Мир сошёл с ума

Иван Сергеевич больше не мог смотреть новости. Каждый канал, каждое ток-шоу, каждый блогер словно соревновались в том, кто громче прокричит очевидную нелепость. Мир сошёл с ума — эта мысль стала его ежедневной мантрой.

Он работал заведующим читального зала в городской библиотеке, среди пыльных фолиантов и тишины. Здесь, в царстве упорядоченных знаний, ещё сохранялись островки разума. Иван Сергеевич составлял каталог философских трактатов XVIII века, и иногда ему казалось, что Вольтер или Дидро переворачиваются в гробах, глядя на современность.

Всё началось в четверг. По дороге на работу он стал свидетелем странной сцены: мужчина в сером костюме на углу Малышева и Радищева убеждал прохожих, что Земля — плоская, а НАСА платит всем за молчание.

— Но вы же видели кадры из космоса! — попытался возразить Иван Сергеевич.

— Спецэффекты! — парировал мужчина, доставая из портфеля криво напечатанные листовки. —  инсценировка!

Иван Сергеевич покачал головой и пошёл дальше. «Одиночный сумасшедший», — подумал он. Но уже через час, заглянув в читальный зал, он увидел ту же листовку на столе у студентки-отличницы Кати. Она изучала её с сосредоточенным видом.

— Катя, ты же астрономию сдала на сто баллов!

Девушка вздрогнула.

— Иван Сергеевич, а вы не задумывались, что всю науку нам преподают неправильно? Вот здесь написано...

Он не стал слушать. В библиотеке стало душно.

На следующий день в автобусе он заметил, что все вокруг смотрели в телефоны, и на каждом экране мелькали либо коты, либо страницы с абсурдными заголовками: «Учёные скрывают!», «Ретрит-погружение: Родовая трансформация. Разбери родовые сценарии, найди опору в силе предков и открой поток изобилия».  Люди кивали, ставили лайки, делились.

В субботу его соседка, пенсионерка Анна Петровна, ранее преподававшая литературу, отказалась от вакцинации, потому что «в интернете доктор из Канады сказала, что это чипирование».

— Анна Петровна, вы же Достоевского цитировали наизусть!

— Фёдор Михайлович тоже верил в Бога, а не в науку! — парировала она.

Иван Сергеевич запирался в библиотеке. Он перечитывал известных философов: «Глупость создаёт государства... ". Эти строки казалось были написаны вчера. Но то была ирония гуманистов. А здесь, за стенами библиотеки, происходило что-то иное — не ироничное, а трагикомичное. Глупость стала не фоном, а основной мелодией.

Перелом случился в среду. Он зашёл в магазин за хлебом и стал свидетелем ссоры у кассы. Молодая женщина кричала на кассира:

— Я требую немедленно вернуть деньги! На упаковке написано «без ГМО», а я проверила приложением — там генно-модифицированная пшеница!

— Но хлеб же из пшеницы, — попытался вступить Иван Сергеевич. — Вся культурная пшеница — результат многовековой селекции, это и есть...

— Вы тоже с ними заодно! — фыркнула женщина и выбежала, оставив хлеб на ленте.

Иван Сергеевич вышел на улицу. Был ясный осенний день. Жёлтые листья падали на асфальт, и в этой простоте было больше ума, чем во всей человеческой болтовне. Он присел на скамейку и вдруг почувствовал странную усталость.

Вечером, дома, он включил телевизор — и увидел себя. Точнее, не совсем себя, а человека, похожего на него, в таком же потрёпанном пиджаке, который с серьёзным видом доказывал, что книги — источник тотального контроля над сознанием, а библиотеки надо закрывать как рассадники пропаганды.

Иван Сергеевич выключил телевизор. Рука дрожала. Он подошёл к книжной полке, взял томик Чехова, открыл на случайной странице: «Если боитесь, то не женитесь». Усмехнулся. Простая, ясная мысль.

Тут его взгляд упал на собственную записку на холодильнике: «Купить молоко, 2,5%, не ультрапастеризованное, только местного производителя». Он замер. Почему не ультрапастеризованное? Почему именно местного производителя? Кто ему это сказал? Он не помнил. Просто где-то услышал, прочёл, впитал.

Ледяная волна прошла по спине. Он тоже заражён. Не плоской Землей, не антивакцинаторством, а своими малыми, тихими, «разумными» предрассудками. Уверенностью, что его знание — истинное, а чужое — глупость. Что он — на стороне разума, а они — на стороне безумия.

На следующее утро он вернулся в библиотеку. Катя сидела над учебником по квантовой физике, но в уголке лежала та самая листовка.

— Катя, — сказал Иван Сергеевич, садясь напротив. — Объясни мне, пожалуйста, почему ты думаешь, что Земля плоская? Мне правда интересно.

Девушка удивлённо подняла глаза. Никто не спрашивал её «почему». Все либо смеялись, либо злились.

— Видите ли, Иван Сергеевич, — начала она неуверенно. — Мой папа всегда говорил, что нельзя верить всему, чему учат. Он был геологом, исчез в экспедиции, когда мне было десять. И мне кажется... что если я приму эту странную идею, то как будто... брошу вызов всем системам, которые забрали его и не дали ответов.

Иван Сергеевич слушал. За плоской Землей стояла не глупость, а боль, тоска по отцу, бунт против безличного мира. Он это понимал.

— Спасибо, что объяснила, — сказал он. — Знаешь, я иногда тоже верю в странные вещи. Например, что если правильно расставить книги на полке, то в мире будет больше порядка.

