Части вторая и третья. Он так хотел поверить...

Часть вторая. ОН ТАК ХОТЕЛ ПОВЕРИТЬ…

…Надо что-нибудь чудесное написать.

Из письма Хорошей Девушки.

Вместо эпиграфа...

...По утренней лёгкой дороге пришла к нему Ассоль. Сидела на подоконнике, болтала в воздухе загорелыми ногами, разговаривала, спрашивала.

Как все Хорошие Девушки, а Ассоль, придуманная им, была, несомненно, очень Хорошей Девушкой, она любила разное, желала странного, скучала без приключений и чудес. Она рассказала усталому чародею немного своих, маленьких, смешных новостей, затем сказала, уже сожалея.

- Меня ждут, мне пора. - Подобрала ноги, перекидывая их через подоконник, перевернулась на месте, крутанулась на подоконнике и спрыгнула, оказавшись уже с другой стороны окна.

Но прежде чем Ассоль исчезла совсем, потерявшись среди его собственных, туманных и неясных фантазий. Чародей увидел рядом с ее хрупкой фигуркой не только силуэт спутника девушки, сдержанного аристократа, верного Графа Грэя, но и что - то ещё, не;что огромное, не страшное, но необъяснимое, что спускалось к девушке в мерцании алых парусов и шелесте шёлковых и блестящих невидимых крыл.

- Это - любовь, - решил чародей. - Это я увидел их любовь, любовь и взаимную привязанность, Очень Хорошей Девушки Ассоль и Графа Грэя. - Затем Чародей передумал и решил. - Нет. Для любви всегда нужны только двое: Мужчина и женщина создают Свои Отношения и выстраивают Собственную Любовь.

Чем становилось в его мыслях, памяти и душе;, то непонятное и громадное, что неожиданно привиделось ему, в отблесках алого шёлка, сияющих розовым светом парусов или громадных шёлковых крыл, чародей пока не знал. И очень болела его бедная голова, задавленная жарким, чугунным грузом воспаления, высокой температуры, бреда. И постоянно смешивались и путались его шероховатые, как наждак, очень тяжёлые и непонятные самому Чародею мысли.

Наверное, Чародей умирал и понимал о себе это.

В горячечном бреду его мысли всё больше и больше путались. Они становились шершавыми, шершавее и мучительнее, чем наждак. И такими навязчивыми, что повторялись они повторялись и влезали в больную голову.

Эти тяжёлые мысли сидели долго внутри больной и усталой головы. И рвали на части её оттого, что не успокаивались и требовали внимания.

Тогда сдавалось и уставало сердце. Оно возмущалось и билось о ребра быстро и часто, затем уставало и останавливало свой бег.

Чародей тогда задыхался и мучился. Но если Медицинская Сестра успевала прибежать или понять, она прибегала с блестящим шприцом, наполненным мутноватым раствором лекарства - камфары.

И вса;живала иглу со шприцом в почти уже ничего не чувствующее тело.

И Чародей вырывался из удушья и приходил в себя под расстроенное или рассерженное ворчание - пришёптывание Медицинской Сестры, что драгоценного лекарства, драгоценной камфары оставалось в больнице так мало!

Однажды, после особенно непонятного, но нельзя сказать, чтобы очень уж скверного сна, Чародей пришел в себя и понял, что смерть прошла мимо него, близко, но стороною...

В то утро вынесли пятерых, неподвижных закостеневших тел, унесённых за ночь из жизни и болезни в смерть, самой смертью и тифом. А он, Чародей, пока в больнице, в палате среди живых оставался и лежал, спасённый может быть, только лишь может быть, той скромной, туманной головкой, которая мерцала среди его бреда, показывалась на миг среди теней в тёмном углу, скользила по стене, затем проявлялась или показывалась у окна. А, может быть, всё это, все видения бывали только лишь бредом воспалённого, больного сознания?...

Теперь температура упала, и закончилась тифозная горячка. Так начиналось выздоровление, тяжелое и длительное, потому что слабый организм не мог бороться и не старался быстро выздоравливать.

