Последний поход за хлебом

                Введение.
      Доброго времени суток, товарищи. Соскучились по моим псевдо научным и слегка фантастическим произведениям? Предлагаю вашему вниманию ещё одно. Теперь знакомьтесь с персонажем студент третьего курса медицинской академии Виктор Иванов по прозвищу Ангел из Кишинёва. Дата рождения 15 марта 2000 год. Все имена и фамилии вымышлены. А совпадения случайны. Как смог, так написал. Не судите строго. Я грузчик, а не писатель.
     Описание внешности: невысокий, худощавый, кареглазый брюнет, чем-то похожий на Гарри Поттера. Мышцы, конечно, есть, но не как у боксера. Типичный зануда - ботаник. Интеллект - средний. Теперь я буду писать от лица персонажа. Если вы не против.
       Глава 1. Приключения        начинаются.
      Суббота 3 января 2026 год.    Кишинёв. Молдова.
     Бывшая республика СССР до 1987 года.
      Зима вошла в Молдову не как смиренная гостья, а как полноправная и властная правительница, облаченная в тяжелую парчу из инея и тишины. Это было время странного, почти сверхъестественного спокойствия, когда природа, казалось, затаила дыхание в ожидании чего-то великого. Небо над мегаполисами приобрело оттенок матового титана. Солнце, бледное и далекое, напоминало отполированную серебряную монету, которая бессильно скользила по безжизненной лазури, не в силах согреть даже тончайшую ветку оледеневшего клена. Воздух стал кристально чистым, почти осязаемым; каждый вдох обжигал легкие колючим холодом, оставляя во рту привкус чистого озона и далеких ледников. Снег в тот год был особенным — тяжелым, сахарно-белым, он ложился на улицы бесшумными пластами, мгновенно превращая привычный ландшафт в сибирскую пустыню. Под белоснежным покрывалом из колючих снежинок скрывался тонкий слой прочного коварного льда. В свете новых электронных фонарей, пульсирующих мягким неоном, снежинки казались крошечными нано-ботами, танцующими свой хаотичный, но завораживающий вальс. Они засыпали сенсорные панели беспилотников и облепляли фасады из стекла и стали, стирая грани между холодным расчетом технологий и первобытной мощью стихии. Вечера наступали стремительно, окутывая мир густыми фиалковыми сумерками. В эти часы ветер стихал, и воцарялась такая глубокая тишина, что можно было услышать, как трещит лед на реке, скованной панцирем, напоминающим мутное зеркало времени. Городские парки превращались в заколдованные лабиринты, где под тяжестью сугробов гнулись футуристические инсталляции, а деревья, застывшие в ледяном плену, стояли словно хрустальные стражи ушедшей эпохи. Это зима контрастов: за окнами двух этажных коттеджей с пластиковыми окнами и кондиционерами бушевала арктическая стужа, а внутри царил вечный июнь. Но именно там, за стеклом, в вихре январской метели, ощущалась настоящая жизнь — суровая, величественная и бесконечно прекрасная в своем ледяном совершенстве.
       Моё субботнее утро началось с гастрономического разочарования. Распахнув дверцу холодильника, я обнаружил там лишь сиротливое яйцо, упаковку соли и сухой лавровый лист — скудный натюрморт, не обещавший сытного завтрака. Тяжело вздохнув, я начал облачаться в свой «выходной» наряд: легендарные брюки, в которых ходила вся строительная бригада со времён распада СССР, вязаный свитер с шерстяными комочками поверх рубашки, тяжелые сапоги и монументальную шубу. Финальным штрихом стала шапка с эмблемой Олимпиады-1980 и шарф, замотанный до самого носа.
      Выйдя во двор, я побрел за хлебом, нарушая тишину  утра скрипом свежего снега. Внезапно серые тучи разорвал ослепительный столб света. Я вскрикнул, выронив пакет, — гравитация внезапно отказала, и моё тело потянуло ввысь. Очнулся я уже не в заснеженном дворе, а в футуристическом зале космического корабля. Меня окружали существа, напоминавшие кошмар ксенобиолога: синекожие гуманоиды с четырьмя янтарными глазами и кошачьими хвостами, венчавшимися костяными булавами. В мой мозг хлынул неразборчивый поток чужих мыслей. Схватившись за виски, я едва сдержал стон (бедная моя голова!), сделал глубокий вдох, как учили на парах по психологии, и прохрипел:
— Помедленнее, товарищи... Я вас не понимаю. Кто вы и зачем я здесь?
       Высокая фигура протянула мне изящный амулет.
— Я — Ксенистен, дипломат и министр по связи с общественностью. А это — переводчик, — раздался голос в моей голове, когда я надел украшение.
— Благодарю, — ответил я, поправляя воротник шубы. — Повторяю вопрос: кто вы такие что от меня нужно?
— Мы — раса валери, телепаты. Веками наши предки использовали людей как биологические стимуляторы, — невозмутимо пояснила Ксенистен. — Вы ксенобиолог Максим Мищенко?
— Вы так полагаете? — я нервно усмехнулся, чувствуя, как под тяжелой шубой выступает холодный пот.
— Я уверена в этом, — властно отчеканила инопланетянка.
— Ну, заблуждаться - ваше право,— буркнул я, пожимая плечами.
      В этот момент тишину разорвала волна ультразвука. Валери разом взвыли, зажимая уши своими семипалыми ладонями. У меня потемнело в глазах, а из носа брызнула кровь, но я устоял. Дипломат Ксенистен, побледнев, начала терять равновесие. Рефлексы медика, привыкшего ловить прохожих на скользких улицах Кишинева, сработали мгновенно: я шагнул вперед и подхватил падающую женщину за плечи сзади обеими руками, крепко прижимая к волосатой груди.
— Держи меня... не отпускай, — выдохнула она, едва мои потные пальцы коснулись её кожи.
      Зал тут же наполнился лязгом оружия. Охрана вскинула плазменные винтовки. Мой мозг буквально взорвался от яростных телепатических криков:
— Убери руки, насекомое! Смертная казнь за тактильный контакт!
— Это принцесса фон Гильденбрук! Ты не достоин даже её тени, плебей!
— Тревога! Убить предателя! Уничтожить Землю!
        «Ничего себе, сходил за хлебушком...» — пронеслась личная тревожная мысль в черепе. Среди этого хаоса я услышал слабый, измученный голос Ксенистен:
— Максим... отнеси меня в медблок.
— Сама дойдешь? — спросил я вслух.
       Она лишь едва заметно качнула головой.
       Ворча под нос проклятия, я подхватил неожиданно легкую инопланетянку на руки. Её пальцы вцепились в мою старую шубу.
— Где лазарет? — спросил я, чувствуя, как страх сменяется злостью обреченного на смерть висельника.
— Там... скорее... я умираю, — прошептала она.
      Я решительно двинулся вперед, буквально расталкивая плечами вооруженных до зубов гвардейцев.
— Стой! Положи её! — прорычал начальник охраны, преграждая путь.
        Я регулярно упрекал себя в трусости и не способности принимать волевые решения в экстремальной ситуации. Но сейчас я смерил пришельца ледяным взглядом будущего хирурга:
— С дороги, чучело! Нос сломаю!  Если я её сейчас отпущу, она умрёт. Ты готов взять на себя ответственность за смерть своей принцессы? Разойдись!
      Сердито ворча что-то себе под нос, пришельцы нехотя расступились.Я мысленно крыл отборным русским матом с культурными предлогами тупую королевскую свиту мисс Ксенистен и продвигался вперёд по коридору в окружении штурмовиков.
      В стерильной тишине медицинского отсека, где воздух был пропитан запахом антисептиков и едва уловимым ароматом экзотических цветов, разворачивалась сцена, достойная пера древних трагиков. Мисс Кошмар, чье имя само по себе вызывало трепет, лежала, окутанная заботой, ее тело нежно обнимали мои руки. Мои пальцы, словно опытные скульпторы, скользили по изгибам ее позвоночника, снимая напряжение, которое, казалось, было выковано из самой стали.Вокруг нас, словно тени, застыли фигуры штурмовиков. Их плазменные винтовки, холодные и смертоносные, были направлены в пространство, готовые в любой момент обрушить свой гнев. Полная боевая экипировка подчеркивала их решимость, но в глазах читалось нечто большее, чем просто исполнение долга – это было недоумение, смешанное с возмущением.
- Землянин, немедленно отпусти консула фон Гиндельбрук! – прозвучал в моём резкий, возмущенный телепатический сигнал министра здравоохранения Мелистен. Ее голос был подобен ледяному ветру, пронизывающему до костей.- Вы нарушаете протокол безопасности!
     Стараясь сохранить невозмутимость, я  ответил вслух чуть хрипловатым  от внутреннего напряжения голосом:
- Это невозможно.
- Почему?!– эхом отозвалась Мелистен, ее ментальное присутствие стало еще более настойчивым.
- Если я ее отпущу, она умрет; мое биополе действует на неё, как кардио стимулятор – напомнил я , чувствуя, как пот стекает по вискам.- Но если вы готовы пожертвовать начальницей ради никчемного протокола безопасности, то я умываю руки.
     Мелистен вопросительно взглянула на принцессу, покоившуюся в медицинской капсуле, похожей на изящный саркофаг фараона с откинутой стеклянной крышкой. Слабым импульсом, словно шепот ветра, отозвалась Ксенистен, чья аура, казалось, пульсировала в унисон с моим присутствием: - Оставь его. Моя энергетическая сигнатура восстанавливается рядом с человеком.
- Это нарушает наши традиции! – встрял начальник службы безопасности Селистен, его голос был подобен грому, предвещающему бурю.
- Плевал я на твои традиции с высокой телебашни!- вслух огрызнулся я, обращаясь к Селистен.
- Тебя повесят на рассвете за дерзость, человек,- послала ментальный отклик воительница.
- Иди в лес и заблудись в нём,- вслух пожелал я Селистен.
- Вы ничего не перепутали, архонт?! – из полуприкрытых век Ксенистен, чьи янтарные глаза метали гневные молнии, прозвучал вопрос, полный ледяного презрения. - Тут я решаю, кто может рядом со мной находиться, а кто нет. Немедленно покиньте помещение!
- Эм... Вы так полагаете? – робко спросила Мелистен, ее ментальное присутствие дрогнуло.
- Уверена! – жестко подтвердила Ксенистен, ее голос был подобен удару хлыста.
- Тогда позвольте активировать традиционный протокол лечения от ментальной атаки псионным вооружением,– попросила Мелистен, ее голос стал мягче, словно она пыталась успокоить разбушевавшуюся бурю.
- Разрешаю, – подтвердила контуженная дворянка, ее голос, несмотря на слабость, звучал властно. Она сделала паузу, собирая остатки сил, и добавила: - Пусть штурмовики ждут за дверью.
      Тяжело вздохнув, солдаты, словно подчиняясь невидимому, но неоспоримому приказу, нехотя покинули помещение, оставив за собой лишь приглушенный гул их шагов и отголоски их недовольства.
- А мне что делать? – подал я голос.
     Эти слова прозвучали в наступившей тишине, словно камень, брошенный в спокойную воду.
- Так и сиди столько, сколько понадобится, – чуть мягче попросила Ксенистен, ее голос теперь был подобен шелесту листьев, уносящему прочь тревогу.
- Можно я хотя бы музыку в наушниках включу? Мне же скучно, – заявил я интонацией с оттенком детской непосредственностью, контрастирующей с серьезностью ситуации.
       Ксенистен вяло отмахнулась, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно она видела не стены медицинского блока, а бескрайние просторы космоса. Я, воспользовавшись ее рассеянностью, извлёк смартфон и погрузился в мир любимых мелодий. Звуки лёгкой музыки стали щитом, убежищем от напряжения, окутывающего это место.
      Вскоре я проголодался, мышцы протестовали против неудобной позы, в которой находился на стуле, прислонившись к медицинской каюте. Эта капсула, напоминающая изящный саркофаг фараона с откинутой стеклянной крышкой, казалась одновременно и колыбелью, и тюрьмой для Ксенистен. Вокруг нее суетились лучшие медики галактики, их движения были отточены и точны, но я, погруженный в свои мысли и танцевальную музыку, игнорировал их. Я был единственным, кто мог дать ей то, чем не могли обеспечить никакие технологии – человеческую энергию, тепло, которое, казалось, было способно исцелить даже самые глубокие раны. Ксенистен потеряла сознание. Ближе к вечеру, когда тени начали удлиняться, она очнулась. Ее голос был слаб, но в нем звучала решимость.
- Отведи меня в душ, – прошептала она.