Катя улыбнулась:

— Это мило.

— Да, — согласился он. — Глупо, но мило.

С того дня Иван Сергеевич стал слушать больше, чем судить. Он не принимал абсурдных идей, но пытался понять, какая пустота или боль за ними стоит. И обнаружил удивительную вещь: когда ты перестаёшь кричать «дурак!», а вместо этого спрашиваешь «почему?», мир ненамного, но умнеет. Или, может быть, становится человечным.

Однажды, уже зимой, Иван Сергеевич разбирал пачку новых поступлений, слыша за спиной привычный шёпот студентов и скрип стульев.
За окном бушевала стихия. Вьюжело. В дверях читального зала появилась знакомая, но изменившаяся фигура.

Тот самый мужчина — проповедовавший когда-то плоскую Землю. Он выглядел как-то иначе: взгляд был более сосредоточенный.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, без прежней агитационной энергии. — Помните меня?

— Конечно, — Иван Сергеевич отложил книгу. — За картами звёздного неба заходили.

— Да. Спасибо тогда. — Мужчина сделал шаг вперёд, и его руки, привыкшие что-то демонстрировать, потянулись к старой кожаной сумке через плечо. Но вместо кричащих листовок о космическом заговоре он извлёк несколько аккуратных, почти типографского вида буклетов. На обложке одного красовалась стилизованная пентаграмма из цифр и лаконичная надпись: «Код судьбы. Нумерология как точная наука».

Иван Сергеевич почувствовал странное облегчение, смешанное с новой порцией грусти. Плоская Земля сменилась нумерологией. Казалось бы, прогресс. Хоть и сомнительный.

— Вижу, сменили тему, — произнёс библиотекарь, не осуждающе, а констатирующе.

Мужчина сел на стул напротив, положил буклеты на стол. Его пальцы нервно перебирали уголки страниц.

— Земля... это было слишком... — он искал слово, — ...грубо. Примитивно. Там всё опровергается фотографиями. А числа... — он поднял глаза, и в них вспыхнул огонёк той самой веры, что ищет точку опоры. — Числа не лгут. Они везде. В дате рождения, в номере паспорта, в стоимости хлеба. Это матрица. Ключи. Если знать шифр, можно всё просчитать. Всю жизнь. Все повороты.

Он говорил с тихим, методичным упорством, как инженер, объясняющий чертёж. Это уже не был крик отверженного. Это была система. Новая система для постройки мира из обломков старого, где он потерялся.

— Смотрите, — мужчина раскрыл буклет и ткнул пальцем в таблицу. — Вот, к примеру, вы. Давайте вашу дату. Мы сложим цифры, приведём к базовому числу... и я скажу вам ваши кармические задачи.

Иван Сергеевич молчал. Раньше он бы внутренне закипел, прочтя в мыслях лекцию о достижениях современной науки. Теперь он смотрел на эти горящие глаза и видел за ними не глупость, а отчаянную потребность в порядке. В формуле. В простом уравнении, которое объяснит, почему карьера рухнула, почему семья распалась, почему мир больше не похож на ясную карту маршрутов, а напоминает слепой полёт в турбулентности.

— Хорошо, — вдруг сказал Иван Сергеевич. — Родился одиннадцатого октября, тысяча девятьсот... Давайте, считайте.

Мужчина оживился, достал блокнот, задвигал губами, складывая цифры. Он был поглощён процессом, его лицо светилось сосредоточенностью учёного, делающего открытие. В этом был почти трагический пафос.

— У вас... сильная шестёрка в кармическом числе. Вы — хранитель. — Он посмотрел на полки, уходящие в темноту зала. — Это логично. Вы храните знания. Но есть проблема с четвёркой... неустойчивость базиса. Вам нужно искать опору не в прошлом, а в...

Он говорил общие места, которые можно приложить к кому угодно. Но говорил с такой искренней верой в спасительную силу этой талмудистики, что это было не смешно, а щемяще.

Когда он закончил, наступила пауза. Шум ветра за окном стал громче.
— Спасибо, — серьёзно сказал Иван Сергеевич. — Интересно. А ваше число что говорит вам?

Мужчина отвёл взгляд, его энтузиазм мгновенно сдулся.
— Мне... мне нужно работать с семёркой. Это число испытаний и одиночества. Но через него лежит путь к пониманию. — Он сказал это глухо, словно цитируя диагноз. Потом поднялся, собрал буклеты. — Я оставлю вам один. Почитайте.

Он положил на стол свеженький, пахнущий типографской краской буклетик и направился к выходу. У двери обернулся.

— Знаете, числа... они не подведут. На них можно положиться. В отличие от людей. Или институтов.

И вышел. Иван Сергеевич взял в руки буклет. Глянцевая бумага, красивые графики, таблицы, псевдонаучный жаргон. Новая мифология для старых ран. Он не выбросил его в корзину. Он отнёс в свой стол и положил в дальний ящик, рядом с той самой, уже смятой листовкой о плоской Земле. Коллекция пополнялась. Коллекция современных священных текстов для тех, кто не нашёл или потерял свой компас.

Он снова подошёл к окну. Ветер стих. Мужчина выходил на улицу, натянул капюшон, спрятал сумку с «ключами к матрице» под полой и быстрым шагом затерялся в толпе. Он шёл объяснять миру его новый, цифровой код. Возможно, завтра это будет астрология, послезавтра — теория полой Земли, а потом что-то ещё. Менялись системы координат, но нужда — оставалась прежней. Потребность в простом ответе на невыносимо сложные вопросы.