Чародей уставал быстро. Впрочем, он вышел из бреда и получил теперь собственные, знакомые ему фамилию, имя и отчество.

Он помнил теперь их свои фамилию и имя, он их не любил. Но добросовестно отзывался, если его звала по фамилии или по имени Медицинская Санитарочка.

Он также не любил свою прошлую жизнь, тоскливую, грубую, скучную, но переменить её пока ещё тоже не мог.

И часто мечтал, потея от слабости холодным потом и лёжа на больничной койке, о жизни другой, яркой и интересной. Непонятные образы, чувства не мучили его больше так, как раньше, в мучительном и больном бреду.

Но было внутри него, сидело что - то, что рва;лось на волю и оставалось, что не высказывалось обычными словами: Обрывок внутри, осколок чего - то, неясное, больно;е ощущение и чувство, что он не сделал того нужного и важного, что ему обязательно нужно сделать...

Мужчины абсолютно ничего не знают и всегда очень мало о себе понимают, потому что всю жизнь учатся или всю жизнь сама жизнь учит их, что надо идти и делать всегда понятную, часто тяжёлую, но абсолютно правильную, известную с детства, мужскую работу...

Совсем недавно Александр Гриневский был болен тифом, сейчас болел невозможностью. Другой стороной грани этой тяжёлой и мучительной болезни - тифа, был бред, который, очень нечаянно, вытащил из глубины сознания те, неведомые раньше Александру Гриневскому возможности или потребности не только его лишь потребности, но и потребность всего остального мира и человечества в фантазии, грёзе и яркой, несбыточной мечте!

Александр Гриневский, по отцу поляк, урождённый польский шляхтич, вместе со своим благородным польским родом, настолько давно обедневший, что и не помнил никто уже в их благородном роду;, какой бывает жизнь не в богатстве, а в обычном доста;тке, Александр Гриневский лежал неподвижно на койке, страдая от недоедания и холода. Но если находил в себе силы размышлять, то не страдал от недостатков еды или других невозможностей, а обдумывал...

Продолжение следует, если успею уложиться в сроки конкурс - челленджа.



Часть третья. Он так хотел поверить... Продолжение и окончание.

...«Долговязый» (Гриневский или писатель Александр Грин) оказался неоценимым подпольным работником. Будучи сам когда - то матросом и совершив однажды дальнее плавание, он великолепно умел подходить к матросам. Он превосходно знал быт и психологию матросской массы и умел говорить с ней её языком.

В работе среди матросов Черноморской эскадры он использовал всё это с большим успехом и сразу же приобрел здесь значительную популярность. Для матросов он был ведь совсем свой человек, а это исключительно важно. В этом отношении конкурировать с ним никто из нас не мог.

Вместо эпиграфа. Цитата взята с интернет - ресурса «Писатели - юбиляры» и является отрывком из воспоминаний Члена ЦК партии эсеров Н. Я. Быховского.

Ах, как же хороши бывали лётчики! Есть нечто необыкновенное в том, что к военным дамы так и льнут. А почему, а потому, что патриотки! - Писал Грибоедов.

И те инструктора; лётного дела, которые годами крутились на небольших аэродромчиках в глубинах провинциальной России, раз за разом выкручивая там фигуры пилотажа, и смену за сменой возили за собой в учебном самолетике - спа;рке курсантов из разных лётных училищ, когда курсантов привозили на практику.

И посмеивались инструкторы лётного дела, объясняя, объявляя и подсчитывая, за сколько же виражей, поворотов и пе;тель лётного пилотажа, они заставят своего самого выдержанного курсанта рыгать, задавливаясь рвотными массами во время полёта, укачанного до полусознательного состояния .

И свои навыки управления самолетом лётчики - инструктора;, а все они почему - то были украинцами, то есть, хохлами, как ласково называли их в Крыму, на всём протяжении от города Симферополя и до приморского побережья, все свои навыки лётного дела инструкторы переносили на легковую машину.

И старенькая машинка в умелых руках, не бежала, а летела вдаль по шоссе. И чутко отзывалась на каждое движение привычной к штурвалу и скорости руки.