      Мне пришлось взять ее на руки, словно хрупкую птицу, под возмущенные ментальные выпады бесчисленной королевской свиты, которая, казалось, была готова разорвать меня на части за такое дерзкое прикосновение.Когда Ксенистен заняла позицию в специальной душевой капсуле, я из деликатности захотел остаться снаружи, чтобы не нарушать ее приватность. Однако Ксенистен, чье имя теперь звучало как эхо ее прежней силы, настойчиво потребовала зайти внутрь. Комната наполнена жаром, словно тропическая баня, и мне пришлось раздеться до нижнего белья. Под предлогом повторного падения, Ксенистен убедила меня встать спиной к ее спине, словно два древних дерева, корни которых переплелись в земле. Я нехотя подчинился, чувствуя, как ее тело, еще слабое, но уже наполняющееся жизнью, прижимается к моему позвоночнику. Затем я, чьи эмоции сейчас скрыты за маской профессионализма, помог барышне вытереть ее тело махровым полотенцем и на руках отнес в кровать.Теперь, по настойчивой рекомендации службы безопасности, нас обоих перевели в засекреченный отсек на минус седьмом этаже базы пришельцев. Это было место со строго ограниченным кодом доступа, под неусыпным контролем видео наблюдения, где каждый шорох мог быть  истолкован как угроза. Мне пришлось согласиться, чувствуя себя пойманным в паутину чужих правил и интриг.
- Ложись рядом со мной, – попросила мысленно Ксенистен, ее голос теперь звучал как тихий шепот ветра, ласкающий слух.
- Не могу, – вслух возразил я полным сомнения голосом.
- Почему?
- Твоя охрана посадит меня на осиновый кол за нарушение неприкосновенности, – объяснил я, представляя себе картины из старых земных легенд.
- Без моего приказа они не тронут тебя даже пальцем,– успокоила меня барышня, ее голос звучал уверенно, словно она держала в руках судьбу всех присутствующих.
    "Твои бы слова да богу в уши," – подумал угрюмо я, и в этот момент Ксенистен усмехнулась, ее ментальный смех был подобен звону хрустальных колокольчиков.
- Не забывай о том, что я могу читать не только твои мысли, но и всех остальных, – прозвучало в его сознании, и я почувствовал, как по его спине пробежал холодок.
- Вот чёрт! Не сообразил, – вслух выругался я; мои щеки вспыхнули от смущения.
- Ложись со мной, – потребовала дипломат, и в ее ментальном голосе прозвучала нотка шантажа, тонкая, но неоспоримая. - Или ты ждешь моей смерти? Ведь без твоей энергии случится повторный приступ.
       Тяжело вздохнув, я подчинился. Я лег рядом с ней, чувствуя, как  тело, еще напряженное от пережитого, постепенно расслабляется. Теперь мы оба лежали под одним одеялом, прижимаясь друг к другу позвоночником, словно две половинки древнего амулета, которые наконец-то нашли друг друга. Мисс Кошмар тут же уснула, едва коснувшись головой подушки с лавандовым ароматом, ее дыхание стало ровным и спокойным, словно у ребенка. Я не спал до утра. Меня не беспокоила потеря энергии; я был молод и полон сил. Меня беспокоили мысли, роящиеся в голове, словно пчелы в улье. В столь юные годы популярностью у девушек я не пользовался, так не соответствовал их завышенным ко мне требованиям. И вот теперь я лежал рядом с принцессой, чье имя известно во всей галактике, а судьба, казалось, была переплетена с моей собственной. А её изящное тренированное тело, созданное лучшими ксенобиологами галактики, лишённое генетических дефектов, лежало рядом в шаговой доступности. Её пышный бюст вздымался и опускался при дыхании. Плавный изгиб бёдер будоражил воображение. И плевать на цвет кожи и пару дополнительных рук, чьи кисти венчались семью пальцами - присосками. Вынув носовой платок, я тихонько принялся спускать эротическое напряжение.
      Утро пришло незаметно, окрашивая стены отсека в мягкие, пастельные тона. Ксенистен проснулась первой, ее янтарные глаза медленно открылись, и она взглянула на меня. В ее взгляде не было ни удивления, ни смущения, лишь легкая тень усталости и что-то еще, что я не мог расшифровать.
- Доброе утро, землянин, – прозвучала чужая мысль в моём сознании; - я знаю, что ты меня хочешь. Не стесняйся. Это естественный порыв.
       Её голос был еще слаб, но уже наполнен новой силой."Вот чёрт! Опять прокол"- с досадой подумал я. Вновь мелодичный смех мисс Кошмар огласил комнату.
- Доброе утро, Ваше Высочество,– ответил я вслух, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее.
       Я попытался встать, но Ксенистен остановила меня легким прикосновением мысли.
- Не спеши. Мне еще нужна твоя энергия, – сказала она, и в ее голосе прозвучала нотка просьбы, которая заставила меня остаться на месте.
      Так мы и лежали, пока за дверью не послышались шаги. Это пришла Мелистен, ее ментальное присутствие было наполнено беспокойством.
- Ваше Высочество, как вы себя чувствуете? – спросила она, ее голос был полон тревоги.
- Лучше, чем когда-либо, – ответила Ксенистен, и в ее голосе прозвучала нотка удовлетворения. - Можете принести мне завтрак. И землянину тоже.
      Мелистен, казалось, была удивлена, но подчинилась. Вскоре в отсек вошли несколько слуг, неся подносы с едой. Я  с удивлением обнаружил, что мне принесли земную пищу – яичницу с беконом и тосты. Ксенистен же ела что-то экзотическое, похожее на фрукты, которые светились изнутри.После завтрака Ксенистен попросила меня помочь ей встать. Я осторожно поднял ее на руки, чувствуя, как ее тело, хоть и слабое, но уже наполненное новой энергией, прижимается к моей груди. Она была легкой, словно перышко, и Виктор почувствовал странное тепло, разливающееся по его телу.
- Мне нужно пройтись, – сказала она.
      Не задавая вопросов, я понес ее по коридору, который, казалось, вел в бесконечность. Засекреченный отсек, несмотря на свою строгость, оказался удивительно просторным, с панорамными окнами, выходящими на голографические проекции далеких галактик. Звезды мерцали, словно бриллианты на черном бархате, и я почувствовал себя песчинкой в этом необъятном космосе, которая держала на руках целую вселенную. Наша прогулка оказалась недолгой. Ксенистен, все еще слабая, попросила вернуться в кровать. Я уложил ее, и она снова уснула, едва коснувшись подушки. Я же, чувствуя себя странно опустошенным, но в то же время наполненным какой-то новой, неведомой энергией, сел рядом, наблюдая за ее спокойным лицом. В моей голове роились вопросы, на которые не было ответов. Что это за связь, которая возникла между нами? Почему именно моя энергия так важна для нее? И что ждет нас обоих в этом странном, чужом мире?
      Дни сменялись ночами, и я продолжал быть ее тенью, опорой,  источником жизни. Я читал ей книги, рассказывал о Земле, о ее истории, культуре. Ксенистен слушала внимательно, ее янтарные глаза светились интересом, и я чувствовал, как между нами растет нечто большее, чем просто связь донора и реципиента. Это было понимание, доверие, и, возможно, даже нежность.
      Однажды, когда Ксенистен уже достаточно окрепла, чтобы самостоятельно передвигаться, она попросила меня показать ей Землю. Я удивился, но согласился. С помощью голографических проекций он перенес ее в самые красивые уголки своей родной планеты: в зеленые леса Амазонки, на заснеженные вершины Гималаев, к лазурным берегам Средиземноморья. Ксенистен была очарована. Она задавала бесчисленные вопросы, и я с удовольствием отвечал на них, чувствуя, как  сердце наполняется гордостью.
- Покажи мне Землю, - попросила она.
- Без проблем, - я пожал плечами и напомнил: - между нам огромная социальная пропасть. Я плебей. Студент - медик, Виктор Иванов по прозвизу Ангел за самоотверженный
 характер и стремление помогать людям даже ценой своей репутации, а ты - потомственная дворянка с высшим образованием.
-Я заметила это, - чиновница
задумчиво кивнула.
- С пятью высшими образованиями, - автоматически поправила она и продолжила:- теперь ты для меня не просто интерн, как это у вас называется, а спаситель. Я без преувеличения обязана тебе жизнью. Я не люблю оставаться в долгу и отблагодарю тебя. Но завтра состоится важный саммит. А плетью лежу на твоих тщедушных плечах.
- К сожалению, ты права. Но вместе мы что-нибудь придумаем. Не переживай,- сдержанно пообещал я.
- Получается, меня спас ангел?- задумчиво спросила собеседница.
       Я растерянно кивнул.
       Чиновница сидела в лучах заходящего светила, чьи блики играли на её фиолетовых волосах, придавая ей сходство с древним божеством, сошедшим с небесного трона. Её голос, обычно властный и звучный, сейчас дрожал от едва уловимой горечи.
— Посмотри на меня, Виктор, — произнесла она, обводя рукой пространство вокруг. — Я — атлетка, чьи мускулы закалены в гравитационных штормах; комсомолка духа, верная идеалам своего народа; дипломат, чьего слова ждут величайшие императоры. Под моим началом склонились сорок две галактики. Но за этим величием — ледяная пустота. У меня нет мужа. Мужчины видят во мне не женщину, а стихийное бедствие. Они трепещут. К тому же... я страшная.
     Я смотрел на неё и во взгляде, привыкшем видеть страдание и несовершенство человеческого тела, не было и тени испуга. Я  едва сдерживал мягкую, понимающую улыбку.
— И при всем этом каскаде достоинств ты считаешь себя всего лишь «страшной»? — мой тон звучал, как приглушенный виолончельный аккорд. — Поверь врачу: то, что ты называешь уродством, на самом деле — редчайшая изюминка. В мире безупречных масок твоя внешность — это манифест жизни.
      Я замолчал, глядя куда-то сквозь пространство, словно листая страницы собственного прошлого.
— В отличие от тебя, Ксенистен, мой путь начался отнюдь не в лучах славы, а в сумерках нищеты и болезней. Мое детство было чередой очередей в серых коридорах, где каждый врач своим лечением лишь затягивал узел на моей шее. Наверное, поэтому я и стал терапевтом — чтобы распутывать такие узлы. Ты родилась с золотой чайной ложкой во рту, а я — с кактусом в самом неподходящем месте. Мне пришлось сменить десяток профессий, выгрызая право на жизнь. Я ленив, лишен амбиций и отягощен вредными привычками. Будь во мне хоть крупица твоего характера, я бы, наверное, перевернул этот мир.
      Ксенистен сдержанно, почти неуловимо улыбнулась, и этот жест сделал её лицо удивительно человечным.
— Не кори себя, Виктор. В твоей «слабости» больше силы, чем ты думаешь.
— Чего же ты хочешь от меня? — прямо спросил он.
— Твою генетику, — вздохнула королева, и в её взгляде мелькнула тень усталости. — Я хочу сделать следующий шаг, эволюционировать до высших валери. Но мой совет старейшин… эти закостенелые тени прошлого противятся переменам. Мне нужен твой биологический код как катализатор.
     Я на мгновение задумался, барабаня пальцами по колену.
— А что ты готова отдать взамен? Какова цена моей … наследственности?
— Любое твое желание, — просто ответила Ксенистен. — Проси, и это станет реальностью.
     Я прикрыл глаза, рисуя в воображении картину своего спасения.
— Я хочу челнок. Невероятно быстрый, маневренный, чтобы никакие радары Земли не могли его засечь. И пусть им управляет ИИ-бортпроводник, верный только мне. Я хочу вызывать его одним нажатием на этот сенсорный браслет, — я коснулся своего запястья, где представлял интегрированный прибор.
       Ксенистен удивленно вскинула бровь, фиолетовая челка упала ей на глаза.
— Зачем тебе, скромному врачу, боевая машина межзвездного класса?
     Я тяжело вздохнул.
— Жизнь подкинула мне сюжет, достойный плохого детектива. Несколько месяцев назад один «авторитет» по фамилии Шалаев, решив отомстить неверной жене, переписал свой строительный бизнес на первого встречного дурака. Этим дураком оказался я. В лихие девяностые годы этот "бизнесмен" занимался рэкетом, а потом легализовал доход, вложив в строительный бизнес.
- Поздравляю, — иронично заметила Ксенистен. — Но ведь ты ничего не смыслишь в стройке.
— Именно. Там есть управляющий, человек Шалаева, пусть он и тянет лямку. Я хотел лишь одного: жить на проценты и лечить людей в поликлинике, зная, что могу в любой момент вежливо послать обнаглевшую заведующую, потому что у меня есть «подушка безопасности». Но вдова Шалаева, Алевтина Сергеевна, и её любовник-водитель решили иначе.
— И ты хочешь скрыться? — глаза королевы округлились. — Почему не пойти к властям?
— Власти в кармане у Алевтины. Она пригрозила мне международным розыском через своего генерала. Мой паспорт станет клеймом на каждой границе, камеры системы "умный город" вычислят маршрут, а следственный комитет приведет меня прямо в руки к ликвидатору. Мой единственный шанс — исчезнуть в какой-нибудь глухой деревне лет на двадцать.Или в челноке на орбите Земли. Переждать, пока мои враги не состарятся и не уйдут в небытие. И только тогда я смогу забрать документы из банковской ячейки. Для этого мне нужен транспорт, которого официально не существует.
