Стальная паутина призраки вельда

«Стальная паутина: призраки вельда».

СЛОВО АВТОРА

Работа над этой книгой была попыткой заглянуть в «черный ящик» истории — в тот самый момент, когда на выжженных равнинах Южной Африки рождался облик войны нового столетия.

Когда я начинал исследовать биографии Уинстона Черчилля, лорда Китченера и Луи Боты, меня поразило не столько их противостояние, сколько то, как быстро человечество научилось превращать прогресс в инструмент тотального уничтожения. Вторая Англо-бурская война стала первым полигоном, где доблесть одиночки — будь то британский офицер с саблей или бурский фермер с Библией — была раздавлена мощью индустриальной машины.

В этой книге нет «плохих» и «хороших» сторон. Здесь есть трагедия столкновения миров.

Я хотел показать Черчилля не как легендарного лидера нации, а как живого, порой тщеславного, но невероятно смелого юношу, который в угольных шахтах Трансвааля понял: будущее принадлежит не титулам, а воле.

Я стремился понять Китченера — человека, чья беспощадная логика «блокгаузов» и «выжженной земли» создала мир, в котором мы живем до сих пор — мир, где колючая проволока стала универсальным ответом на любой кризис.

И, конечно, я не мог пройти мимо bittereinders — тех, кто шел до горького конца. Их пример учит нас тому, что даже в условиях полной технической изоляции дух сопротивления способен диктовать условия сверхдержавам.

Эта книга — напоминание о том, что за каждой цифрой в сводках Генштаба стоит разбитый медный чайник на веранде, замолкший телеграф и глаза женщины в лагере Ирен. История — это не даты. История — это выбор, который каждый из нас делает, когда «стальной дождь» начинает падать на его дом.

Я выражаю признательность архивистам и историкам, чьи исследования позволили мне с точностью до часа восстановить события «Черной недели» и ночи на Спайон-Коп. Но прежде всего, я благодарен вам, читателям. В современном мире больших скоростей и цифровых теней, обращение к истории — это единственный способ сохранить в себе человека.

Пусть пепел Трансвааля станет для нас уроком, а не предсказанием.

Глава 1. Ультиматум в пять вечера

В Лаингс-Нек жара стояла такая, что воздух над рельсами дрожал, превращая далекие холмы в зыбкие миражи. Капитан Мейтленд сидел на веранде приграничного поста, медленно помешивая остывший чай. На столе перед ним лежали золотые карманные часы и утренняя газета из Дурбана. Заголовок кричал о «дерзости Крюгера», но здесь, в десяти милях от границы, тишина казалась вечной.

— Сколько осталось, капитан? — лейтенант Смит, молодой человек с лицом, еще не обветренным африканским солнцем, нервно поправил пробковый шлем.

Мейтленд взглянул на циферблат.

— Десять минут, Смит. В пять часов ультиматум этого старого фермера превратится в прах. Мы не вывели ни одного взвода. Лондон не ведет переговоры с теми, кто пасет овец и читает Библию чаще, чем устав.

Смит усмехнулся, но взгляд его оставался прикованным к северу. Там, за невидимой линией границы, начинались земли Трансвааля.

— Вы думаете, они решатся? — спросил он. — У них ведь даже нет армии. Просто сборище охотников в пиджаках.

— В этом и проблема, — Мейтленд закрыл крышку часов с сухим щелчком. — Они не знают правил. Но поверьте, Смит, после первого же залпа наших «Ли-Метфордов» их энтузиазм улетучится. Война — это не охота на антилоп.

Пять часов вечера.

Срок ультиматума истек. Тишина стала абсолютной. Казалось, даже кузнечики в сухой траве перестали стрекотать. И в эту секунду из-за хребта донесся гул. Он не был похож на гром — это был низкий, утробный рокот, от которого мелко задрожала ложечка в чашке капитана.

— Сэр! Смотрите! — Смит вскинул бинокль.


На горизонте, окрашенном в кроваво-рыжий цвет заката, появилась черная кайма. Она росла со скоростью степного пожара. Тысячи всадников. Они скакали не в кавалерийском строю, не держали равнение, не трубили в горны. Это была лавина людей в широкополых шляпах и темных куртках. Над ними не было знамен, но над каждым плечом поблескивал стальной ствол «Маузера».