И слушалась руля так, что превращалась вся езда в одно сплошное наслаждение. И ветер пел, пересекая шоссе перед лобовым стеклом легковой машины.

И автомашина отзывалась на малейшее движение руля. Ну, как же тут было не влюбиться в лихого украинца Итвинюка;, пилота - инструктора военных самолетов и этой легковой машины водителя!

Хорошего курортного романа по итогам поездки к дядьке в Крым не вышло. Домой, в Россию я увозила охи, вздохи и полностью разбитое сердце, наполненное сожалениями оттого, что герой моего романа, оказывается, может и должен быть только таким: Интересным, быстрым и, главное, великолепно скоординированным мужчиной!

...Родственники с Крыма приехали к нам погостить следующим летом.

Приехал старый дядька, взял свою взрослую дочь. И прихватил до кучи другого лётчика - инструктора И;щенко.

К тому времени герой моего прошлогоднего романа Итвинюк удачно женился. И очень неудачно недавно разбился. Насмерть, на своей легковой машине, на которой он вёз куда - то свою молодую, беременную, жену.

Жена осталась жива. Разбился сам водитель Итвиню;к.

А наша семья и гости сидели все вместе за столом. Ужинали. Выпивали и ели. Разговаривали.

И я присутствовала. Сидела тихо. Смотрела, наблюдала.

Хотела понравиться лётчику замужняя и взрослая дочь дядьки, женщина тридцати с лишним лет по имени Еня. Наверное, она так кокетничала и старалась выглядеть очаровательной.

Рядом со мною, на столе, лежала её грубоватая и натруженная маленькая рука. Взялась за нее, погладила ни о чём особенном не раздумывая.

И получила от Ени в ответ:

- Нам не до маникюров, мы у себя в Крыму работаем, три раза в год картошку собираем, чтобы вас в России прокормить.

Я промолчала в первый раз в жизни застеснявшись за свой молодежный и яркий маникюр и аккуратные ногти, потому что картошку здесь, в России, мы успевали выращивать только один раз в год. И то уставали во время уборки картофеля так, что руками, перепачканными в земле в те, две недели поспешного картофельного рытья, и прикоснуться ни к чему бывало нельзя.

Грязь засыхала на ладонях и пальцах, она не осыпа;лась, а скоргота;лась и шуршала под пальцами потом так, что мурашки бежали по коже от задницы до спины от неприятного и щекотного неудовольствия. Я снова молчала, си;дючи за столом, потому что возразить - то мне было нечего!

И Еня же прислала потом, после поездки, после всех гостева;ний, из Крыма, подробное письмо. Она в письме рассказывала о делах, родни;лась с нами, интересовалась жизнью нашей, подробно все дела обсуждая.

А мне запомнилась одна фраза из её письма:

- Надо что - нибудь чудесное написать. - И я понимала, что моя троюродная, имеющая троих детей и спокойного мужа, сестра Еня была очень хорошей, только немного староватой девушкой.

Но в каждом возрасте у женщины существует желание не просто понравиться, но найти достойного спутника, без разницы, замужняя она дама, свободная или разведенная.

И видела я потом, однажды, в коридорах социальной защиты населения, как жаловалась женщина, что не могла она получить положенную помощь оттого, что умер слишком рано её спутник, её верный Граф Грэй.

И оставалась женщина совсем одна, без помощи и без поддержки, не возмущенная, а смущенная нечеловеческим обращением с ней собеса!

- Дадим каждой девушке и женщине по верному Капитану Грэю! И пусть Граф приходит спутником к каждой в обрамлении любых парусов! И цвет их нам без разницы, и материал не волнует, и особенности парусного оснащения могут быть любыми!

И первым, кто понял эту Великую Женскую Тоску по Счастью, Чуду и удачному, верному спутнику, был писатель Александр Грин.

Потому что нет ничего страшнее, чем женщина разуверившаяся в жизни, в чуде или в собственном муже оттого, что он не такой, как об этом мечтала её женская измученная душа!