        Ксенистен издала звук, похожий на змеиное шипение — так выражалось её сочувствие.
— Печально. Почему бы просто не отказаться от этих денег?
— Устал, — коротко бросил я, и в этом слове таилась вековая тяжесть. — Устал от нищеты. Хочу купить себе дом в Кишиневе и просто дышать спокойно.
— А как же… женщины? У тебя есть та, ради которой ты готов на всё?
       Я горько усмехнулся:
— Я не герой девичьих грез, Ксенистен. Во-первых, у меня нет гражданства — эхо декоммунизации 87-го года лишило нас, русскоязычных молдаван, земли под ногами. Во-вторых, нет жилья, а зарплата едва покрывает счета за ЖКХ и бензин. Кому нужен бесперспективный жених, чей гонорар тает быстрее, чем первый снег?
— Мне жаль, — тихо сказала она, и её рука коснулась его плеча. — Тогда... попробуем пройти обряд ментального слияния прямо сейчас?
     Я вздрогнул, покосившись на застывших в отдалении стражей в тяжелых доспехах.
— Твоя охрана не казнит меня за дерзость? Прикосновение к королеве карается смертью, разве нет?
     Ксенистен лишь усмехнулась, и в этой усмешке была вся мощь сорока двух покоренных галактик.
— Моя охрана делает то, что я прикажу. А сегодня я приказываю нам обоим стать чем-то большим, - улыбнулась мисс Кошмар.
— Не забивай себе голову, — отмахнулась дипломат после паузы. — Мы оба уже не жильцы. Меня приговорят по политическим соображениям, а тебя уберут как ненужного свидетеля. Так что к черту все эти кодексы и правила.
      Я криво усмехнулся:
— Выходит, фраза «вертел я твой кодекс» в нашей ситуации звучит максимально буквально?
— Считай, что я даю добро, — отозвалась она. — Делай с ним что хочешь, только поделись своим ДНК для трансформации.
— А как же мой челнок? — с надеждой в голосе уточнил я.
— Если я забеременею, я тебе целый крейсер подарю, — пообещала Ксенистен с загадочной улыбкой. — Мне до безумия интересно испытать, как это происходит у вашего вида.
     Я не заставил себя долго ждать. Я уверенно развернул воительницу спиной к себе, помог ей избавиться от одежды, нагнул и, притянув к себе, вошёл в нее мощным, решительным движением. Ксенистен издала протяжный стон, в котором смешались удивление и восторг:
— Да… еще… только не останавливайся!
      Пока наши тела двигались в едином ритме спросил:
— А у вас-то как этот процесс устроен?
— В основном через клонирование, — отозвалась она мысленным импульсом прямо в моём сознании. — Что-то вроде вашего ЭКО, только на более продвинутом уровне.
— Ну, у меня с генетикой всё в порядке, — заметил я, — несмотря на вечный насморк от этой сырости и сквозняков.
— Расскажи о себе что-нибудь, — попросила Ксенистен.
— Моя биография — тоска смертная, — хмыкнул я. — Я числюсь пятым в списке древних божественных стражей, которые веками защищали Землю от нечисти. Но пятьсот лет назад моя бабушка, тогдашняя глава клана, сорвалась. Она напала на мирное поселение демонов, с которыми мы торговали поколениями, и вырезала семью одной девушки. Та, естественно, пришла мстить. Она уничтожила троих наших: десантника, клирика и адвоката. Бабуля требовала, чтобы я прикончил её, но я просто изгнал демонессу из нашего мира.
       Ксенистен заметно побледнела, слушая это признание.
— Какой кошмар… И как ты с этим грузом живешь?
— Стараюсь не думать, — пожал плечами. — Хотя, когда я впервые узнал всю правду, у меня волосы дыбом встали даже в подмышках.
— Понимаю, — сочувственно прошептала инопланетянка. — Слушай, давай сменим позу? Спина затекла.
     Я коротко кивнул. Ксенистен медленно, словно смакуя момент, выпрямилась и повернулась ко мне лицом. В её взгляде читался вызов.
— И каков будет следующий приказ, мой повелитель? — промурлыкала она.
— На колени, — властно скомандовал я, на мгновение зажмурившись от удовольствия.
       Пришелица беспрекословно подчинилась. Я левой рукой схватил её за упругую косу волос и решительно вставил свой инструмент в услужливо приоткрытый рот. Когда первый порыв страсти утих, я изможденно растянулся на полу. Ксенистен тут же ловко устроилась сверху, оседлав бедра. Теперь уже оба тяжело дыша ли и потели от напряжения. Бледная кожа консула в порыве экстаза начала излучать мягкое неоново-синее сияние. Она зажмурила свои ярко-оранжевые глаза с вертикальными зрачками, а на губах застыла хищная, торжествующая улыбка. Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел в высокий свод инопланетного зала, где плясали тени от угасающих светильников. Его голос звучал тихо, размеренно, сплетая слова в мрачное полотно воспоминаний.
- Ты любил изганную демонессу? - поинтересовалась воительница.
- Да.
- А она тебя?
- Мне кажется, что да, - я со вздохом почесал затылок и предположил:- иначе почему я выжил после ликвидации трёх хранителей из пяти? Бабушка сошла с ума после сражения. Пыталась мне её дар передать, но я оказался не обучаемый. Поэтому бабушкиными способностями обладает женщина преподаватель в институте.
- Ясно, - мисс Кошмар задумчиво кивнула.
— Знаешь, Ксенистен, задолго до того, как я стал врачевателем тел, я правил железным зверем — водил рейсовый автобус. Был в моем городе один маршрут, пролегавший мимо памятника Пушкину. Проклятое место. Там регулярно, словно по расписанию, лилась кровь. Машины бились насмерть, и никто не понимал почему.
      Ксенистен придвинулась ближе, её оранжевые глаза замерли в ожидании.
— Ближе к сумеркам, — продолжал я, — в салон заходил человек. В любую жару и стужу он был в джинсах и ветровке, капюшон скрывал лицо. Из-под капюшона выглядывал череп. Мужик пробирался к кабине, и стоило пазику поравняться с монументом, как его невидимые руки выкручивали руль. Транспорт летел прямо в камень. Кровь невинных окропляла подножие... Я начал копать, узнав о трагедии. Оказалось, под памятником скрыт древний языческий подвал, запечатанный бетонной плитой. Если знать ритм, нажать на камни в нужной последовательности, откроется путь в преисподнюю — наполовину затопленное капище.
— Боги... — выдохнула королева.
— Не боги, — горько усмехнулся я. — Древние колонисты из космоса пытались создать идеальных солдат, устойчивых к радиации. Они взяли ДНК безумцев и преступников, смешали их в алхимическом котле. Получился SCP-объект — плотоядный мутант, химера, не знающая боли. Местные язычники приняли это чудовище за божество и столетиями кормили его своими соседями. Когда этот «тип в капюшоне» пришел за моими пассажирами, я не дал ему руль. Я нашел архивы, призвал православного батюшку. С молитвами и древними обрядами он с напарником запечатал этот портал на два с половиной столетия.
— Ты настоящий защитник, — Ксенистен с восхищением коснулась его руки. — Ты спас их всех. И что было потом? Орден? Почести?
      Я издал сухой, короткий смешок.
— На следующий день я вышел в рейс. В салон завалился пьянчуга, начал дебоширить. Слово за слово, я сломал ему нос. Меня уволили в тот же час. А полиция... они заставили меня две недели чистить снег перед их участком. За хулиганство.
— Какая несправедливость! — возмутилась дипломат, её чешуйки на шее мелко задрожали. — Тебя, героя, заставили убирать грязь?
— Потом я пошел в охранники на стройку, — я, казалось, не слышал её негодования, погруженный в меланхолию. — Мигранты решили отпраздновать зарплату, звали пить. Я отказался. В итоге — меня избили и обчистили карманы. Я пришел к копам писать заявление, а дежурный просто порвал его у меня на глазах. Сказал, что я нарушаю дисциплину, и снова выдал лопату — чистить снег. А директор стройки уволил меня задним числом, чтобы «не позорить коллектив».
— Ужасно... — Ксенистен задумчиво перебирала пальцами. — У нас, в сорока двух галактиках, бюрократия порой не менее жестока. Но скажи мне... ты всё время говоришь про снег. Какой он?
     Я мечтательно прикрыл глаза, и на лице появилось выражение странной нежности.
— О, это великий обман природы. С одной стороны, он белый, пушистый и невесомый, как чистейшая вата из небесной аптеки. А с другой — он колючий, будто соткано из битого стекла и ледяной крошки.
— В вату добавляют битое стекло?! — в ужасе воскликнула Ксенистен, приподнимаясь на локтях.
— Это метафора, — мягко пояснил я. — Образ. Представь: днем идет дождь, заливая всё вокруг, а ночью ударяет мороз, превращая мир в зеркало. А под утро выпадает снег, скрывая этот капкан. Именно так я и повредил колено, когда выходил из автобуса в своей тяжелой, неудобной одежде.
— Но зачем носить то, что мешает двигаться?
— Ради тепла, Ксенистен. У нас на Земле выживание — это вопрос слоев ткани. И из-за этого льда под снегом у нас сложился особый этикет. Если видишь, что человек падает, ты обязан его подхватить. Принято обнимать падающего за плечи, спасая от удара. Но тут есть тонкость: если ты, пытаясь помочь, случайно схватишь мужика за ягодицы... — я вздохнул, — то вместо благодарности получишь сломанный
нос. Прямо кулаком. Таков закон улиц.
       Ксенистен задумчиво кивнула, и в полумраке её кожа, подсвеченная внутренним мерцанием медной крови, казалась глубокого сапфирового цвета.
— Учту, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал как шелест ночного прибоя. — У вас, людей, всё удивительно и опасно: и в небесах, и на этой вашей замерзшей почве. Моя родина совсем другая. Представь мир, где никогда не всходит солнце. Над нами вечно властвуют три сестры-луны, и их холодное сияние — единственный свет, который мы знаем.
       Она нежно провела кончиками пальцев по моей.
— Из-за того, что в наших жилах течет медь, а не железо, мы носим цвет сумерек. На моей планете почти нет зелени — растениям не хватает света, чтобы дышать. Твой самый хмурый, пасмурный день для нас кажется ослепительно ясным, почти невыносимым для глаз. Ты не смог бы там выжить, Виктор. У нас на планете нет кислорода, к которому ты привык. Только густая атмосфера, пропитанная парами металлов, и периодические кислотные дожди, которые разъедают всё, что не защищено броней.
       Ксенистен приподнялась на локте, глядя на меня с печальной улыбкой.
— Мы дети штормов. Цунами там — обычное дело, а земля никогда не бывает спокойной. Мы научились строить города на огромных пружинящих сваях, чтобы здания могли танцевать вместе с дрожью планеты. Дрожь — это жизнь, это пульс нашего дома.
       Она замолчала на мгновение, и в её оранжевых глазах отразилась тень древнего страха.
- Самое страшное для нас — это «землестояние». Редкий и роковой момент, когда земля вдруг замирает и становится неподвижной, как твои бетонные плиты. В этой мертвой тишине наши дома не выдерживают и рассыпаются в прах. Для нас покой — это предвестник катастрофы. Мы привыкли бороться со стихией, но тишина... тишина нас убивает.
      Я слушал её, завороженный этой картиной мира, где всё вывернуто наизнанку. Там, где он искал твердую почву, она видела смерть. Там, где он боялся бури, она видела привычный ритм жизни.
- В детстве меня называли мисс Кошмар. Наедине со мной называй меня так же, - попросила чиновница.
— Мисс Кошмар... — я негромко рассмеялся, и этот звук мягким эхом отозвался под высокими сводами зала. — Договорились. Для всех остальных ты — неприступная дипломатка и правительница, но здесь, в тишине, это имя останется нашей маленькой тайной. Хотя, признаться, после всего, что ты рассказала о своей планете, «кошмаром» я бы скорее назвал те кислотные дожди и замирающую землю, а не тебя.
     Ксенистен задумчиво перебирала тонкими синими пальцами, пытаясь осознать масштаб его рассказа. Ее оранжевые глаза мерцали, отражая свет ламп.
— Значит, Ангел... — прошептала она, пробуя слово на вкус. — а почему твоя генетика на меня так действует?
     Я растерянно пожал плечами и заговорил:
- Есть бредовая не научная теория.
     Ксенистен села, положив подбородок на синюю ладонь. Две её руки крепко прижаты к моему сердцу, а третья - ко лбу.
- Если коротко, то мама трижды прабабушки по имени Пелагея (Полина) была верующий монашкой в 1917 году. Она лечила людей молитвой. Возможно, что память крови сработала. Хотя сам я шаманский ритуал исцеления не провожу.
