Измена

Об изменах принято говорить либо с истерикой, либо с показной мудростью. Но чаще всего — с самообманом. Особенно тогда, когда речь идёт о женщинах, которые всё понимают и всё равно закрывают глаза. Не потому что не видят — а потому что выбирают не видеть. История знает немало примеров, когда этот выбор называли «высокой любовью», «свободными отношениями» или «творческим союзом».
Возьмём Маяковского. Великий поэт, страсть, надрыв, абсолют. Лиля Брик — муза, любовь, центр вселенной. И при этом — законный муж Осип Брик, который всё знал, всё принимал и присутствовал рядом. По воспоминаниям современников и мемуарам, бывали моменты, когда Маяковский не выдерживал, приходил к спальной комнате и стучал в дверь, зная, что Лиля и Осип вместе. Это был не красивый «треугольник свободной любви», а болезненная, унизительная зависимость, в которой гений оказывался самым беззащитным.
Эту историю десятилетиями подавали как смелый эксперимент эпохи, как высшую форму свободы чувств. Но если убрать легенду и романтический налёт, остаётся простая человеческая правда: свобода была не для всех одинаковой. Один получал право на всё. Другой — терпел, ждал и разрушался изнутри.
Пушкин — другая история, но с тем же нервом. Он был влюбчив, увлекался замужними женщинами, не особенно считаясь с последствиями. Его принято оправдывать гениальностью, темпераментом, эпохой. Но за этими «романтическими эпизодами» всегда оставались женщины, которые возвращались домой и делали вид, что ничего не произошло. Потому что «так принято». Потому что «он поэт». Потому что «не разрушать же семью».
И вот здесь возникает главный вопрос, о котором не любят говорить вслух. Женщины, которые прощают измены и называют это мудростью, часто платят за этот выбор собой. Не сразу. Постепенно. Меняется голос, появляется внутренняя сдержанность, исчезает доверчивая открытость. Они могут оставаться красивыми, умными, внешне сильными — но жить начинают с постоянно приоткрытыми глазами, чтобы не видеть слишком много.
Это не призыв уходить и не приговор тем, кто остался. Это честный разговор о том, что закрытые глаза — не всегда благородство. Иногда это страх. Иногда привычка. Иногда отсутствие выбора.
У меня была подруга в Тбилиси. Пока она была на работе, муж приводил женщин в их дом. В их постель. Об этом знали все. Соседи. Родственники. Друзья. И я — тоже. Все молчали. Я молчала. Потому что из личного опыта знала: вмешательство почти всегда оборачивается против того, кто говорит правду.
Мой отец был гулякой. До мамы он был женат дважды — сначала на цыганке, потом на крымской татарке. Обе не терпели. Ушли. Значит ли это, что любили меньше? Не знаю. Моя мама прожила с ним почти пятьдесят лет. Он изменял постоянно. Она уходила — и каждый раз мы с братом возвращали её обратно. Они действительно любили друг друга. Странно, трудно, болезненно — но любили.
Зная это, я не лезла в чужую семью. До того момента, пока он не перешёл границу и не начал домогаться меня. Тогда я рассказала всё. Думала — наконец-то правда что-то изменит. Снимет с неё розовые очки.
Не изменила. Подруга перестала быть подругой мне. С ним она прожила ещё лет десять — ради детей, привычки, страха остаться одной, ради того самого «у всех так». И всё же — не выдержала.
Больше всего меня поразило не то, что она мне перестала верить. А то, как она это объяснила. Она сказала, что это я его соблазняла. Не он нарушил границы — я. Не он виноват — я. У неё была любимая поговорка: «Кобылица не захочет — кабель не вскочит». В этой фразе — вся система перевёрнутой ответственности, в которой мужчина «не удержался», а женщина «спровоцировала».
В тот момент я поняла простую и страшную вещь: правда в таких историях никому не нужна. Она разрушает не ложь — она разрушает удобную конструкцию, на которой держится жизнь. И тот, кто её говорит, становится врагом. Не изменяющий. Не лгущий. А говорящий.
После этого я дала себе слово: ни при каких обстоятельствах не лезть и не открывать рот. Потому что цена правды слишком часто — потеря дружбы и превращение тебя в виноватую сторону. Проще оставить всё как есть. Проще быть молчаливым свидетелем. Проще не трогать чужие иллюзии.
А когда он погиб в автокатастрофе, выяснилось, что у него было четверо детей на стороне.
Вот тогда я поняла ещё одну вещь, которую не принято произносить вслух. Женщины, закрывающие глаза на измены, редко делают это из любви. Чаще — из страха. Иногда — из ответственности. Иногда — из отсутствия выбора.
Я с уверенностью говорю, что мои мужчины мне не изменяли. И каждый раз в ответ слышу одно и то же: «Откуда ты знаешь?» — с прищуром, с усмешкой, с обязательным: «Никогда не говори никогда». Как будто сама уверенность уже неприлична. Ишь какая уверенная.
У меня никогда не было ревности. И мне не раз пытались объяснить, что это подозрительно. Может, не любила достаточно? Может, просто не хотела знать? Однажды мне сказали почти с упрёком: «О твоём муже женщины мечтали не только в Иерусалиме».
А мне было — и остаётся — абсолютно неинтересно, кто и сколько у него было до меня. Это не моя территория и не мой счёт. При мне он изменять не будет. Я это знаю. Не потому что он святой. А потому что между нами было ясно проговорено то, что для меня не обсуждается.
Хотя… кто его знает. Чего это он моргает.
Одна история ударила меня по нерву. История с Борисом Щербаковым — не про сплетни и не про «кто с кем». Она про то, как общество любит переписывать боль в красивую легенду.
Вы читаете о тяжёлых, унизительных изменах — и тут же видите картинку: они до сих пор вместе, держатся за руки, он постарел, сморщился, стал хрупким. И в этот момент включается коллективное умиление: «Вот это любовь», «Вот это мудрость женщины», «Вот это верность».
А всё, что было до — годы лжи, унижения, самообмана — аккуратно стирается. Не потому что этого не было. А потому что так удобнее.
И вот тут возникает честный и опасный вопрос: где в этой красивой картинке цена, которую заплатила женщина? Где годы, когда она делала вид, что не видит? Где тот момент, когда «держаться за ручку» стало не выбором, а единственным возможным выходом?
Я пишу этот текст не из осуждения и не из зависти. А потому что устала от глянцевого оправдания боли. От того, что женское терпение автоматически называют любовью. От того, что умение «закрыть глаза» подают как добродетель, а не как вынужденную стратегию выживания.
Да, они могут быть вместе. Да, они могут держаться за руки.
Но это не отменяет того, что за эту картинку кто-то когда-то расплатился собой.
Вот почему этот текст родился сейчас.
Не из чужой истории — из столкновения моей правды с чужой, красиво упакованной.
Н. Л. ©