайфун, мой личный риск, моя запретная нота в этой тихой деревне.
— Ладно, — говорю я, и слово падает, как камень в воду. Круги расходятся. Назад пути нет.

Ваня

     Всё гораздо серьёзнее, чем я представлял. Она не просто опьяняет — она растворяет меня в себе, как соль в воде. Никогда не испытывал ничего подобного: будто внутри разорвалась граната, и осколки чувств разлетаются по венам.
Я падаю на колени — не для эффекта, а потому что ноги больше не держат.
— Поехали со мной, — шепчу, и голос дрожит, как натянутая струна.
Её глаза — два озера, в которых тонет весь мир. В них тепло и доверие, но ещё и страх, и это пугает меня сильнее, чем собственное безумие. Когда она кивает, внутри что;то рвётся — не от радости, а от острой, почти физической боли. Ответственность. Она ложится на плечи, как чугунная плита. А рядом — другое: дикое, первобытное желание, которое рвётся наружу, как зверь из клетки.
Я веду её через тёмные сени в дом. Скрип половицы — как предупреждение. Тихо всплеснулась вода в кадке.
— Хочешь, покажу живую рыбу? — вырывается неожиданно. Сам не знаю, зачем это говорю.
В кадке — мой утренний улов.
— Опусти руку. Поймаешь.
Она медлит, потом медленно погружает ладонь в воду. Рыбка ускользает, а она смеётся — звонко, как ребёнок. Я тоже опускаю руку. Но ловлю не рыбу — её пальцы. Она вздрагивает. Смех замирает, губы приоткрываются. Они так близко, что я чувствую их тепло.
И тогда накрывает лавина. Страсть сметает всё: разум, осторожность, страх. На миг мы перестаём быть двумя людьми — мы одно целое, пульсирующее, горячее. Но в этом вихре я вдруг вижу её глаза — расширенные, испуганные. И это отрезвляет, как удар.
Дальше нельзя.
Если я не остановлюсь сейчас, потеряю её навсегда. Её доверие. Её любовь. То, что дороже любого желания.
Поднимаю её на руки — осторожно, будто держу что;то хрупкое, бесценное. Несу в комнату, укладываю на кровать. Сажусь рядом, всматриваюсь в её лицо, словно пытаюсь запомнить каждую черту на всю жизнь: ямочку на подбородке, которую так хочется целовать, изгибы пухлых губ — теперь чуть дрожащих, прямой тонкий носик, высокий лоб, на который упал непослушный локон.
— Я уезжаю завтра, — говорю тихо. Отпуск заканчивается.
Она резко поворачивается. В глазах — боль, острая, как лезвие.
— Уже? Так скоро?
— Я не буду писать письма, — выдавливаю из себя. Каждый слог — как гвоздь в ладонь. Как удержаться, чтобы не схватить её, не впиться в эти губы, которые так близко? Я схожу с ума.
— Я не люблю писать письма. Но буду присылать телеграммы. Целый год. А потом… следующим летом приеду.
— Следующим летом, — повторяет она шёпотом, эхом моих слов. — Я закончу девятый класс. А я… я буду писать тебе. Часто. За тебя и за себя.
И тут я сдаюсь. Хватаю её за талию, прижимаю к себе, целую — долго, жадно, как утопающий хватается за воздух. Пью её, но не могу насытиться.
Это сладкая мука — быть рядом и знать: скоро придётся отпустить.

Таня

     Какая безумная ночь… Ещё сутки назад моя жизнь была простой и понятной: школа, книги, домашние дела. А теперь — хаос.
Ваня смотрит на меня, и в его глазах что;то ломается. Лицо искажено, будто он борется с невидимым противником. Я не понимаю, что происходит, но чувствую: это не просто страсть. Что;то глубже, страшнее. И от этого — больно. Не мне. Ему.
Я хочу отступить, но он ловит мой взгляд и держит, как пойманную птицу. В его молчании — целая буря: желание, страх, нежность, отчаяние.
— Ты… — начинает он и замолкает. Слова застревают в горле, как острые камни.
Я протягиваю руку, касаюсь его щеки. Кожа горячая, пульсирует под пальцами. Он вздрагивает, закрывает глаза. В этом жесте — вся его беспомощность.
«Он боится», — осознаю я вдруг. Не меня. Себя. Того, что чувствует.
— Мне нужно время, — шепчу я. — Я не успеваю… за тобой.
Он кивает, не открывая глаз. Пальцы сжимают мою ладонь так, что почти больно. Но это не угроза — мольба.
В тишине слышно, как стучит его сердце. Или моё? Уже не разобрать.
Ваня
    Она говорит «время», а я чувствую, как оно рассыпается в прах. Каждая секунда — как нож. Хочу прижать её к себе, впечатать в себя навсегда. Но боюсь сломать. Она же хрупкая, как первый лёд.
Смотрю на её руки — тонкие, с голубыми ниточками вен. Они дрожат. Или это мои дрожат?
— Я не умею медленно, — вырывается у меня. — Ты — как пожар. Я сгораю и не хочу тушить.
Она улыбается. Не губами — глазами. В них — смесь страха и восторга. Как у ребёнка, который впервые увидел море.
— Научись, — говорит тихо. — Пожалуйста.
И я сдаюсь. Потому что «пожалуйста» из её уст — сильнее любого приказа.
Мы сидим на полу старого дома, прижавшись друг к другу. За окном — рассвет. Первые лучи пробиваются сквозь щели, рисуют на её лице причудливые узоры. Она похожа на древнюю богиню, сошедшую с фрески.
— Знаешь, — говорю я, — в детстве я боялся темноты. А теперь боюсь света. Потому что он покажет, как сильно я тебя люблю.
Она не отвечает. Просто кладёт голову на моё плечо. Её дыхание — тёплое, ровное — становится моим ритмом.
Где-то поют первые петухи, просыпаются люди. Но здесь, в этом доме, есть только мы. И время, которое наконец перестало убегать.

Таня

   Он говорит о страхе, а я понимаю: это и мой страх. Страх того, как легко я растворяюсь в нём.
Его слова — как камни, брошенные в озеро. Каждый оставляет круги, которые расходятся всё шире, задевая что;то глубоко внутри.
«Как он может любить меня?» — думаю я, разглядывая свои руки. Обычные. С неровно подстриженными ногтями, с царапиной от садовой работы.
Но он смотрит на них, как на чудо. Проводит пальцем по ладони, целует каждый палец. И я чувствую, как тает лёд, сковывавший сердце.
— Я никогда не была красивой, — вырывается вдруг.
Он резко поднимает голову. В глазах — изумление, почти гнев.
— Глупая, — говорит твёрдо. — Ты — как рассвет. Никто не спрашивает, красиво ли солнце. Оно просто есть. И без него мир серый.
Я смеюсь. Сквозь слёзы. Потому что в этот момент верю. Не ему. Себе. В то, что могу быть такой — нужной, любимой, настоящей.
За окном — утро. Настоящее. С птичьими трелями, с запахом свежескошенной травы. С ним.
И я знаю: даже если всё рухнет, этот рассвет останется со мной. Навсегда.