- Выходит, что божественное чудо произошло, - задумалась мисс Кошмар.
     Я кивнул. Хотя сам не верю ни в бога, ни в чудо.
- Народ валери создал легенду, по которой события не случайны. Мы перепутали тебя с ксенобиологом Мищенко не случайно, а по воле духа предков.
      Я кивнул.
- А что случилось с этой монашкой в 1917 году? - поинтересовалась Ксенистен.
- К сожалению, у меня нет точной информации. Но предположу, что её монастырь зимой 1917 года окружили солдаты чрезвычайной комиссии и расстреляли.
      Ксенистен ахнула:
- За что?!
      Я пожал плнчами:
- За веру в бога. Времена смутные были. Эпоха тёмная. Все друга убивали, грабили, расстреливали. Чекисты священников особенно любили казнить вместе с царскими генералами.
     Мис Кошмар так сильно сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев. Её зубы возмущенно заскрежетали.
- И твой предок, эта Пелагея, была убита просто за то, что верила в высшую силу? В духов предков?
     Я кивнул.
- Ваша история Земли пугает меня сильнее, чем наши цунами. У нас могут сражаться за ресурсы или за власть, но убивать за мысли в голове... это кажется мне высшим проявлением безумия, - заявила Ксенистен.
    А я продолжил:
- У Пелагеи от тайного романа с конюхом Архипом родилось трое детей : дочери Мария и Анна и сын Митрофан. Но малыш умер от болезни, не доживу до сесяти лет. От Анны в браке двое детей: Степан и Юрий. Имён их детей я не знаю.У Степана дочь с дефектом спины (горб). От Марии - Софья. От Софьи в браке родился я.
       Она замолчала, прослеживая в уме ту длинную, запутанную цепочку имен и судеб, которую я перечислил.
— Трое детей втайне от мира... Мария, Анна, Митрофан. Столько боли, страха и пряток в тенях истории, чтобы просто позволить жизни течь дальше. И в итоге — ты. Наследник монахини и конюха, оказавшийся на другом конце галактики, чтобы спасти девушку из мира вечной ночи.
       Ксенистен коснулась своей шеи, где пульсировала медь в ее жилах.
— Ты упомянул, что у Степана была дочь с дефектом осанки. Знаешь, у нас на планете её бы почитали. Изогнутая спина считается признаком того, что человек способен выдержать на себе тяжесть небесного свода, когда луны сходятся в парад. А ты, Ангел, кажется, несешь на себе тяжесть всей этой долгой семейной памяти. Скажи, а та вера... она осталась в тебе? Или ты веришь только в скальпель и науку?
        Я посмотрел на свои ладони — руки врача, которые видели столько боли и столько чудес исцеления.
— Я верю в то, что даже в самом безнадежном случае нужно бороться до последнего вздоха. Наверное, это и есть моя форма молитвы. А гены - штука упрямая. Видимо, сострадание у нас в семье передается так же верно, как цвет глаз или этот самый «горб» судьбы.
      Ксенистен слушала, не сводя с меня своих ярких оранжевых глаз. В её мире, где выживание зависело от гибкости конструкций и готовности к ежесекундному шторму, идея такой тотальной предсказуемости и планирования жизни казалась чем-то средним между инженерным шедевром и странным сном.
- Была такая эпоха советский союз в период времени с 1950 по 1987 год. Там беспризорники становились по труду учёными, офицерами, моряками, космонавтами, учителями и врачами, инженерами и строителям, музыкантами и писателями. Люди жили с уверенностью в завтрашнем дне. Милиция (о ужас!) защищала людей от бандитов. Цены на продукты не превышали пяти рублей. Налог на электричество, газ и тепло составлял около двух рублей. Вор сидел в тюрьме, а не в политбюро. Представь : после детского садика дети шли в школу; потом в ПТУ; там мальчиков учили делать ремонт в квартире; обучали профессии плотника, сантехника, механика, агронома, стекольщика. В девочек учили шить одежду, готовить еду и заниматься домоводством. После ПТУ поступали в институт. После института государство распределяло на работу. Если направляли в другой город, то давали сначала общежитие; потом однокомнатную квартиру; когда гражданин создавал семью и рождался малыш, то государство выделяло двухкомнатную недвижимость. А с появлением разнополых детей трех комнатную.
— Значит, «мисс Кошмар» — это всего лишь детская обида, а настоящий кошмар — это когда тебя могут лишить жизни за веру, — тихо произнесла она, смакуя новые знания. — Но то, что ты описываешь потом... Виктор, это звучит как попытка построить идеальный, безопасный улей. Где каждый знает своё место, где за каждым присматривают с самого рождения.Ой отец ненавидел советскую власть, а мама ощущала себя защищенной, свободной.
       Она придвинулась ближе, её синяя кожа в полумраке мягко замерцала, отражая свет приборов.
— Для моей планеты, где каждый день — это борьба с кислотным дождем и непредсказуемой почвой, такая система кажется невероятной роскошью. Бесплатная медицина, обучение, дома, которые дают просто за то, что ты трудишься... Твоя мама была права — в этом есть своё очарование. Безопасность. Понимание, что завтрашний день наступит и он будет таким же, как сегодняшний. У нас на родине мы ценим каждый миг именно потому, что не знаем, устоит ли наш город при следующем «землестоянии».
       Она на мгновение задумалась, перебирая в уме имена его предков.
— Но твоя Пелагея... Она нарушила правила ради любви и зова сердца. И в этой великой системе её не пощадили. Получается, Ангел, ваш мир строил великолепные скворечники для птиц и отправлял людей в космос, но при этом мог быть беспощадным к одной-единственной жизни, если она не вписывалась в общую картину? Мой народ живет в хаосе стихий, но мы держимся друг за друга, потому что больше не за что. А вы построили порядок, но внутри него всё равно прятали свои тайны и страхи.
       Ксенистен коснулась моей руки.
— Твой отец видел клетку, а мама — защиту. Наверное, ты и стал врачом потому, что в тебе соединилось и то, и другое: дисциплина этой системы и милосердие твоей прабабушки. Ты лечишь не по указу партии, а потому что не можешь иначе.
       Она слегка улыбнулась, и её ресницы снова дрогнули.
— Расскажи, Ангел... а те «космонавты», которыми становились беспризорники. Они правда верили, что там, среди звезд, они найдут что-то лучшее, чем их бесплатные квартиры? Или они просто хотели быть ближе к небу, где когда-то молилась Пелагея?
- Каждый космонавт по-своему относился к работе. Гагарин любил лететь среди звёзд; Леонов мечтал братьев по разуму встретить; Васильев стремился двигать науку, - перечислял я, - а в 1987 году пришёл к власти Михаил Горбачев с родимым пятном на лбу. Он оказался тщеславным, падким на лесть. Когда он полетел в Америку с лекцией о пользе коммунизма, Горбачева подкупил глава Пентагона Алан Даллес. В Россию Михаил Сергеевич вернулся со свитой американских шпионов, возглавивших политбюро. С той поры начался настоящий беспредел: ресурсы продавали на запад ; оборонные заводы закрывали. Стратегическое оружие уничтожили. Запасы экипировки, лекарств и огнестрельного оружия для солдат продали бандита. Начались лихие девяностые под управлением Бориса Ельцына. Последний гвоздь в крышку гроба русской науки и техники, а так же культуры и нравственности вбил последователь Ельцына Владимир Владимирович Романов. Отставной полковник КГБ СССР. Он правил по принципу : не можешь остановить бардак - возглавь его. В 2005 году милицию переименовали в полицию в насмешку над ветеранами, выжившими в период времени с 1941 по 1945 год и потерявших близких людей от немецких карателей с аналогичным названием.
      Под щеками Ксенистен заходили желваки.
- На Земле по советским законам Горбачева, Ельцына и Романова расстреляли бы за предательство Родины, - сказал я.
— Расстрел — это еще милосердие, — тихо отозвалась Ксенистен, и в её голосе прорезались холодные, как космический вакуум, нотки. — На Селадане тех, кто предает само выживание вида, отправляют в «Пустошь Молчания». Там нет ни звука, ни света, ни возможности когда-либо снова вписать свое имя в историю рода. Жить и знать, что ты стал причиной гибели будущего своего народа — это кара тяжелее любой пули.
     Она посмотрела на экран иллюминатора, где далекие звезды казались холодными искрами.
— Выходит, твой «Золотой век» со скворечниками и бесплатными домами был просто коротким перерывом между ужасами революций и этим... «беспределом»? — она с трудом выговорила незнакомое слово. — Поразительно. Вы, люди, способны строить величайшие системы, летать к звездам, мечтать о братьях по разуму, как этот твой Леонов... И в то же время вы позволяете одному человеку с «пятном» или тягой к лести разрушить всё, что строилось миллионами рук.
      Ксенистен повернулась ко мне, её лицо смягчилось, а в глазах снова появилось сочувствие.
— Теперь я понимаю, почему ты так бережно относишься к каждой жизни здесь, на корабле. Ты — сын народа, который привык терять всё в один миг. Твой отец ненавидел ту систему, мама её любила, а ты... ты просто вынес из этого руинированного мира самое ценное: знания врачей и стойкость тех, кто выживал в «лихие времена».
      Она положила свою узкую ладонь поверх его руки.
— Значит, этот Романов... он всё еще правит там, на твоей Земле? Или та эпоха тоже ушла в историю, оставив после себя только память о переименованной полиции и проданном оружии? И как ты, Ангел, оказался здесь, так далеко от этих интриг и предательств? Неужели тяга к науке Васильева оказалась сильнее, чем хаос, который устроили ваши правители?
       Я посмотрел на их руки — контраст синей и светлой кожи был символом того, что, несмотря на все штормы истории, жизнь продолжала искать пути к объединению.
— Мой путь сюда был долгим, Ксенистен, — ответил я, — но, возможно, именно потому, что на Земле становилось всё меньше места для чести и настоящей науки, такие, как я, стали смотреть не под ноги, в грязь политических игр, а вверх. Туда, где когда-то летал Гагарин. Мы искали не новые рынки сбыта, а новый шанс для человечества остаться людьми.
- На Селадене матриархат. Женщины занимают управляющие должности в мэрии, полиции, здравоохранении, в мафии. А мужчинам отводит я второстепенная роль: врач, учитель, таксист, дворник, механик, асфальтоукладчик, сборщик дроидов и дронов,- объяснила Ксенистен.
      Я слушал её с легкой, немного грустной улыбкой. Мир Селадан с его строгой функциональностью и перевернутой социальной пирамидой, казался мне зеркальным отражением древних земных легенд об амазонках, но с поправкой на суровую космическую реальность.
— Значит, на Селадане я был бы «низкоранговым специалистом», — усмехнулся я, поправляя манжету своего медицинского халата. — Любопытно. На Земле долгое время всё было наоборот, хотя в ту эпоху, о которой я рассказывал, женщины работали наравне с мужчинами: и на заводах, и в космосе, и в операционных. Но корень власти всё же чаще держали мужчины.
      Я на мгновение замолчал. Затем взял смартфон из кармана шубы, висящей на спинке стула и прочёл тексты песен "тёмная ночь"; "журавли"; "синяя вечность"; "о, не лети так жизнь" с указанием имени поэтов и точных дат сочинения от 1950 до 1987 года включительно. Также назвал фамилии музыкантов, впервые их исполнявших и пообещал, что если получится, то дам послушать запись старых концертов. Янтарные глаза воительницы наполнились слезами.
- Поэзия твоих предков хоть и бесполезная, но трогательная,- заявила Ксенистен, - у каждого из нас есть свои "журавли": погибшие родственники, друзья, родители. Я не знаю, смог кто-то из наших артистов их спеть не хуже Льва Лещенко, Иосифа Кобзона, Муслима Маговаева или Марка Бернеса.
— Знаешь, Ксенистен, ты увидела в этих песнях борьбу и манифесты, потому что твоя жизнь — это вечный механизм выживания. Но для нас «Тёмная ночь» или «Журавли» — это не просто гимны воинов. Это гимны души, которая тоскует по дому, по тишине и по любви. Мы пели их не потому, что это было функционально, а потому, что без этой красоты сердце человека превращается в сухой камень. И тогда уже неважно, кто ты — консул или санитар.
       Я посмотрел на свои записи.
— Я обязательно перепишу тебе тексты. И мы найдём способ их послушать. Ты услышишь голос Магомаева — в нём мощь океана, и голос Бернеса — в нём тишина предрассветного леса. Твои «валькирии» могли бы найти в этих звуках то, чего их лишили создатели — право на слезы и на нежность.
       Ксенистен задумчиво коснулась своего подбородка, размышляя о том, как странно устроены эти люди: их лидеры предают их, их история полна крови, но их песни заставляют плакать даже суровую дочь Кселадане.