Мейтленд вскочил, опрокинув стул.

— По местам! К бою! — закричал он, но голос его сорвался.

Первый выстрел прозвучал сухо и резко, как треск ломающегося сука. Пуля, пущенная с невероятного расстояния, с визгом пробила медный чайник на столе, обдав капитана паром. Следом пришел второй звук — резкий, частый перестук пулемета Максима с той стороны.

— Бездымный порох... — прошептал Мейтленд, прижимаясь к мешкам с песком. — Мы не видим, откуда они бьют!

В лучах заходящего солнца 11 октября 1899 года капитан Мейтленд впервые понял: «маленькая прогулка» закончилась, не успев начаться. На него наступал не «сброд охотников», а новая эпоха, которая не знала жалости к золотым часам и вежливому чаепитию.

Взгляд через прицел

В полутора милях к северу от поста Лаингс-Нек, за выступом красной скалы, замер Питер, девятнадцатилетний сын фермера из-под Эрмало. На нем была поношенная вельветовая куртка и отцовская широкополая шляпа, края которой он заколол булавкой, чтобы не мешала обзору.

В руках Питер сжимал «Маузер» — новенькое немецкое ружье с затвором, пахнущим густой смазкой. Для него это не была «война империй». Для него это был вопрос земли, на которой его дед построил первый дом, и Библии, которую по вечерам читал отец.

— Видишь их, сын? — негромко спросил старый Якоб, припав к камням рядом.

Питер присмотрелся. Сквозь марево он видел белые пятна британских палаток и фигуру офицера в пробковом шлеме, который что-то рассматривал на столе. Англичане казались нелепыми и яркими на фоне серой степи, словно мишени на ярмарке.

— Они пьют чай, отец, — прошептал Питер. — Прямо сейчас.

— Пять часов, — Якоб вытащил из кармана тяжелые серебряные часы. — Время вышло. Теперь эта земля снова принадлежит Богу и нам. Стреляй, Питер. Бей по тому, что блестит.

Питер прижал приклад к плечу. Сталь была холодной, но ствол уже нагрелся на солнце. Он поймал в прицел медный бок чайника на столе капитана Мейтленда. Глубокий вдох, задержка дыхания — так, как его учил дед, выслеживая весенних антилоп.

Выстрел.

Сухой хлопок «Маузера» почти не оставил дыма. Питер увидел, как медный чайник на веранде подпрыгнул, выплеснув фонтан белого пара. Он увидел, как офицер в шлеме испуганно отпрянул назад.

— Хорошо, — коротко бросил Якоб, уже перезаряжая свое ружье. — Теперь рассыпной строй. Не давай им пристреляться по дыму. У нас его нет, а у них — целые облака.

Питер вскочил в седло своего верного коня. Вокруг него сотни таких же фермеров — его соседей, братьев и друзей — уже катились лавиной вниз, к границе. Они не кричали «ура», они ехали молча, и только мерный стук тысяч копыт и сухой перестук затворов наполняли воздух.

В этот вечер 11 октября Питер впервые почувствовал вкус пороха на губах. Он еще не знал, что эта скачка продлится три года, а его вельветовая куртка превратится в лохмотья, но в ту секунду он чувствовал себя хозяином вельда.

Иллюзии лейтенанта Смита

Лейтенант Смит смотрел на дымящийся чайник, и внутри у него что-то оборвалось. Это не было похоже на те литографии, что он видел в Лондоне: на них британский солдат всегда стоял в полный рост, с чистыми белыми ремнями, а враг трусливо бежал, едва завидев блеск штыков.

Здесь же враг был невидимым.

— Сэр, они... они попали в чайник с тысячи ярдов! — голос Смита дрогнул. Он почувствовал, как по спине потек холодный пот, мгновенно пропитав сукно мундира.

В голове Смита всё еще крутились слова полковника из военного училища: «Буры — это просто упрямые крестьяне. Они не знают дисциплины, не умеют стрелять залпами и побегут, как только мы двинемся в штыковую». Теперь же, глядя на лавину всадников, Смит понимал: полковник лгал. Или, что еще хуже, сам не имел представления, с чем им придется столкнуться.

Смит вскинул свой «Ли-Метфорд». Руки мелко дрожали. Он попытался поймать в прицел одного из всадников, но те двигались слишком быстро, постоянно меняя направление, используя каждую кочку и куст терновника как укрытие. В учебниках писали, что пехота должна стоять плотными рядами, чтобы создать стену огня. Но здесь, на открытой ладони вельда, плотный ряд был просто приглашением к бойне.

— Почему наши не бьют из пушек? — прокричал он Мейтленду, пригибаясь от свиста очередной пули. — Сэр, мы же просто стоим здесь как мишени!

Он посмотрел на свои руки. На белых перчатках, которые он так тщательно чистил утром, теперь была пыль и капли чая. Смит вдруг осознал, что реальность войны пахнет не славой, а жженой медью, конским потом и страхом, от которого сводит желудок. Его прекрасный мундир, сшитый на Сэвил-Роу, казался теперь нелепым ярким пятном, кричащим: «Стреляй в меня!».

— Смит, замолчите и пригнитесь! — огрызнулся Мейтленд, пытаясь рассмотреть позиции буров сквозь пелену пыли.

В этот момент над головой лейтенанта с противным мяукающим звуком пролетела пуля, выбив фонтанчик земли из мешка с песком. Смит зажмурился. В его сознании картинка из газеты — бравый офицер с саблей наголо — окончательно померкла, сменившись серым, безжалостным пейзажем Африки, где смерть приходила без предупреждения и без всякой чести.

Он понял: чтобы выжить, ему придется забыть всё, чему его учили в Англии.

Последняя точка

В тесной каморке телеграфного поста, примыкавшей к веранде, пахло озоном и жженой бумагой. Связист — щуплый капрал Миллер — лихорадочно стучал ключом, отбивая чечетку на латунной платине. Его лоб блестел от пота, а наушники сползли на одно ухо.

— ...ВТОРЖЕНИЕ ПОДТВЕРЖДАЮ ТОЧКА ГРАНИЦА ПЕРЕЙДЕНА ТОЧКА СИЛЫ ПРОТИВНИКА ПРЕВОСХОДЯТ... — шептал он, диктуя самому себе каждое слово.

Снаружи грохотало. Пули буров то и дело впивались в дощатые стены, и каждый раз Миллер непроизвольно втягивал голову в плечи, но пальцы продолжали профессиональный танец.

— ЭСТКОРТ! ДА ОТВЕТЬТЕ ЖЕ ВЫ, ЧЕРТ ВАС ДЕРИ! — закричал он в пустоту, хотя знал, что его не слышат.

Прибор вдруг застрекотал в ответ, выплевывая ленту с обрывками букв.

— «КАК... ВАША... ПОЗИ...» — успел прочесть Миллер.

Он занес руку, чтобы отстучать «НАС СМЕТАЮТ», но в этот момент звук прибора изменился. Вместо четких щелчков раздался длинный, затихающий стон металла, перешедший в мертвое молчание. Линия обмякла.

Миллер несколько раз бешено нажал на ключ. Пусто. Глухо.

— Перерезали... — прошептал он, глядя на неподвижный аппарат.

Он представил, как где-то в миле отсюда, в высокой траве вельда, бурский всадник просто перерубил провод тяжелым тесаком. В ту же секунду пост Лаингс-Нек перестал существовать для остального мира. Они превратились в остров посреди черного океана, который стремительно заливал границы Империи.

Миллер сорвал наушники и посмотрел в окно. За окном лейтенант Смит вжимался в землю, а над холмами поднималась пыль от тысяч копыт. Телеграф, гордость викторианской цивилизации, превратился в бесполезную кучу железа. Теперь новости будут доставлять только пули.

Глава 2. Стальное небо Таланы

20 октября 1899 года. Холм Талана, предместья Данди.

Рассвет над Данди выдался серым и липким. Густой туман, пришедший с гор, окутал британский лагерь, превращая палатки в призрачные конусы. Генерал Пенн Саймонс, человек старой закалки, свято веривший в мощь английского штыка, стоял у своей палатки, вдыхая сырой воздух.

— Прекрасное утро для хорошей взбучки, — бодро заметил он своему адъютанту. — Буры где-то там, наверху. Мы выбьем их с холма до того, как остынет завтрак.

Он не знал, что на вершине холма Талана, скрытые туманом и камнями, уже замерли расчеты бурских орудий. Это были не старые дульнозарядные пушки. Это были новейшие скорострельные «Круппы», закупленные в Германии.

Удар из ниоткуда

Ровно в 5:20 утра тишину разорвал свист, похожий на звук рвущегося шелка. Через секунду прямо посреди лагеря, где солдаты Дублинского фузилерного полка только начали разводить костры, расцвел огненный цветок.

— Шрапнель! — истошный крик прорезал туман.

Британцы вскинули головы. В небе, на высоте пятидесяти футов, одно за другим начали лопаться белые облачка. Каждое из них выплевывало вниз сотни стальных шариков, превращая землю в решето. Это не была война, к которой они готовились. Буры били с такого расстояния, что их пушек не было видно.

Кровавый подъем

— Полкам — в атаку! — приказал Саймонс. — Взять холм!

Пехота пошла вперед. Это было величественное и страшное зрелище. Тысячи людей в хаки (многие всё еще в ярких деталях мундиров) начали карабкаться по крутому склону, усеянному валунами. С каждым шагом огонь буров становился всё точнее.

Лейтенант Смит, которого перебросили сюда из Лаингс-Нек, чувствовал, как его сапоги скользят по мокрой от росы и крови траве.

— Не останавливаться! — кричал он, хотя сам хотел вжаться в камни.

Сверху, с плато, «Маузеры» работали с механической четкостью. Британцы падали десятками, но они не видели врага. Они видели только вспышки за камнями. Когда генерал Пенн Саймонс, решив личным примером поднять бойцов, выехал вперед, пуля настигла и его. Он упал с коня, смертельно раненный, став первой жертвой собственной самоуверенности.

Дуэль призраков

На британской батарее, развернутой в долине у подножия холма Талана, царил ад. Капитан артиллерии Грехем стоял среди своих пятнадцатифунтовых орудий, задыхаясь от едкого белого дыма. В отличие от буров, британцы всё еще использовали старый порох. После каждого выстрела их позиция окутывалась плотным облаком, превращаясь в идеальную мишень.

— Прицел — две тысячи четыреста! — орал Грехем, пытаясь перекрыть грохот. — Огонь!

Его пушки прыгали на лафетах, выплевывая пламя. Но Грехем видел в бинокль: их снаряды бессильно рвались на склонах, не достигая гребня. Бурские «Круппы» стояли выше и били дальше.

— Сэр! Они снова накрывают нас! — крикнул наводчик, указывая в небо.

Грехем поднял взгляд. С вершины холма, окутанной легким, почти прозрачным маревом (чертов бездымный порох!), вылетел едва заметный росчерк. Через секунду над британской батареей раздался резкий хлопок. Небо над головой будто раскололось.

Шрапнель.

Сотни стальных шаров ударили по расчету сверху вниз. Грехем увидел, как его лучший наводчик рухнул, прижимая руки к лицу. Лошади в упряжках, бившиеся в панике, оглашали долину жутким криком.

— Это невозможно... — прошептал Грехем, вытирая кровь с поцарапанной щеки. — Их снаряды рвутся по таймеру, точно над нами. У них немецкие дистанционные трубки!

Он посмотрел на свои орудия. Они казались игрушечными. Пока англичане по старинке пытались «выкурить» врага прямой наводкой, буры, используя математику и современную германскую сталь, методично выкашивали британских артиллеристов, оставаясь невидимыми.

— Заряжай! — снова скомандовал Грехем, хотя понимал: они воюют с призраками. — Не давать им покоя!

Но в глубине души он уже знал: в этот день в Южной Африке умерла слава британской королевской артиллерии. Технологии буров превратили доблесть канониров в бессмысленную жертву.

Лазарет: Последняя иллюзия

В тылу, в наспех развернутых палатках Данди, пахло хлороформом и сырой землей. Генерал Пенн Саймонс лежал на узкой койке, его лицо было бледным, как овечья шерсть. Снаружи всё еще гремело, но для него звуки боя превращались в мерный гул прибоя.

— Мы... мы выбили их, лейтенант? — прошептал он, когда Смит зашел в палатку, чтобы забрать депеши.

— Да, сэр. Наши флаги на вершине, — Смит старался не смотреть на окровавленную повязку на животе генерала.

— Славная победа... — Саймонс слабо улыбнулся. — Штык, Смит. Всегда помните про штык. Против него не устоит ни один...

Он не договорил. Генерал умер, так и не осознав, что его «победа» — это лишь гора трупов на пустом холме, а штык в этой войне значил не больше, чем зубочистка против снайпера.

Вершина холма: Уход призраков

В это же время на гребне Таланы Питер и Якоб без лишней суеты крепили цепи к лафетам своих «Круппов». Питер бросил последний взгляд вниз, в долину. Там, словно муравьи, копошились крошечные фигурки в хаки, празднуя взятие высоты.

— Смотри, отец, они радуются, — Питер вытер пот с лица козырьком шляпы.

— Пусть радуются, сын, — Якоб хлестнул коней. — Мы забрали у них пятьсот человек, потеряв десятерых. Мы оставили им камни, а себе сохранили пушки. В этой стране земля не имеет значения. Имеет значение только то, кто останется в седле завтра утром.

Бурский отряд скрылся в тумане за считанные минуты до того, как первый британский солдат с победным криком вонзил штык в пустой бруствер.

Репортаж Черчилля: Тревожное перо

Вечером того же дня в палатке корреспондентов Уинстон Черчилль лихорадочно строчил в блокноте. Керосиновая лампа коптила, бросая резкие тени на его лицо.

«Мы взяли Талану, но небо над нами было из стали, а не из облаков. Наши генералы празднуют успех, но я видел глаза солдат, которые вернулись с того склона. Это был не бой, это была казнь. Если мы продолжим атаковать в лоб армию, вооруженную германским гением, мы рискуем обескровить империю раньше, чем увидим Преторию».

Инженер и Король.

В механических мастерских компании De Beers воздух был пропитан запахом машинного масла и металлической стружки. Здесь, в отличие от штаба Кекевича, работа не прекращалась ни на минуту. Главный инженер Джордж Лабрам, американец с цепким взглядом и мозолистыми руками, склонился над чертежами, разложенными на верстаке.

Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Сесил Родс. Его дорогой сюртук был испачкан побелкой со стен убежища, но во взгляде горел прежний фанатичный огонь.

— Лабрам! — Родс подошел к верстаку, игнорируя приветствия рабочих. — Наши пушки не долетают до бурских позиций. Мы сидим здесь, как крысы в амбаре, пока они безнаказанно бьют по моим дробилкам. Скажите мне, вы можете собрать нечто... более внушительное?

Лабрам медленно поднял глаза. Он вытер руки ветошью.

— Сэр, мы строим машины для добычи алмазов, а не для убийства людей. У меня нет ни легированной стали для стволов, ни чертежей нарезов.

— У вас есть целые горы стали! — Родс обвел рукой цех. — У вас есть валы от подъемников и лучшие токарные станки в южном полушарии. В моей библиотеке есть справочники по баллистике. Если вам нужны деньги — они у вас есть. Если вам нужны люди — берите любого. Мне нужна пушка, Лабрам. Пушка, которая заставит этих фермеров содрогнуться.

Лабрам подошел к массивному стальному валу, предназначенному для новой буровой установки. Он постучал по нему гаечным ключом. Звук был чистым и звонким.

— Это будет безумием, мистер Родс, — негромко сказал инженер. — Мы будем точить ствол «на глаз», используя формулы из книг тридцатилетней давности. Но... — на его губах появилась азартная улыбка, — если мы это сделаем, это будет самая дорогая пушка в истории человечества.

— Назовите её в мою честь, — Родс вцепился в плечо Лабрама. — «Длинный Сесил». Пусть она станет моим личным ответом королеве Виктории и Паулю Крюгеру.

Так в тишине осажденного города, под аккомпанемент далеких взрывов, началась работа над чудом инженерной мысли 1900 года.

Цена нейтралитета

Поздним вечером, когда Кимберли погрузился в тревожную мглу, прерываемую лишь редкими вспышками прожекторов, в малом кабинете Родса появился человек. На нем была простая одежда погонщика мулов, а лицо скрывала глубокая тень от шляпы. Это был Ян, один из старых проводников «Де Бирс», знавший в вельде каждую тропу.

Родс стоял у камина, в котором догорали бумаги. Он протянул Яну небольшой кожаный тубус, запечатанный личной печаткой.

— Ты пройдешь через южные блокпосты, — голос Родса был сух. — Там стоит отряд генерала Весселса. Передашь это письмо лично ему в руки.

Ян взвесил тубус на ладони.

— Буры расстреливают шпионов без суда, мистер Родс. А полковник Кекевич повесит меня, если узнает, что я ношу почту через линию фронта.

Родс медленно повернулся. В его глазах отражались угли камина.

— Кекевич — временная фигура. А я останусь здесь и после войны. В этом тубусе — предложение, которое сохранит бурские фермы от разорения, если их генералы пообещают не направлять свои тяжелые орудия на шахтные копры и электростанцию «Де Бирс». Я предлагаю им сделку: они не трогают моё железо, я обеспечиваю их семьям неприкосновенность, когда придет большая британская армия.

— Вы предлагаете мир врагу, пока ваши солдаты едят конину в окопах? — Ян усмехнулся.

— Я предлагаю бизнес, — отрезал Родс. — Войны приходят и уходят, а алмазы должны добываться. В тубусе также задаток — вексель на предъявителя в банке Кейптауна. Иди. Если вернешься с ответом «да», получишь столько, что сможешь купить себе половину Оранжевой республики.

Когда гонец растворился в ночной тени, Родс подошел к окну. Он видел огни бурских пикетов на холмах. Он знал, что делает нечто, граничащее с государственной изменой, но в его мире высшим законом была прибыль.

— Пусть Кекевич играет в солдатиков, — прошептал он, глядя на темные силуэты шахтных башен.
— А я сохраню империю «Де Бирс», даже если для этого придется поклониться Крюгеру.

Глава 4. Железная ловушка Черчилля

15 ноября 1899 года. Перегон Эсткорт — Чивли.

Рассвет над Наталем был цветом сырой печени. Бронепоезд, окутанный паром, казался громоздким доисторическим ящером. Внутри вагонов, обшитых стальными листами, было тесно. Солдаты Дублинского фузилерного полка сидели на ящиках с боеприпасами, прижимаясь коленями друг к другу. Воздух был пропитан запахом махорки, немытых тел и горячего железа.

Уинстон Черчилль стоял у бойницы, прищурив глаза. Он чувствовал, как вибрация пола передается через подошвы сапог.

— Сэр, — обратился он к капитану Холдейну, — мы едем так медленно, что нас можно забросать камнями. Если буры не дураки, они не станут атаковать нас в поле. Они дождутся изгиба пути.

Холдейн не успел ответить. Машинист дал длинный, тревожный свисток. Впереди, на крутом повороте, где насыпь сужалась, рельсы блеснули странным, изломанным светом.

Катастрофа

— Тормози! — закричал кто-то, но было поздно.

Состав содрогнулся. Скрежет рвущегося металла был таким громким, что перекрыл шум пара. Головной вагон, груженный шпалами, взлетел на воздух, словно игрушечный, и рухнул на бок, перегородив путь. Остальные вагоны начали «складываться», налетая друг на друга с чудовищной инерцией. Солдаты внутри превратились в живой клубок, ломая ребра и разбивая головы о стальные стенки.

Едва пыль начала оседать, со склона холма, который британцы считали пустым, раздался резкий, сухой перестук.

— «Пом-пом»! — выдохнул Черчилль, вжимаясь в пол.

Это была 37-миллиметровая автоматическая пушка Максима. Снаряды, цепочкой лопаясь на обшивке, создавали звук, похожий на удары гигантского молотка по пустому ведру. Свинцовый дождь барабанил по стали. Буры использовали бездымный порох — на склоне не было ни облачка, только вспышки, которые нельзя было поймать прицелом.

Подвиг в дыму

Черчилль выскочил из вагона. Его оглушило, но адреналин работал быстрее страха. Он увидел локомотив — единственный шанс на спасение. Тот чудом остался на рельсах, но путь ему преграждал перевернутый вагон.

— Машинист! Назад! — орал Черчилль, размахивая руками. — Солдаты, ко мне! Тяните эту проклятую сталь!

Следующие семьдесят минут превратились в бесконечный кошмар. Под непрерывным огнем снайперов, которые выбивали каждого, кто смел высунуться, