Татьяна Бек о книге Ольги Постниковой Ferrum

Книга стихотворений «Ferrum» вышла у меня в 1998 году в издательстве «ГЛАГОЛ». Журнал  ДРУЖБА  НАРОДОВ  сразу же на это откликнулся рецензией  замечательной поэтессы Татьяны Бек, известной также как критик и педагог  (ЛитИнститут).
                О.Постникова 
 
               
                Сопротивление духовной материи

Ferrum - по-латыни   ж е л е з о, которое содержится в крови, в ее гемоглобине. Так в эпиграфе трактует странное название своей «Новой книги стихотворений» Ольга Постникова. На самом деле новое есть своеобразно составленное избранное поэтессы.

Книга делится на четыре раздела, каждый из которых самодостаточен и выстроен как сборник со своим лирическим сюжетом: «Ferrum», «Из книги "Крылатый пеа"», «Из книги "Бабьи песни"», «Из книги "Понтийская соль"». Все разделы писались подолгу, зачастую параллельно, с перекличками, скрещеньями, отходами, возвратами. «Я написала несколько поэтических книг, объясняет мне O. Постникова. - Они в этом сборнике показаны. В каждой книге свой главный герой, адресат стихов. Это диалоги и монологи, обращенные к разным лицам, Книга «Ferrum» посвящена Аркадию Осипову (прекрасный, безвременно ушедший поэт. - Т. Б.). Но каждую книгу я писала, каждую нитку разговора я тянула всю жизнь. Все просто, это отдельные разговоры с разными собеседниками, которые остаются со мной навсегда». Пожалуй, такая композиция стихотворной книги в нашей словесности беспрецедентна: льющиеся синхронно музыкальные потоки создают могучий интонационный эффект.

 
Тут я на секунду сама себя перебью. Взявшись написать об этой - на мой вагляд, замечательной - книге, я поняла, что мне (так я и сказанула Опье в письме) без нее ее не раскусить. А почему бы не задать автору ряд эпистолярных вопросов, решила я, чтобы, когда сомневаюсь, не гадать и не плутать в потемках? Совместим же рецензию с интервью. Постникова неожиданно с радостью откликнулась, Посему я время от времени буду вкраплять в собственное прочтение ее самооценки.

Вернемся к нашему железу. В этом названии - сразу два смысла, сразу две метафоры. С одной стороны, здесь заявлен характер - страстный и твердый, скрытный и опасный, упорный и строптивый: «Только злою и резкою (сильною!) помнишь меня». С другой стороны, O. Постникова в стихах чрезвычайно привержена обозначению разнообразных видов материала, вещества, состава: булыжник, металл, чугун, серебро, свинец, кирпич, бетон, лазурит, гранит, кварц, сталь, медь, бронза, окалина, торф, слюда, гашенная известь, дерматин, нефть, керосин, Даже   м у з ы к а    в интереснейшем стихотворении «Станция метро "Площадь революции"», где гротескно воссозданы фрески сталинского ампира, где «сгорбленные бронзовые люди, где Шадра напряженные герои», разъята на мучительные части материи и состава:

…Суровая молчит виолончель,
Она крепка от смоляного клея,
Но струны - сталь и медь – остекленели
Испугом сиротеющих очей.

Вообще, все вечные мотивы в поэзии Постниковой, как клеймом, травлены приметами, которые могли родиться лишь здесь и теперь. Она любит контрасты, парадоксы, оксюмороны, трагически сплавляющие старину и новизну: «нет, уже не получится русский пейзаж / без решетчатых вышек высоковольтных» или: «мы холод преисподней возлюбили / и прячемся не в храме, а в метро». Российская вечность в этих стихах густо уснащена КБ, «почтовыми ящиками», корпусами номерных заводов, химическими и военными базами.

Тихоновская, зловеще «романтическая» утопия («гвозди бы делать из этих людей») обретает в постниковском мире очертания страшной антиутопии, воплотившейся в русскую явь. Человек и впрямь ожелезился и застыл, потому поэту так важно обозначить эту катастрофу духовного материала и перспективу внутреннего сопротивления, плавкости или взрыва. Не отсюда пи приверженность к символам материального сдвига (то есть единственно возможного саморазвития выпавшей доли), таким, как ток, напряжение, биение, трещина, хватка? И не отсюда ли сокровенная тяга к образам-знакам трудной ручной (подневольной, но и творческой) подённой работы: заступ, серп, лом, пест? Металл в себе надо взломать, раскрошить, изогнуть - очеловечить. Недаром в одном из урбанистических стихотворений возникает образ ирреальный и обнадеживающий: «Это теплого шепота придых над пальцами зяблыми, / а чугунные листья раскрылись к далекой весне».

Поэтесса осознает, что, отказываясь от безмятежно гедонистического созерцания, можно загнать себя в угрюмый тупик: «Ты себя убиваешь, не смея любить, / отказавшись от счастья стиха, / ты, в поденщину прячась, решаешь не быть. / Не бывало тяжеле греха». Порою лирическая героиня подобных стихов и ее персонажи-двойники напоминают фигуры платоновского «Котлована». Она даже и любовь к отчей природе, к родине осознает через категорию буден, подёнки, единственно противостоящей грязи: «Я остаюсь с этой бедной больной природой, / пусть поломойкой, служить…»
Бедность, серость, страх, болезнь, грязь. Однако светло-мажорный поток этой поэзии, преодолевая темную материю, озаряет и мрак поденки:

Только мы, перестарки, пришли рассказать,
Как заходится сердце под мартом под синим,
Словно моешь окно и вода с керосином
Просветляет жилья золотые глаза.

Читатель заметил уже и из немногих приведенных мною цитат, как любит Постникова красоту некрасоты, сгущая ее знаки и приметы. Ей куда как любезны слова нищета, недуг, трущобы, скудость, аскеза, отчаянье бедной любви - и так далее. И из растений (а в стихах Постниковой мы найдем целый российский травник) ей особенно милы не садовые, а полусорные: полынь, донник, пижма, репей, поповник, ромашка, кладбищенский люпин, колючий осот. Вот и люди в ее стихах напоминают дивные цветущие на отшибе травы-сорняки: «вышли толстые тетки читать о любви», «нелюбимый и жалкий, недокормыш, подросток-старик», «пьяных калек в орденах слушаю пенье», «выкормыши коммунальных дыр», «философы котельных», «мы все скрываем по весне цингу», «по шрамам запомни меня, по ранам, по ранней моей седине» … О, к себе-то она особенно как художник безжалостна! Автопортреты этой прекрасной женщины сюрреалистично уродливы, Кто бы еще сказал о себе так:

Но я - слепотою, биением астмы и страсти
Твоя - от ступней, уплощенных военным рахитом,
До прядей седых, что и хна никак не закрасит,
Родная всему - средь обтерханных листьев ракиты,
Как над котлованом, над нашей судьбой нераскрытой.

Вот вам, кстати, и аллюзия на Андрея Платонова, на тот же «Котлован».

В нищете поэтесса ищет красоту и светоносную сущность, ищет, нагнетая, сгущая, утемняя оригинал. «Я стою персонажем Сидура / с обобщенным железным (опять железо. - Т. Б.) лицом», - лепит она жуткую гиперболу, в которой ключевым мне представляется уточняющее эпитет сповцо «обобщенное». Ей важно обобщиться, перевести одинокость в одинакость, то есть себя овсеобщить, самоотождествиться с придавленной и обделенной маргинальной средою, - она не кичится, как многие ее коллеги-стихотворцы, прелестью исключительности, но достойно выживает - неравнодушной солидарностью с горем. Она и к родине обращается с неслыханной просьбой:

О, награди, но не гордью столиц,
Нет, но блистаньем впотьмах,
Этой беззлобностью северных лиц
Млекопитательниц, тех молодиц,
Что исстарели в хлевах,
Тех обитательниц нищих больниц
В бязи казенных рубах..

Заложен ли в этой теме, которую Постникова так пестует и форсирует, элемент литературной (антибуржуазной или антисимволистской) полемики? Ответ Ольги был непредсказуемым и весьма ценным для понимания того, насколько причудлива бывает творческая психология. «…Никакой литературной полемики здесь нет, я не занимаюсь литературой, я только стремлюсь к самоисцелению. … Я не могла практически побороть жизненного безобразия и нищеты - не моей бедности, а народной нищеты - и стремилась назвать все точными словами. Может быть, с пережимом. Но когда то, что я видела, этот неприветливый, безблагодатный мир словами запечатлевался, он в какой-то степени становился менее враждебным. Некрасота моего существования была побеждена и искуплена тем, что я ее "оформила" строками, пыталась придать приметам нашего времени резкие эпитеты, вывести эту некрасивую правду жизни хоть в какую-то - словесную, артикуляционную - стройность, хоть в какой-то порядок: рифмовкой, ритмизацией».


Кстати, о рифмовке и о ритмизации. Первая стихия у Постниковой - головокружительно сильная, свежая, яркая. Рифмы ее (и диссонансные, и корневые, и неравносложные) говорят о редкой звуковой фантазии и импровизационности самого стихового мышления: содом - по садам, герои - горюя, деревам - даровал, календулы - колеблемы, ласточки - ластиться. А что касается ритмики, то она у Постниковой, как правило, не выходит за регулярно-традиционные рамки, лишь изредка раскачиваясь до паузника и даже до верлибра. Она не дает должного хода и роста этим свободным формам стиха: «Верлибры - поприще мудрых. А когда основа писаний - эмоции, их надо больше «формализовать", а то текст идет вразнос, трудно остановиться».

И впрямь внутренняя жизнь этого поэта так чувственна и эмоциональна, исполнена такой страсти и такой горячки с «цветением подсознанья», и «озноба женской природы», и «нутряного грубого чутья», что не случайно (о нет, не только из простой солидарности с местной нищетой и скудостью) Постникова постоянно печется о самоограничении и, даже на уровне ритма, о  т и с к а х.  Она себя, как буйную реку, насильно (все с тем же стилистическим «пережимом») вводит в берега, но мощные волны прапамяти аскезу размывают, сваи ломают, схиму нарушают.

Вот как трактуют контрастный и противоречивый характер лирической героини едва ли не все, кто писал о Постниковой (а писали о ней немало и в основном не сугубые критики, а именно поэты). «Спор между устремлением к христианской аскезе и тягой к дионисийской чувственности» (Н. Габриэлян); «конфликт дионисийства и христианства» (П. Красноперов). Впрочем, о дионисийстве ли надо говорить в этом случае? А может быть, Постникова сильнее связана с русским язычеством как с подпочвой православия, а также с творческой эстетикой юродства?

Чудные, блажные, святые Руси!
Юродство-блаженство, от злобы спаси!

Со всеми этими недоумениями я тоже обратилась к самой Постниковой, зная из стихов, что она - поповского корня, чей обильный цвет был обрезан эпохой:

Фамилию деда храня,
Была крещена половодьем,
Осталась поповским отродьем,
Как звали соседки меня.

Постникова ответила: «…О борьбе дионисийских и христианских начал прочла с тревогой. Для меня православие несет в себе все радости. В нем - и дух, и благородная чувственность, и гармоничность семейного устроения, наследие Ветхого Завета… Может быть, отдельные мои стихи из "Понтийской соли" в какой-то мере и связаны с тем временем, до заповедей. Но в церкви Иоанна Предтечи в Керчи в кладку стен вставлены древнегреческие стелы, так и стихи о любви в моей книге, смею утверждать, не противоречат христианским основам».

А в стихотворении «К статуе Перуна» Постникова заново проживает собственную бытийственную философию, пытаясь вычленить в ней генетику как христианства, так и более раннюю - язычества:

Но мы двуверьем выживали здесь.
В нас велика языческая спесь,
И терпеливость есть от христианства.
И восемь глаз перуновы горят,
Грозя огнем, высокомерно зрят
Земные беззащитные пространства.

И дума, точно каменным пестом,
Нам лоб толчет: тысячеверстный дом
Все недостаточен! Лампадой непогаслой,
Привычкой к муке православье в нас.
Лишь алчность нам осталась про запас
Дохристианской верою поганской.

А вот тут я с Постниковой поспорю! Дохристианская вера, безусловно, питает ее творчество не только «спесью», «алчностью», но и магическим даром кудесничества и чародейства. Многие стихотворения написаны в ключе причитания, с оглядкою на языческие обряды, заговоры, плачи, заклинания, Она и сама
это знает, когда пишет: «в моей нежности - прабабкины причитания», или: «согрелось дыханье твоею волшбой», или: «ворожила, звала, колдовала…».