— Виктор... — тихо сказала она. — Если твои предки могли создавать такую музыку в перерывах между войнами и предательствами, значит, в вашем виде есть что-то, что сильнее любой политики. На Селадане мы ценим силу и порядок. Но, слушая тебя, я начинаю думать, что ваша «непрактичная» печаль — это тоже своего рода сила.
     Потом Ксенистен предложила мне позавтракать вместе. Я согласился. По её приказу принесли бутерброды из полуфабрикатов и светло коричневую массу, напоминающую кофе лишь отдалённо. После первого глотка Виктор непроизвольно поморщился. Вкус напоминал сгоревшие портянки, обмотанные вокруг потных ног старого солдата. "Вот это воистину "г"кофе", - подумал я. "Другого кофе нет. Пей этот. Земля не плодородная," - мысленно пояснила Ксенистен.
- Извини, - вслух произнёс я и принялся за синтетический бутерброд.
        На вкус оказавшийся, как старый армейский паек без вкуса, цвета и запаха, но пригодный к употреблению. Витя старался молчать и держать мысли пустыми, чтобы женщину не обидеть. Она не виновата, что планета истощила запас ресурсов для сельского хозяйства.
       Ксенистен грустно улыбнулась, едва коснувшись губами края своей чашки. Она видела его ментальные образы — эти яркие, почти физически ощутимые воспоминания о запахе настоящего зернового кофе, о свежем хлебе, о масле. Для неё эти образы были как вспышки сверхновой в сером небе.
— Ты можешь не прятать мысли, Виктор, — тихо сказала она. — Я не обижаюсь на правду. Для нас эта «коричневая пыль» — привычный стимулятор, чтобы нейроны работали быстрее. Мы давно забыли, что еда может приносить удовольствие. На Веларии приём пищи — это просто заправка топливных баков. Белки, жиры, углеводы, микроэлементы. Вкусовые рецепторы у нашего вида постепенно атрофируются за ненадобностью.
       Она посмотрела на свой бутерброд, который выглядел как идеально ровный серый параллелепипед.
— Когда-то, в легендах, говорилось, что наши предки ели плоды деревьев и мясо диких животных. Но теперь почва Селадане пропитана тяжёлыми металлами и изотопами. Мы научились синтезировать всё из отходов и минералов. Это эффективно. Это позволяет нам не зависеть от урожая. Но это... — она замолчала, подбирая слово, — бездушно. Как и наши города.
       Я заставил себя проглотить кусок синтетического хлеба. Он был сухим и упругим, словно жевал кусок поролона, пропитанного витаминами.
— У нас на Земле говорили: «Человек есть то, что он ест», — ответил я, стараясь запить сухомятку этим странным напитком. — Но я вижу, что это не совсем так. Вы едите серую массу, но внутри тебя, Ксенистен, всё ещё живут те «непрактичные» чувства, о которых мы говорили. Если бы ты была просто машиной на биопластике, ты бы не плакала над «Журавлями».
      Ксенистен внимательно посмотрела на меня. Её янтарные глаза с узким вертикальным зрачком в тусклом свете столовой казались почти чёрными.
- Знаешь, у каждого есть свои "журавли" - улетевшие навсегда на небеса друзья, родные, близкие.
— Может быть, именно поэтому наши правители так боятся искусства, — предположила она после паузы. — Сытый и довольный раб — это хорошо. Но голодный раб, который поёт о звёздах и любви, — это опасно. Он может вспомнить, что он не просто «единица личного состава».
       Она отодвинула пустую чашку.
— Спасибо, что разделил со мной этот... «г-кофе», Ангел. Это был самый странный завтрак в моей жизни. Твои мысли о «портянках»... это было забавно. Я не знаю, что это такое, но образ был очень экспрессивным.
       Я неловко улыбнулся. Ему стало немного стыдно за свою прямолинейность, даже мысленную.
— Нам пора возвращаться к работе, — сказал я, поднимаясь. — В лазарете ждут те, кому сейчас гораздо хуже, чем мне с моим завтраком.
- Да. Продолжим моё лечение, - заявила Ксенистен и пояснила: - завтра важный для альянса саммит. Я должна ходить сама. Кому нужен посол, плетью повисший на тщедушном юноше?
      Я кивнул. И спаривание продолжилось. Внезапно в убежище запищала тревога. Сработали датчики движения. По комнате прокатилась вибрация. Ксенистен зашлась в конвульсии. У меня возобновилась мигрень с носовым кровотечением. Затем за дверью потопали шаги. Раздались выстрелы и чей-то предсмертный хрип. В комнату вбежала охрана.
- Вы в порядке, госпожа министр? - спросила министр здравоохранения Мелистен.
       Мисс Кошмар что-то вымученно прохрипела.
- Относительно, - выдохнул я, с трудом встав на ноги.
- Чем вы тут занимаетесь?! - возмутилась министр обороны Селистен.
- Лечением. Не видишь что ли?! - сердито огрызнулся я и мысленно добавил пару фразеологизмов, которым обучили таджики на стройке.
       Селистен замерла, её лицо, обычно бесстрастное и холодное, как закаленная сталь самурайского меча на поясе в ножнах, вытянулось от возмущения. На Селадане понятие «личное пространство» было весьма условным, но то, что она увидела — переплетенные тела, тяжелое дыхание, капли пота и кровь, бегущую из носа «дикого» пришельца — выходило за рамки любых медицинских и этических протоколов Альянса.
— Это... это грубейшее нарушение регламента безопасности и санитарных норм! — выдавила министр здравоохранения, глядя на меня как на опасный биологический вирус. — Ксенистен, вы подпустили это существо слишком близко! Его эманации нестабильны, это не терапия, это биологический хаос!      
       Мисс Кошмар, всё еще содрогаясь от остаточных разрядов энергии, которые не успели распределиться по нервным узлам из-за резкого прерывания контакта, оперлась на край кушетки. Её ноги, едва начавшие обретать плотность и чувствительность, подкосились, но она удержалась, сверкнув глазами на Селистен.
— Замолчи, — прохрипела она, и в её голосе снова прорезался металл. — Он... сделал за час больше, чем твои регенераторы за месяц.
    Генерал Селистен тем временем уже стояла у входа, её рука сжимала рукоять импульсного излучателя, а взгляд сканировал коридор.
— Госпожа министр, у нас прорыв внешнего периметра. Это не обычные недовольные из нижних каст. У них портативные генераторы «белого шума» — именно эта частота вызвала ваш приступ и его мигрень. Они знали, по какой частоте бить.
      Я вытер нос рукавом, в голове всё еще пульсировало, а перед глазами плыли красные пятна. Вспомнив самые забористые наставления своего бригадира со стройки,я мысленно адресовал их всей этой делегации, которая так не вовремя вломилась в комнату.
— Если они знали частоту, значит, у вас тут дыра в безопасности размером с КАМАЗ, — буркнул я, пытаясь унять дрожь в коленях. — И если вы сейчас же не дадите нам еще десять минут тишины, завтра ваш посол на саммите будет представлять собой очень красивый, но совершенно неподвижный манекен.
      Министр обороны Селистен обернулась, её взгляд стал жестким.
— У нас нет десяти минут, Ангел. Эвакуационный челнок будет через 120 секунд. Группа захвата уже в жилом блоке. Селистен, бери Ксенистен под правую руку. Ты, землянин, — под левую. Двигаемся к черному выходу.
      Глава 2. Исповедь Ксенистен.
      В уютной кабине шаттла, стартовавшего с базы "Восток-1", собрались четверо: посол Гильдебрук, министр здравоохранения Мелистен, генерал Селистен и я, которого друзья на Земле звали Ангелом. Мисс Кошмар, прислонившись головой к моему плечу, передала ментальный образ:
- Мне было всего шесть циклов, когда я впервые переместилась между мирами. Мы с мамой жили в нашей маленькой двухкомнатной квартирке в самом сердце мира, в той его части, что была построена первой. Тогда мир только начинал свой путь, а нанороботы усердно трудились, трансформируя захваченную планету. Сейчас мир разросся гораздо шире. Наше жильё было небольшим, но уютным, залитым туманным светом, который проникал повсюду, но не имел конкретного источника. Тот, кто видел Землю, мог бы назвать его лунным. По крайней мере, я так думала. Никто из нас не видел Землю своими глазами. Уж точно не я. Наш искусственный лунный свет мягко окутывал город, преломляясь под разными углами, плывя по искусственному небу.
       Я сидела за столом одна, пила слабый зелёный чай из белой чашки со сколом. Длинные мокрые волосы, только что вымытые, падали на плечи, увлажняя пушистый халат. Я сделала глоток, поставила чашку на стол, и мои глаза округлились от ужаса. По краю столешницы полз ровный слой зелёного мха. Я смотрела, как побеги продвигались ко мне, дрожа, словно щупальца осьминога. Растущий мох шелестел, поглощая ножки стульев. Ближайшее окно превратилось в мозаику из аспарагуса и изумруда. Маленькая белая бабочка беззаботно порхала вокруг меня, а затем приземлилась на край чашки. Я ощутила тепло янтарного сияния, словно уютно устроилась в ароматных простынях моей матери, слушая её колыбельные, пока не уснула.
       Но потом я взглянула вниз. Призрачные черви высовывали головы, прорастая сквозь бетонный пол. Их слизистые морды слепо извивались на невидимом ветру и ползали под мебелью. Я завизжала, вскочила и опрокинула чашку, которая с грохотом упала на пол. Салатового цвета напиток разлился по кипенно-белому халату. Мама вбежала в комнату. В тот миг свет изменился. И восприятие окружающей обстановки вернулось в привычное русло. Стол стал безупречно отполированным, с бликующей поверхностью. Внезапно я осознала, насколько тут синтетически чистое и безупречно стерильное, окутанное искусственным блеском.
— Что случилось, дорогая? — забеспокоилась мама, поднимая фарфоровую чашку.
       Пролитый чай впитался в бетонный пол и исчез без следа, поглощённый стремительными наноботами.
— Ничего. Плохой сон приснился. Не бери в голову, — не моргнув и глазом, соврала я, вспомнив, как любопытная бабочка сидела на краю чашки, — можно я сегодня посплю в твоей постели?
       Мама неопределённо хмыкнула, что означало согласие. В маминой спальне маленькое окно было занавешено кружевной тюлью, плотно задёрнутой, чтобы не пропускать лунный свет. Настольная лампа приглушённо светилась, создавая сказочную атмосферу. Её простыни были мягкими и пахли лавандой. Обычно она пела мне, но в ту ночь я убедила её рассказать историю нашего переселения на новую планету. Я уже знала эту легенду, но любила слушать снова и снова.
— Расскажи, как твоя экспедиция нашла "Селаден" до моего рождения.
       Мама любила рассказывать эту историю почти так же сильно, как я её слушать. Даже если мама забывала подробности с течением времени.
— Ну, — задумчиво начала Калистен, поправляя длинные седые волосы за ухом, — её зелёные глаза с узкими вертикальными зрачками пристально смотрели в одну точку, словно не замечая ничего вокруг. Четыре изящные, но мускулистые руки обнимали саму себя за плечи и талию, словно поддерживая в моменты тревожных воспоминаний. — Я путешествовала со своей командой исследователей — геологов на челноке "Аланис". Сейчас он выведен из эксплуатации и превращен в музей. Но ты можешь его увидеть на выставке достижений канувшей в лету эпохи. Возможно, когда-нибудь мы сможем спуститься в доки и посмотреть на его каюты изнутри. Интерьер был таким изящным и нежным. А ИИ высокотехнологичным и умным.
Калистен, вспоминая о родном мире, говорила с теплотой. "Тенни, так называлась наша планета, было прекрасным местом. Но, к сожалению, оно стало слишком тесным для нас. Мы знали, что нам понадобится новый дом, чтобы растить детей, а потом и внуков", – мама всегда ласково касалась моего носа в этот момент. Годы мы провели в поисках, бороздя просторы космоса на нашем корабле, стремясь найти пригодную для жизни планету.
      Мне, шестилетней, трудно было представить такое долгое путешествие на этом удивительном корабле. Тогда я еще не осознавала, что межзвездные перелеты могут занимать десятки тысяч земных лет. Истинный возраст мамы оставался для меня загадкой, и, признаться, я не уверена, что понимаю его даже сейчас.
- Да, – ответила Калистен, ее взгляд устремился куда-то поверх моей головы, словно она видела двор сквозь закрытое окно. "Мы медленно снижались, и поверхность планеты предстала перед нами гладкой и зеленой. Мы назвали ее Селадон. Наши дроиды отправились вниз для исследований, чтобы убедиться в безопасности. Пришлось немного подождать результатов, но я уже тогда знала, что это наш новый дом. К тому времени я уже ждала тебя".
- И я стала первым ребенком, родившимся на Селадоне, – добавила я, словно вспомнив эту часть истории.
- Верно, – подтвердила Калистен.- Но перед тем, как мы начали колонизацию, мы отправили наноботов для терраформирования. Они начали создавать наш новый мир, воссоздавая города, которые мы оставили на Тенни.
