ИИ. Бальзак -3

Бальзак -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую»

-----

Пародии ИИ в стиле Бальзака

1

Господин Октав де Мальпертюи, чьё имя ничего не скажет будущим поколениям, сидел в своей мансарде на улице Серпинет, что на Монмартре, погружённый в созерцание семи исписанных листов – плода трёх лет упорного, почти болезненного труда. Комната, вернее, клетушка, стоила ему трёхсот франков в год, что поглощало львиную долю его крошечной ренты, оставшейся от разорившегося отца, негоцианта из Руана. Мебель составляли конторка красного дерева с потёртым сафьяном, стул на шатающихся ножках и кровать, чьи пружины отчаялись петь уже лет двадцать. Воздух был густ от запаха пыли, дешёвого табака и той особой плесени, что поселяется в душах, отложенных в долгий ящик.

Он обратился к своему единственному, хоть и нечастому, посетителю, доктору Брико, старому товарищу по лицею, чья физиономия, широкая и румяная, являла разительный контраст с бледным, исхудавшим лицом Октава.

– Друг мой, – произнёс Октав с тем торжественным спокойствием, которое бывает у людей, переступивших порог последней надежды. – Человек сам по себе, будь он хоть трижды оригинален, не может служить  доказательством. Кирпич не удостоверяет здания, а капля – океана. Создай он нечто новое – кто возьмёт на себя труд разобраться в этой химере? Кто заметит эту песчинку в пустыне Гоби общественного равнодушия? Куда деть это создание, столь ни на что не похожее?

Пишите, как все, продавайте, как все, и живите, как все. Ваш желудок, который вы упорно морите голодом и кислым вином, нуждается в добром бифштексе более, нежели ваша душа – в бессмертной славе.

Суд – пустая формальность. Дело лишь в том, чтобы отделить хитрецов, этих фарисеев искусства, от простодушных, этих его младенцев. И отправить первых в предбанник ада, где царит духота посредственности, а вторых – в прихожую рая, в ожидании истинного пира духа.

Он произнёс эту тираду с таким пафосом, что даже прагматичный доктор на мгновение почувствовал лёгкий трепет. Но тут в дверь постучали – это была служанка, мадмуазель Паликар, с требованием об уплате трёх месяцев за квартиру и с угрозой пожаловаться хозяину. Фигура господина де Мальпертюи снова съёжилась, свет погас в его глазах, и он беспомощно обвёл взглядом свою нищенскую обитель, где обитал поверженный бог, чьё царство ограничивалось четырьмя стенами, пропитанными запахом бедности и несбывшихся амбиций.

Доктор Брико, достав кошелёк, отсчитал несколько монет. «Такова уж участь этих парижских Прометеев, – подумал он, спускаясь по скрипучей лестнице. – Они мечтают о небесах, а им нужно платить за ночлег на земле. И зачастую – чужими деньгами».


2.




Следует признать, что человеческое честолюбие есть самый неискоренимый и в то же время самый жалкий из двигателей, какие только вращали колесо нашего светского механизма. Особливо же это честолюбие, лишенное покровительства фортуны, титула или хотя бы солидного наследства, превращается в болезненную мономанию, вроде той, что снедала душу моего нового знакомца, молодого человека, именовавшего себя Анатолем Д'Анжером.

Пыль, таинственным образом проникавшая сквозь все щели Парижа, покрывала тонким саваном единственный стол

смотрел в свинцовое небо, как будто ожидая оттуда вести, способной перевернуть миропорядок.

– Видите ли, мой дорогой, – начал он, оборачиваясь ко мне с жестом, в котором угадывались отголоски былого величия

Новичок, пришелец без гроша за душой и без покровителя в передней министра – кто станет в нем разбираться? Кто заметит эту песчинку, которую первый же порыв ветра уличной молвы сметет в сточную канаву забвения?

Нет-нет, уж лучше избрать проторенную стезю, примкнуть к лагерю – классиков ли, авангардистов ли, все едино! Пусть в первом толпятся пронырливые конъюнктурщики, а во втором – нахрапистые дураки, но это хоть лагерь, хоть знамя, под которое можно встать! Остальное – предоставим суду Божию.

...Пришла пора нам, богам, сойти на землю!

Он либо сломается, и тогда мы прочтем в «Преступлении и наказании» о его падении, либо, о чудо, найдет в себе силу стать тем самым новым человеком, которого сегодня не с кем даже сравнить.


3



...походил на тех мучеников мысли, которых Париж пожирает сотнями, не оставляя от них даже праха. Звали его Октав де Сент-Иль. Другой, плотный, с уверенными жестами и холодным, проницательным взглядом, облаченный в хоть и поношенный, но безупречно сшитый сюртук, носил имя Гектор Меркадье и был тем, кого в наше время величают «деятелем» — человеком, чья энергия направлена не на создание миров, но на обустройство собственного в любом из них.

Он умолк, вперив взор в мутное вино, в котором, как ему казалось, отражалась вся тщета земной славы. Но Гектор Меркадье не был создан для метафизических скорбей. Он откинулся на спинку стула, и на его полных, чувственных губах заиграла улыбка человека, держащего в кармане туз пик.

— Друг мой Октав, — начал он с отеческой снисходительностью, от которой у Сент-Иля сжалось сердце. — Вы по-прежнему ребячитесь, гоняясь за призраками. Вы говорите: «оставим суд Богу». А я, — и тут он понизил голос до убедительного, металлического шёпота, — я и есть бог. Понимаете ли вы теперь всю глубину современности? Пришло время богов, понимаешь? Не тех, что на облаках, а тех, что вершат судьбы в редакциях, салонах и приёмных министров. А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, чтобы грели нам ноги своим тщеславием, а вторых – в рая прихожую, где они будут терпеливо ждать, покуда мы соизволим бросить им крошку внимания.

Октав в ужасе отпрянул. Перед ним предстал не собеседник, а сама Воплощенная Сила, холодная и беспринципная, диктующая законы этому новому миру, где талант значил менее, чем ловкость, а гений был прислужником рекламы. Он увидел в Меркадье Наполеона литературной биржи, завоевателя, для которого творения — лишь ассигнации, а души — разменная монета.

— А теперь извините. Мне надлежит быть в театре «Варьете», где ставят пьесу одного молодца, который достаточно хитер, чтобы казаться наивным. Он уже ждет в прихожей моего рая. А вы… вы подумайте. Может, и для вашей песчинки найдется лакуна в новой мозаике. За соответствующую лепту, разумеется.

И, быть может, именно в этот миг в груди у бедного мечтателя родился замысел великого романа о торжестве Меркадье и гибели Сент-Иля — романа, который, увы, так и останется ненапечатанным, ибо рукописи, как и люди, не имеющие покровителя на новом Олимпе, обречены на забвение в пыльных углах лавок второстепенных торговцев.