Да, она сама себя увещевает: «Я хочу говорить, повторяя / лишь слова покаянных молитв», но душа тянется к тому пласту русского фольклора, о котором писал А. Блок в статье «Поэзия заговоров и заклинаний». Отмечая, что древний кудесник через близость к стихиям становился поэтом, Блок говорит: «Содержание иных коротких песен колеблется между заговором и молитвой». Сказано словно бы впрямую о кудеснической музе Ольги Постниковой.
 

Книга в книге «Бабьи песни» связана исключительно с древнефольклорной стихией, внутри которой тем страшнее и отчетливее проступают черты современной женской доли с авариями на химзаводах, военкоматами, армейскими ротами, горящими танками, где погибают сыновья, ремеслухой, агитками, радиацией, чернобыльским лесом, ложью. Такое органичное сочетание песенно-сказовой речи с остро-актуальной публицистикой (сплав этот вполне давался, пожалуй, лишь Цветаевой) порою при чтении книги внушало мне тревогу: даже такого сильного поэта, как Постникова, фольклорная стилизация может вдруг, всю возможную энергию в автора перекачав, поглотить. Я с робким опасением спросила ее об этом.

Постникова ответила с категоричной страстностью: «Фольклор - ведь это неодолимо! В Вашей книге "Облака сквозь деревья" это тоже есть. Нечто архетипическое, даже если сознательно мы твердим, что свободны от этих ритмов, повторов. В русской современной культуре тоже есть - и в концептуализме. Другое дело, что у поэта в народных формах может не получиться индивидуальное высказывание. И очень обидна фальшивость таких проявлений… Со мной было так: я хотела писать без метафор, возжаждав опрощения, огрубления, избегая эстетизма. Задумала писать стилизации не от своего имени, а из амплуа, от лица героини или героинь. А что получилось - в таких песнях не боялась проговориться, признаться в том, что может быть больно моим близким, и написалось о себе с той откровенностью, которая в стихах от собственного лица никогда бы не сказалась. Фольклор не может поглотить поэта… Фольклорные приемы в работе настоящего поэта - для усугубления индивидуальности».

Ольга Постникова именно что - поэт настоящий! Поэт, движимый любовью, отчаянием, гневом, состраданием, виноватой совестливостью, одинокостью и верой.

…За злобу в очередях мне тоже не будет прощенья.
Как я хочу поверить воскрешенью погибшей страны…
Но и в славянское свято, в тысячелетье крещенья
Нет исповедальни слушать мои вины.

Огромная нерасхожая культура формирует богатый постниковский словарь, на котором лежат персонально воспринятые отсветы лучей, идущих из античности, и от Библии, и из языческого пантеона, и от Лермонтова, Некрасова, Блока, а также от русской (Платонов и Солженицын) и американской (Фолкнер) прозы XХ века. На мой вопрос о грани меж творческой традиционностью и «обвороженьем эпигонства» (цитата из Постниковой) она ответила: «…Эта зависимость - большое счастье. Чувствовать себя в традиции, прошу прощения за нахальство, всегда ощущение правоты того, что делаешь, даже когда стихи твои - только эхо великой русской поэзии. Даже эпигонство, о котором я пишу в стихотворении, дает эту сладость и уверенность в себе. Я не обольщаюсь относительно своей способности придумать что-то новаторское, в поэзии я органически - всегда последовательница, ученица, послушница».
Если и послушница, то с бунтарским, и колдовским, и врачевательным (недаром в книге так много образов лекарских, аптечных) талантом.

В этих трещинах царственной кладки,
B этой плесени страшных углов
Есть хронической хвори разгадки,
Откровенье пророческих слов.

…Чтобы, горней дыша синевою,
Кто-то вспомнил забытых и чтоб
Кто-то слышал, как бабища воет,
Упадая на цинковый гроб.

«Все здесь живо и подлинно: стих пульсирует и дух парит», - замыкают книгу «Ferrum» слова Олега Чухонцева. Воистину так.
                Татьяна Бек

   Опубликовано: Журнал  ДРУЖБА  НАРОДОВ, 1998     С.205 - 208