      Это была красивая история, начало легенды, где моя мама была главной героиней. Но у этой легенды были и свои темные стороны, о которых знали лишь первые колонисты-геологи, решившие сохранить это в тайне. С каждым годом прибывали новые переселенцы, и все они почитали мою мать как героиню. Я помню церемонию, когда ей вручили медаль на ступенях новой ратуши. Ее седые волосы сияли так же ярко, как мраморные ступени. Она была храброй, красивой, завоевательницей и первопроходцем.
      Но когда мне исполнилось двенадцать циклов, прибыли антропологи. Они были в ярости от увиденного. Среди них были не только люди, но и существа с перьями, клювами, крыльями, бивнями и кибернетическими конечностями. Их появление предвещало беду для моей семьи. Селадон стал человеческой планетой, открытой и заселенной древними теннесийцами. Палеонтологи, возможно, завидовали или были обижены за уничтожение местной экосистемы, состоявшей из червей и бабочек. Они считали, что человечество уже завладело пятью из девяти планет.
     Мутанты собрались в мэрии, той самой, где много лет назад чествовали мою мать. Я слушала, как мама объясняла свою позицию перед бездушной судейской комиссией. И впервые тогда я узнала всю правду о колонизации. На Селадоне на протяжении двух тысяч земных лет существовала своя жизнь, своя экосистема. Бесконечные вереницы червей ползали под землей, а огромные стаи бабочек беззаботно порхали в небе, плели гнезда и покрывали ветви деревьев мерцающим снегом.
      Находки разведывательных дроидов подтвердили выводы антропологов, которые устроили суд над мамой. Без дальнейших исследований было невозможно исключить, что черви и бабочки могли быть разумным видом. Теперь они исчезли с поверхности Селадона по причине физического уничтожения наноботами.
     За два года до того, как небесный гость, НЛО, опустился на Силадон, вести от Тенни достигли ушей путешественников. Среди них, словно ледяной шепот, пронеслась легенда о корабле, что покинул орбиту за полгода до «Аланиса». Он нашел планету, пригодную для жизни, но не для мира. Там обитал лишь один разумный вид – мелкие рептилии, скользящие стаями. Поселенцы, проведшие в галактике века, горели желанием мирного сосуществования, пока антропологи изучали этих существ. Но вараны, неведомым образом, просочились в колонию. Они оставили после себя лишь изрыгнутые человеческие кости и стены, обагренные кровью. Наноботы уже стирали следы трагедии, когда прибыла следующая волна переселенцев.
- Я сделала то, что считала правильным, – произнесла мать, не отрывая взгляда от панели, – я хотела, чтобы Силадон стала безопасной планетой.
      По ее приказу наноботы приступили к терраформированию, заливая поверхность ярким светом. Черви, бабочки и мох были уничтожены навсегда. Поверхность была очищена.
      Судебные слушания тянулись бесконечно. Присяжные заседатели были многословны. Они вызывали экспертов-свидетелей, а поселенцы с первого корабля пригласили своих. Где-то в ходе этого делового разбирательства произошла перемена. Я с интересом наблюдала, как окна потемнели от мха, а пол рассыпался на массу призрачных червей. Я по-прежнему находилась среди людей, но среди них не было членов комиссии. В этом мире царила странная тишина. Никто не чувствовал потребности говорить. Прямо передо мной сидел мужчина и внимательно прислушивался к чему-то неопределенному. Я наблюдала, как призрачный червь вылез из его левого уха, исследуя заднюю часть шеи зрителя своим щупальцем, а затем скользнул в правое ухо. Я вновь ощутила янтарное свечение, ошеломляющее тепло. Скамейка, на которой я сидела, рассыпалась. Затем стена рядом со мной. Целые участки оказались поглощены черной гнилью, съедены до тонкой пленки. Мох покрыл окна. И белые бабочки влетали через разбитые стекла. Мужик с червями в ушах взглянул на меня и дружелюбно кивнул.
     Тем временем в реальном мире суд присяжных выносил приговор моей матери за преступление под названием синоцид. Ее наказание - пожизненное заключение в колонии на скале, далеко от этого мира. В другое время это вызвало бы бунты и погромы. Кровь ручьем текла бы по улицам. Но колонисты слишком долго ждали, чтобы сделать Силадон своим домом. Они жили в вакууме чересчур долго, покинули пределы Млечного Пути и слишком многим пожертвовали. Они приняли ее судьбу с покаянной виной, готовые пожертвовать моей матерью, чтобы очистить свою коллективную совесть. Я была единственной, кто кричал и протестовал. Конвоиры увезли ее, спокойную и решительную, с блестящими седыми волосами, каскадом спадающими на плечи, и загадочными изумрудными глазами. Меня отправили жить к человеку, которого я называла дядей. Одному из первых поселенцев, маминому соседу по кораблю. Последующие годы запомнились мрачными и неопределенными. Мой город, казавшийся таким чистым и ярким, теперь выглядел стерильным и пустым. Люди, которых я считала своей семьей, на самом деле являлись чужими и равнодушными. Я воспринимала их как предателей. Именно тогда оба мира начали расходиться в моем сознании, перестав быть близнецами, как раньше.
      Мой дядя, человек с лицом, изрезанным морщинами, словно древняя карта неизведанных галактик, и глазами, в которых застыла вековая усталость, встретил меня с молчаливой скорбью. Он не пытался утешить, не произносил пустых слов, лишь протянул мне руку, словно предлагая якорь в бушующем море моего отчаяния. Его дом, такой же стерильный и безжизненный, как и весь город, стал моим новым убежищем. Я бродила по его пустым комнатам, словно призрак, преследуемый тенями прошлого. Каждый уголок, каждый предмет напоминал мне о матери, о ее решимости, о ее жертве.
      Дни сливались в недели, недели – в месяцы. Я перестала различать реальность и тот странный, призрачный мир, который все чаще вторгался в мое сознание. Иногда, сидя у окна, я видела, как мох ползет по стеклу, а белые бабочки, словно снежинки, кружатся в воздухе, проникая сквозь невидимые трещины. Я слышала шепот призрачных червей, их нежное касание, когда они скользили по моей коже, оставляя за собой янтарное свечение и ошеломляющее тепло. Я знала, что это не галлюцинации, не плод моего больного воображения. Это был другой мир, параллельный, но такой же реальный, как и тот, в котором я жила.
     В этом мире не было судов, не было приговоров, не было синоцида. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом мха и порханием бабочек. Люди, если их можно было так назвать, двигались медленно, словно во сне, их лица были лишены эмоций, а глаза – выражения. Они не говорили, не смеялись, не плакали. Они просто существовали, погруженные в свой внутренний мир, где призрачные черви были их единственными собеседниками. Я чувствовала себя частью этого мира, его неотъемлемой частью. Я понимала их молчание, их отрешенность. Я сама становилась такой же.
      Мой дядя, казалось, не замечал моих странностей. Он продолжал жить своей размеренной жизнью, работая в лаборатории, где изучал образцы почвы Силадона, пытаясь найти способ восстановить уничтоженную экосистему. Он верил в будущее, в возможность возрождения, в то, что Силадон когда-нибудь станет настоящим домом для человечества. Я же видела лишь пустоту, стерильность, смерть. Я видела, как наноботы продолжают свою работу, очищая планету от всего живого, превращая ее в безжизненную пустыню.
      Однажды, когда я сидела в своей комнате, наблюдая, как мох покрывает стены, а бабочки танцуют в воздухе, я услышала голос. Он был тихим, едва различимым, но я узнала его. Это был голос моей матери. Она говорила со мной из другого мира, из того мира, где она отбывала свой приговор. Она рассказывала мне о скале, о колонии, о людях, которые жили там. Она говорила о том, что даже в этом суровом месте есть жизнь, есть надежда. Она говорила, что ее жертва не была напрасной, что она сделала то, что считала правильным.
      Я слушала ее голос, и в моем сознании два мира начали сливаться воедино. Я видела скалу, покрытую мхом, и бабочек, порхающих над ней. Я видела людей, живущих в колонии, и призрачных червей, скользящих по их телам. Я понимала, что эти два мира не так уж и отличаются друг от друга. Оба они были мирами жертвы, мирами потери, мирами надежды. И я, дочь своей матери, была связующим звеном между ними. Я была той, кто могла видеть оба мира, понимать их, принимать их. И я была той, кто могла видеть оба мира, понимать их, принимать их.  Я чувствовала, как внутри меня рождается что-то новое, что-то, что выходило за рамки человеческого понимания.
     Мой дядя, казалось, не замечал моих странностей. Он продолжал жить своей размеренной жизнью, работая в лаборатории, где изучал образцы почвы Силадона, пытаясь найти способ восстановить уничтоженную экосистему. Он верил в будущее, в возможность возрождения, в то, что Силадон когда-нибудь станет настоящим домом для человечества. Я же видела лишь пустоту, стерильность, смерть. Я видела, как наноботы продолжают свою работу, очищая планету от всего живого, превращая ее в безжизненную пустыню.
      А однажды, когда я сидела в своей комнате, наблюдая, как мох покрывает стены, а бабочки танцевали в воздухе, я услышала тихий едва различимый голос, но я узнала его. Это был тембр моей матери. Она говорила со мной из другого мира, того самого, где она отбывала свой приговор. Она рассказывала мне о скале, о колонии, о людях, которые жили там. Она говорила о том, что даже в этом суровом месте есть жизнь, надежда. Она убежала меня в том, что ее жертва не напрасна, что она сделала то, что считала правильным. Я слушала её голос. В моём сознании два мира начали сливаться воедино. Я видела скалу, покрытую мхом; и бабочек, порхающих над ней. Я наблюдала за людьми, живущими в колонии, и призрачными червями, скользящими по ним. Я понимала, что эти миры не так уж отличаются жру от друга. Обе реальности - жертвы обстоятельств. Миры потери и надежды на светлое будущее. И я связующее звено между ними. Я была той, кто способна видеть оба осколка вселенной, понимать и принимать их. Я начала замечать не только мох и бабочек, но и то, что скрывалось за ними - тонкие нити энергии, связывающие все живое. Даже то, что было уничтожено. Я видела тени древних рептилий; их коллективное сознание,расстворенное в почве, в воздухе, в самой земле Селадона. Они не исчезли бесследно,а стали частью чего-то большего, что наноботы не смогли уничтожить.
     За бытовыми хлопотами мой дядя не замечал, как я меняюсь. Он видел лишь бедную, молчаливую девочку, которая всё сильнее отдалялась от него. Он пытался говорить со мной о будущем, новых открытиях о том, что человечество однажды сможет восстановить первоначальный вид планеты. Но я не слушала его. Мои мысли оказались заняты другим. Я ощущала, как границы между мной и окружающим миром стираются. Я становлюсь частью мха, бабочек, призрачных червей. Я становлюсь частью Селадона.
      В тот день, когда мама исчезла за решёткой, внутри меня словно раскололся мир на две части — прошлое и настоящее. В прошлом я была шестилетней девочкой, живущей с ней в нашей маленькой, уютной квартире, где мох пробирался повсюду: он покрывал стулья, полз по столу, неожиданно появляясь на чашках и тарелках. Под ногами шевелились призрачные черви, словно предвосхищая наши шаги и следуя за нами, как верные питомцы. Над головами порхали бабочки, легкие и невесомые. В те дни мы редко говорили друг с другом, но жили в ритме привычных дел — готовили простую еду, пели по вечерам, читали старые книги из маминой библиотеки, гуляли по городу, окутанному мягким светом трёх лун, которые серебрили тёмные улицы.
       Эти воспоминания были одновременно тёплыми и тревожными, манящими и спокойными, словно приглашали заглянуть глубже в ту далёкую жизнь. Белоснежная бабочка села на кончик моего пальца, и вдруг меня охватило отвращение — я резко отдернула руку, почувствовав тошноту. Мама улыбнулась, но между нами уже зияла бездна непонимания. Она жила в своём мире, где бабочки украшали её волосы, словно гирлянды, а мох медленно распространялся под ногами, захватывая целые кварталы. Даже прохожие казались частью этого странного царства — с зелёными ногтями и головами, наполненными червями. Мама была счастлива в этом мире, а мой настоящий казался лишь бледным сном. Я пыталась рассказать ей об этом, но как только открывала рот, её мир растворялся, словно туман под утренним солнцем, ускользая из-под моих слов и оставляя меня одну на грани двух реальностей. Я стояла на пороге, пытаясь удержать обе, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.
       Прошло двадцать циклов, и я обрела собственное пространство — отдельную квартиру, стены которой не знали мха и не слышали шёпота бабочек. Письма, что я посылала маме в тюрьму, приходили с опозданием в несколько лет, словно плывущие по зыбкой реке времени, где каждое слово тонуло в бездне ожидания. Я писала ей о том зелёном мире, где мох разрастался, как живое покрывало, где дождевые черви прогрызали полы, а стены сгнивали под тяжестью чёрной плесени. Я говорила о жизни, которая не просто существует, а переплетается, связывает всё вокруг невидимыми нитями, о мире, который однажды поглотит и нас, если мы не научимся жить в гармонии с ним.
       Когда наконец пришёл ответ, мама просила забыть прошлое, не цепляться за тени, искать свой путь среди звёзд и галактик, быть смелой и свободной, выбирать свой собственный путь, не оглядываясь назад. Она говорила о челноках и галактиках, о бескрайних просторах, где можно найти себя заново, где прошлое — лишь тень, которую не стоит носить в сердце. Но я знала, что её слова — это не просто совет, а попытка убежать от того, что связывает нас невидимыми узами, от того, что невозможно забыть или оставить позади.
      Я писала снова, пытаясь объяснить, что мои видения вовсе не метафора, не фантазия, а хрономираж — странное переплетение времени и пространства, где реальность и видения сливаются в одно целое. Я видела Селаден, покрытый мхом и червями, где бабочки танцевали в воздухе, словно хранители древних тайн. Этот мир был живым, дышащим, и он не хотел исчезать, он требовал признания, понимания. Каждый раз, когда я пыталась рассказать об этом, слова терялись, растворялись в пустоте, а мама отвечала письмами, полными спокойствия и отстранённости, словно она уже давно ушла туда, где нет места моим страхам и сомнениям.
      Прошли годы, и в одном из писем мама посоветовала обратиться к раввину — человеку, который, по её словам, лучше меня поймёт всю сложность происходящего. Раввин Маркс, как выяснилось, был не просто духовным наставником, но и близким другом мамы, а может быть, и кем-то большим — тайной, которую я боялась раскрыть. Его образ запечатлелся в памяти: он сидел в тени ратуши во время суда, глаза опущены, лицо измождённое, губы сжаты в молчаливом упрёке судьбе. Словно он хотел спасти друга, но не мог. В нём было что-то одновременно родное и чуждое, словно он хранил в себе ответы, которые я ещё не готова была услышать.
       Я шла к нему, ведомая не столько надеждой, сколько отчаянием — желанием понять, что же это за мир, где мох ползёт по стенам, черви грызут полы, а бабочки — не просто насекомые, а символы чего-то глубинного и древнего. Мир, который не поддаётся логике и здравому смыслу, но живёт своей жизнью, переплетая прошлое и настоящее, реальность и сон.
       Я приехала на окраину города, к дому раввина. Его жилище оказалось скромной, но уютной двухкомнатной квартирой. Сквозь плотно задернутые шторы пробивался тусклый свет. Стены украшали картины, привезенные с далекой Тенни, а вся мебель была сделана вручную, без помощи дроидов, что придавало ей особое тепло.
— Садись, — сказал священник, кивком указав на небольшой диван в углу.
       Я послушно опустилась на диван. Меня удивило, насколько хрупким и невысоким он казался, даже когда стоял надо мной. Мы сели за стол, на котором была разложена древняя теннесийская игра. Раввин говорил мало, но каждое его слово звучало весомо, как тихий звон колокола в храме.
      Игра была сложной. Все фишки-камешки были черными с одной стороны и белыми с другой. Достаточно было перевернуть всего один, чтобы вся расстановка на доске мгновенно изменилась. Я не понимала правил, поэтому мы быстро перешли к делу.
— Мама в недавнем письме посоветовала обратиться к вам, — начала я. — Калистен уверена, что вы сможете объяснить мои видения… с червями и бабочками.
— Продолжай, — кивнул раввин, и его пронзительные синие глаза впились в меня. — Что это за видения? Опиши их. Что тебя тревожит?
— Я будто живу между двумя мирами, — призналась я. — Один — этот, наш, стерильный и понятный. А в другом я вижу бескрайнее море зеленого мха, ветви деревьев, усыпанные бабочками, и землю, кишащую червями. Иногда там появляются люди, но у них изо рта, носа и ушей выползают полупрозрачные черви. Мне кажется, таким был Селадон до колонизации, пока наноботы не уничтожили его первозданную экосистему.
       Я едва сдержалась, чтобы не обвинить колонистов в ксеноциде — убийстве целого мира.
— Что значит «живешь между мирами»? — уточнил он.
— Я вижу их поочередно, с разницей в несколько часов.
— И как выглядит тот, второй мир?
       Я описала его в мельчайших подробностях. Раввин надолго задумался, а потом начал рассказывать историю, которую я уже знала со слов матери.
— Твоя мама была беременна тобой, когда мы открыли Селадон. Мы все твердили ей, что это безумие. У нее, командира научной экспедиции, и без того хватало забот. Но никто не смог ее переубедить. Калистен решила рожать тебя естественным путем, хотя наши технологии могли избавить ее от всех трудностей.
       Он замолчал, пристально глядя на меня, словно ожидая реакции. В наступившей тишине он продолжил:
— Я до сих пор помню ее, стоящую на палубе корабля. За иллюминатором в густой листве деревьев играл ветер, а над головой кружила экзотическая красная птица, чье оперение идеально подходило к цвету ее платья. Она смотрела вдаль, и в этот момент перед нами возник Селадон. Чем ближе мы подлетали, тем ярче становилась его зелень. Наш челнок завис над поверхностью, пока мы не убедились, что посадка безопас
— Безопасна для кого? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Для нас или для него?
       Раввин медленно покачал головой, его синие глаза потемнели.
— Мы тогда думали, что для нас. Мы были уверены, что приносим цивилизацию, прогресс. Что мы спасаем. Но теперь… теперь я не знаю. Ты была там с самого начала, — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалась какая-то глубокая, почти мистическая связь. — Твоя судьба переплелась с вектором Селадона. Ты часть этого нового мира в большей степени, чем кто-либо другой.
        Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.
— Во втором мире время работает иначе.
— Да, — я кивнула, вспоминая свои ощущения. — Я не сразу это заметила. Все образы кажутся мне краткими, фрагментарными. Но вы правы. Это факт.
— Самое загадочное в том, что причинно-следственная связь там отсутствует на первый взгляд. События происходят без видимой причины, — раввин начал мерить шагами комнату, его худая фигура отбрасывала длинные тени в тусклом свете. Он подошел к столу, где лежала древняя игра, и перевернул один из черных камушков, обнажив его белую нижнюю часть. — Мы полагали, что поступаем правильно. Теперь я в этом не уверен. Здесь находилась особенная экосистема, которую необходимо было изучить, а не уничтожать.
— Вы поступили правильно, — я поспешила поддержать его, чувствуя его внутреннюю борьбу. — Однако в иллюзорном мире что-то не так.
— Возможно, он просто особенный. Знаешь, есть такое явление под названием хрономираж. Вот ты его и видишь, — предположил раввин, возвращаясь к дивану.
— Возможно, так и есть, — я кивнула, хотя внутри меня росло ощущение, что это объяснение слишком просто.
— Но прежнего мира больше не существует. И нам придется жить с последствиями. Тот мир с бабочками исчез, но не для тебя. Я не могу объяснить, почему.
       Он снова замолчал, и я почувствовала, как его слова оседают во мне тяжелым грузом. Неужели я — единственная, кто видит то, что было? Неужели я — живой осколок уничтоженного мира? Эта мысль пугала и одновременно завораживала. Я смотрела на раввина, пытаясь прочесть в его глазах ответы, которых он сам, казалось, не знал. Его слова о хрономираже звучали как попытка рационализировать нечто иррациональное, нечто, что выходило за рамки нашего понимания.
— Но если это хрономираж, — начала я, — почему он так реален? Почему я чувствую запахи, ощущаю прикосновения мха, слышу шелест крыльев бабочек? Это не просто картинки.
       Раввин вздохнул, его взгляд скользнул по картинам на стенах, по мебели ручной работы, словно ища там подсказки.
— Возможно, твоя связь с Селадоном глубже, чем мы можем себе представить. Твоя мать… она всегда была особенной. Ее решение родить тебя естественным путем, вопреки всему, было не просто упрямством. Это было инстинктивное стремление к чему-то первозданному, к чему-то, что мы, с нашей технологией, уже давно утратили. Возможно, это передалось и тебе. Ты родилась на пороге нового мира, в момент его гибели и перерождения.
       Его слова заставили меня задуматься. Я всегда чувствовала себя чужой в этом стерильном, упорядоченном мире. Мои видения были не просто снами или галлюцинациями; они были частью меня, частью моей идентичности.
— Значит, я… я как мост между этими мирами? — спросила я, пытаясь осмыслить услышанное.
— Возможно, — ответил раввина, его голос стал тише, почти шепотом. — Или, возможно, ты — сам Селадон, воплощенный в новой форме. Ты — его память, его боль, его надежда.
       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было слишком. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Я посмотрела на свои руки, пытаясь увидеть в них отпечаток мха или крыльев бабочек.
— Но если я — это Селадон, почему я вижу червей, выползающих из людей? Это… это ужасно.
— Это отражение того, что произошло, — мягко сказал раввин. — Это боль, которая осталась. Это напоминание о том, что было утрачено. Колонизация — это не просто уничтожение экосистемы. Это травма. И ты, как часть этого мира, несешь эту травму в себе. Черви — это символ разложения, символ того, что было нарушено. Но бабочки… бабочки — это трансформация, это надежда на возрождение. Они — символ того, что даже после разрушения может появиться что-то новое, прекрасное.
        Он снова подошел к столу и осторожно перевернул еще один камушек, теперь уже белый, открывая его черную сторону.
— Мы думали, что играем по правилам, что мы контролируем ход событий. Но, возможно, мы просто не понимали истинной природы игры. Возможно, Селадон — это не просто планета, а живой организм, который реагирует на внешние воздействия. И твои видения — это его крик, его попытка донести до нас правду.
       Я молчала, переваривая его слова. Моя мама, Калистен, всегда была загадкой. Ее решимость родить меня на Селадоне, ее вера в меня… теперь я начинала понимать. Она видела то, чего не видели другие. Она чувствовала связь с этим миром, которую я, кажется, унаследовала.
— Значит, я должна… что-то сделать? — спросила я, чувствуя, как на мои плечи ложится непосильная ноша.
— Ты уже делаешь, — ответил раввин, его синие глаза снова стали пронзительными, но теперь в них читалось не только знание, но и сострадание. — Ты видишь. Ты помнишь. Ты — живое доказательство того, что Селадон не был просто ресурсом, который можно было использовать и выбросить. Ты — его голос. И, возможно, твоя задача — не изменить прошлое, а помочь нам понять его. Помочь нам жить с последствиями, не забывая о том, что было.
       Он снова сел напротив меня, его худая фигура казалась еще более хрупкой в тусклом свете.
— Игра продолжается, — сказал он, указывая на доску. — И каждый ход имеет значение. Твои видения — это не проклятие, а дар. Дар видеть то, что скрыто от других. Дар чувствовать то, что забыто. Используй его мудро. И помни, что даже в самом темном мире всегда есть место для бабочек.
      Я кивнула, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Страх начал уступать место странному, но сильному чувству цели. Я была не просто наблюдателем, не просто жертвой. Я была частью этого мира, его памятью, его будущим. И, возможно, именно мне суждено было найти способ исцелить его раны, даже если это означало жить между двумя мирами, неся в себе отголоски прошлого и надежду на будущее. Я посмотрела на картины на стенах, на мебель ручной работы, и впервые почувствовала в них не просто предметы, а свидетелей истории, хранителей духа этого места. И я знала, что мой путь только начинается.
      Раввин признался, что именно его голос стал решающим против терраформирования Селадона, что и привело к разрыву с Калистен. Я попрощалась с ним, пообещав вернуться, хотя и знала, что это лишь пустые слова.
     Затем я отправилась на "Авалон", первый, ныне выведенный из эксплуатации челнок, превращенный в музей. Там я надеялась найти записи первых колонистов. Моя надежда оправдалась: сотрудница музея помогла мне получить доступ к архиву.
     С этими документами я обратилась в арбитражный суд. Присяжные, не узнав меня после тридцати с лишним циклов, внимательно выслушали и посоветовали подать апелляцию в высший суд. Однако, из-за сложности путешествия, туда редко летали. Ближайший транспорт должен был отправиться через месяц.
     К этому времени я получила известие о смерти матери в тюрьме. Да, приказ Калистен был несправедлив, но это было коллективное решение, на которое я и пыталась апеллировать. Однако, присяжные, состоящие из антропологов-мутантов, остались непреклонны. Мои письменные доказательства с "Авалона" не произвели на них никакого впечатления.
       Стоя с извещением о смерти матери, я была растеряна. Стоит ли вообще кому-то что-то доказывать, когда межпространственные перелеты занимают десятки тысяч лет?
       Когда Ксенистен закончила свою мысленную исповедь по защищенному телепатическому каналу, я сочувственно похлопал мисс Кошмар по плечу и послал мысль: "Держись. Жизнь порой не справедлива".