Дадим же в этом случае женщинам всеобщую мечту о чуде! Растиражировали чудо Алых Парусов только в позднее советское время. В каждом городе встречалось кафе или столовая с названием «Алые паруса».

А теперь в современное время в Санкт - Петербурге, отмечают целый праздник выпускников под таким же названием.

И прав был великий и печальный мастер Александр Гриневский, обрубивший свою фамилию более, чем наполовину, ради короткого и литературного псевдонима Александр Грин. Он говорил своей жене, читала как - то в мемуарах Нины Николаевны Грин:

- Рядом с виноградной кистью на нашей виноградной лозе, у стены дома, совсем синий, даже фиолетовый лист. Но если я так в книге напишу, то будут ругаться, мне никто не поверит…

Одно время я бредила книгами Грина, читала их все подряд, продиралась сквозь запутанную и непонятную тоску автора, который и сам не мог понять, отчего он так тоскует. И не пытался или не мог объяснить эту несуразную и непонятную тоску своему читателю.

Потом в большом зале областной библиотеки Дворца Книги я нашла и прочитала ранние рассказы Грина. И ужаснулась их яркой и четкой, всегда бессмысленной, жестокости.

Зачем герой рассказа разбивает камнем стекло в окне, только лишь потому, что молодая и красивая дама играет в чистом, нарядном домике красивую пьесу на фортепьяно? И все - таки, рассказ раннего Грина мне запомнился.

Потом выбирала из рассказов мастера те самые синие или фиолетовые, а не зелёные, листы. И понимала, что Александр Грин - прирождённый художник, которого в свое время не научили рисовать.

Поэтому он, обладая точным взглядом художника, первооткрывает неизвестные ранее события и находит новые краски, описывая своё ви;дение мира литературно. И я никогда не понимаю его, потому что для этого надо быть таким же одарённым мастером, как он.

И, так же, примерно, как не понимаю я живописный язык в литературе Грина, так никогда не понимала события и краски на полотнах еще более великого мастера живописи, Рембрандта…

И все - таки, основное желание Грина я поняла. Спасём женщин и девушек от них самих, пока они не перестоялись, как перекисшее тесто на опаре, пока не скислись, пока не превратились из жаждущих Верных Спутников и ждущих чудесных встреч Ассолей в тех жёлчных бабушек и вредных женщин, которые так обожают скандалить в магазинах или обтаптывать ноги и ругаться потом в трамваях!

И если нельзя обеспечить каждой женщине любых лет преданную любовь в реа;ле, давайте им дадим, хотя бы, мечту о счастье и розовых парусах, морях и яхтах, капитанах и дальних плаваниях! Пусть некоторым, хотя бы, мечта поможет, и вредность у них не проявится!

Грин так хотел поверить Революции, Родине, Женщине. Но Революция, как тот кадавр, хватала, обязывала и бросала, как в топку, свой собственный народ, своих же людей. Сначала в схватках и битвах Гражданской войны. Потом в постоянной выбраковке ненужных и неправильных посреди постоянных чи;сток своих рядов, потому что ни одна Революция не обходится без расстрелов и казней неугодных, не может революция без этого.

Родина тоже постоянно предавала Писателя. И никому - то не нужны стали в эпоху массовой коллективизации, раскулачивания кулаков, переселения или высылки целых народов и их семей, романтические гриновские «бредни».

А женщины уходили просто так. Менялся писатель, сменялось и его женское окружение.

И только одна последняя женщина в его судьбе…

И я не говорю сейчас о третьей жене писателя, Нине Николаевне Грин, пережившей Александра Грина на сорок, почти, лет, точнее, на тридцать восемь.

Когда от Грина отказались все издательства, его жена, Нина Николаевна, охарактеризовала этот период одной фразой:

- Тогда он стал умирать.

И смерть оказалась единственной Прекрасной Дамой благожелательной к Писателю и Чародею... Прибрала быстро и без особых мучений.

А после смерти писателя, лет через десять, стали издаваться и переиздаваться его книги, поплыли по всей стране, отмечая разные события внутри страны, Алые Паруса.

Как жаль, что Чародей этого уже не увидел!...