      Мисс Кошмар сдержанно улыбнулась.
      Внезапный вой сирены разорвал тишину челнока, окрасив привычный свет в тревожный красный.
- Тревога! Вторжение! Активирую аварийный протокол эвакуации! – провозгласил ИИ бортпроводник на своём специфическом диалекте.
      Генерал Селистен, выругавшись сквозь зубы, вскинула плазменную винтовку. Я напрягся, а Мелистен инстинктивно прикрыла собой мисс Кошмар. Пока дым от светошумовой гранаты заполнял каюту, я незаметно коснулся кольца пространственного хранилища на пальце, извлекая оттуда нечто подозрительно напоминающее жилет смертника с динамитом «С-4» и пультом управления. Скинув шубу, я натянул этот предмет поверх свитера и вновь застегнул тулуп на все пуговицы.
     В этот момент раздался тихий щелчок, и стыковочная рампа отъехала в сторону. В помещение ворвался отряд штурмовиков во главе с полковником Грагсом. Он направил бластер на мисс Кошмар, обвиняя её в нарушении традиций народа Валери и связи с человеком. Селистен попыталась вмешаться, но её тут же оглушил электрошоковый импульс.
      Повинуясь внезапному порыву, я вскочил, распахнул тулуп, активировал таймер и сурово потребовал:
- Немедленно покиньте помещение, если не хотите тут сдохнуть вместе со мной. В случае моей смерти взрыв произойдёт раньше по той причине, что мой палец зажимает детонатор на пульте.
      Мисс Кошмар недоумённо переглянулась с министром здравоохранения Мелистен, которая пребывала в шоке. Полковник Грагс, смерив меня презрительным взглядом, фыркнул:
- Ты смеешь мне угрожать примитивным устройством, жалкий червяк?! К твоему сведению, раса валери состоит из нестабильных молекул с быстрой регенерацией. Нам не страшны взрывы.
     Я побледнел от страха, как полотно, поняв, что блеф провалился, и вслух познакомил Грагса с таджикским отборным матом, искусно вплетая в него литературные русские предлоги.
     Мисс Кошмар, воспользовавшись отвлечением мятежника, стремительно атаковала штурмовиков. Примерно через минуту пол, стены и потолок шаттла покрылись зелёной субстанцией – аналогом крови Валери. Сам Грагс был арестован, а его подельники убиты.   
     Теперь я покраснел от стыда, как помидор под суровыми взорами Мелистен, Селистен и Ксенистен.
- Извините, это муляж,- промямлил я, похлопал ладонью по жилету. - Театральный риквизит. Я хотел помочь.
      Генерал Селистен смачно выругалась на местном диалекте.
— Ты... — Мисс Кошмар тяжело задышала, глядя на жилет смертника под моим тулупом, — Ты безрассудный дурак, Иванов! Если бы они выстрелили в твой жилет, то от тебя бы не осталось даже атомов! Я могла потерять своего личного ангела - хранителя!
- Извини, мисс Кошмар, за глупую выходку. Хотел сделать, как лучше, а получилось, как всегда, - я убрал бесполезный пульт от таймера в карман.
     Ксенистен подошла вплотную, сорвала с меня муляж и отбросила в сторону, а затем неожиданно мягко коснулась плеча.
— Но спасибо,Витя. Ты дал мне те самые пять секунд, чтобы я пришла в себя.
     Она вложила в мою ладонь тонкий инфо-чип.
— Здесь восемь тысяч кредитов. Купи себе приличный шаттл после саммита. Ты заслужил больше, чем просто еду и крышу.
     Я обнял в ответ Ксенистен, как друга.
      Поправив мне сбившийся воротник рубашки, мисс Кошмар взглянула на меня долгим пронзительным взглядом:
 — Витя... оставайся со мной. Навсегда. Стань моим мужем официально.
      Я замялся, чувствуя, как вновь краснею:
— Ксенистен, прости, я... не могу. Там, в 2026-м, у меня родители. Им скоро на пенсию, бабушка болеет. Я должен за ними ухаживать. Я не имею морального права их бросить в другом веке.
— Забери их сюда! — пылко воскликнула мисс Кошмар. — На Селадене лучшая медицина! Я подарю им поместье!
     Я представил, как  мама заходит на футуристическую базу и начинает отчитывать меня за «эту синюю девицу в облегающем латексе», а папа пытается починить плазменный двигатель с помощью синей изоленты. Скандал будет такой, что содрогнется вся галактика.
— Нет, Ксенистен. Спасибо за доверие. Однако моя семья не поймет и не одобрит мой выбор из-за фамильных предрассудков. Для них это будет слишком... Неожиданно, — я покачал головой и добавил: - прости, если сможешь. Однако я тебе благодарен за содействие и заботу.
    Мисс Кошмар поджала губы, в глазах мелькнула тень гнева и обиды, но она лишь коротко кивнула.
- Проводишь меня завтра на саммит в последний раз? - попросила меня мисс Кошмар, подавив эмоции усилием воли.
- Разумеется, - я вздохнул, понимая, что это акт прощания.
      Возможно, мы никогда не увидимся. Но это даже к лучшему. Ведь мы разные по культуре и менталитету, хотя и прошли обряд ментального слияния и обмен генетикой.
    На базе у валери министр здравоохранения Мелистен провела тщательное обследование и с удивлением сообщила начальнице:
- Это уму не постижимо! Но ДНК Виктора совпадает на 80 процентов с генетикой нашей расы! А его ментальная сигнатура реально вылечила нашего дипломата. Не знаю, совпадает ли генетика других людей с валери. Но я этим займусь. К тому же Ксенистен теперь беременна от Виктора.
     Мисс Кошмар поблагодарила сотрудница за информацию и пошла учить речь для саммита. А Мелистен попросила у меня генетический материал для клонирования на случай повторного покушения на Ксенистен. Я с радостью согласился и предоставил медику свои волосы, ногти, пот и кровь. Мелистен поблагодарила и ушла в лабораторию трудиться. А я пошёл в местный бассейн немного поплавать.
     Полковника Грагса за неудавшийся переворот приговорили к погружению в вечный стазис на спутнике Сатурна.
     На следующей день мисс Кошмар передала мне церемониальный наряд начальника королевской гвардии с табельным оружием и попросила держать её за руку на церемонии награждения. Я согласился, хотя и нервничал и немного тосковал из-за разрыва отношений с мисс Кошмар. Ведь я к ней успел привязаться.
     На заседании Ксенистен заключила важный для Селадена торговый союз с одной из её бесчисленных колоний, а потом сделала подробный доклад о пользе ДНК Виктора для исцеления её ментальной контузии при покушения. При этом Ксенистен сознательно изобразила падение на спину, а я её подхватил сзади за талию. Реакция подданных была не однозначной. Кто-то хвалил мисс Кошмар за храбрость и находчивость, а кто-то и тихо упрекал за нарушение традиций народа валери. Ксенистен лично переписала протокол безопасности, разрешив людям посещать Селаден и вступать в ментальный и физический контакт с валери. Я снимал весь саммит на смартфон для личного использования. Потом сфотографировался с мисс Кошмар, обняв её за плечи левой рукой, крепко сжимая смартфон в правой руке.
    После саммита я вернул церемониальный мундир с табельным оружием королевской гвардии, надел свои вещи, в которых прибыл на Селаден; а генерал Селистен лично отвезла меня в космопорт под названием "Зета-5" для того, чтобы я выбрал себе челнок с ИИ борт проводником и пультом управления в виде изящного браслета, вмонтированного в левое запястье для вызова НЛО, находясь на Земле. Я устно поблагодарил офицера Селистен за содействие и извинился за беспокойство, которое я им причинил.
     Когда королевский челнок улетел, я по навигатору в телефоне пошёл на местный аукцион, где продавали подержанные шаттлы, надеясь на то, что ИИ справится с управлением двигателем без моего участия.
                Глава 3. Космическое приключение.
               3 число месяца под названием Механ 2471 год.
      "Судьба, как оказалось, обладает весьма своеобразным чувством юмора. Еще вчера я был обычным интерном в Кишиневе, грезил о карьере терапевта и мечтал помогать людям. Но вот я здесь, в далеком будущем, иду среди рядов инопланетных существ к космопорту, чтобы сесть на челнок и покинуть этот непонятный, суетный мир. Вернувшись в прошлое, я посещу могилу сестры, убитую наркоторговцами в 2025 году, как свидетеля; встречусь с родителями, по которым успел соскучиться,погуляю по любимым улицам Кишинева", - Так я размышлял, следуя указаниям навигатора в смартфоне, пробираясь сквозь футуристические здания и пеструю толпу жителей, среди которых были и валери, и представители рас, которых я даже в самых смелых фантастических фильмах не видел.
       Аукционный зал космической станции "Зета-5" гудел от приглушенных голосов потенциальных покупателей. Воздух был пропитан запахом машинного масла и отчаяния. Я прислонился к опорной колонне, стараясь выглядеть спокойным, хотя сердце бешено колотилось от волнения. Это был мой единственный шанс вернуться домой, в 2026 год, в эпоху взяточника Романова, увидеть родителей, по которым успел соскучиться, побродить по знакомым улицам Кишинева.
- Лот сорок семь – легкий грузовой корабль класса "Карпаты" с поэтическим названием "Никсара", – торжественно объявил пожилой, тучный торговец, внешне напоминающий переросшего жука. Над толпой мерцало голографическое изображение корабля.- Стартовая цена – пять тысяч кредитов, – закончил свою речь торговец-скарабей.
       Я изучал схему шаттла, отображенную на центральном экране, размышляя, смогу ли я жить в нем, пока полиция ищет на Земле жену криминального авторитета Шалаева, которая заказала меня ликвидатору из-за бизнеса мужа. Ведь система "умный город" под управлением продажных копов из следственного комитета найдет мое убежище в любой точке земного шара. Только не в космосе над Кишиневом. "Никсара" была старой, вероятно, довоенной постройки, с корпусом, видавшим лучшие времена. Пятна ржавчины покрывали его поверхность, словно какая-то диковинная механическая болезнь. И, по крайней мере, два из четырех маневровых двигателей имели следы аварийной сварки. Но под слоем разрухи я разглядел качественную инженерию. Галактические суда класса "Карпаты" проектировались на века. Об этом я узнал через артефакт-переводчик на своей шее, изучив сайт аукциона. В торговом зале повисла напряженная тишина. Никто не поднял свои чипы для ставок.
– Ну же! Смелее! – зазывал жук-торговец. Его фальшивая улыбка дрогнула. - У этого судна гипердвигатель и функциональная система жизнеобеспечения. Идеально подходит для частного курьера или небольших грузовых перевозок. Всего пять тысяч кредитов. Это практически цена металлолома.
      "Прекрасно. Легенду придумывать не придется. В свои 26 лет лгать, лицемерить и изворачиваться я так и не научился. А жаль", – подумал я, с неподдельным интересом изучая голограмму корабля. "Для моей не космической эпохи такое корыто стало бы революционным прорывом в технике. В крайнем случае, продам челнок местному фонду SCP для изучения за миллион евро".
- Ну, на фиг, – раздраженно выкрикнул кто-то из посетителей.- Корабль проклят. Трое его предыдущих владельцев пропали без вести. Их расчлененные трупы разбросаны по галактике.
      По толпе пробежал ропот. Мой интерес достиг пика. Будучи атеистом и прагматиком до мозга костей, я не верил в мистику и всей чепухе искал рациональное объяснение. До того, как попал в будущее. Суеверия часто сбивали цену.
- Четыре тысячи, – сказал аукционист с проскользнувшим отчаянием в голосе.
- Три тысячи и к черту суеверия! – неожиданно храбро для себя рявкнул я, размахивая чипом.
       Глаза торговца-жука изумленно расширились, затем сузились. Он посмотрел на меня, как на новый вид блохи под микроскопом, но спорить не стал.
- У нас есть ставка трех тысяч кредитов от джентльмена в заднем ряду. Кто даст меньше? Есть другие предложения?
       Посетители посмотрели на меня, как на идиота, но промолчали. Я бездушно пожал плечами, решив, что не обязан никому и ничего доказывать. Толпа неуютно зашевелилась. Но никто не бросил вызов.
- Раз! Два! Продано! – торжественно объявил жук-торговец счастливым тоном, словно выиграл в лотерею. - Лот сорок семь "Никсара" уходит с молотка за три тысячи кредитов!
       Я почувствовал, как адреналин хлынул в кровь, смешиваясь с облегчением и легким страхом. Это было сделано. Теперь оставалось только получить свой "корыто" и начать планировать побег. В голове уже мелькали мысли о том, как замаскировать корабль, где найти топливо и как избежать обнаружения. Моя новая жизнь, полная опасностей и неопределенности, только начиналась. Но одно я знал точно: я не собирался становиться еще одной жертвой этого проклятого корабля. Я вернусь домой. И я сделаю все, чтобы это произошло.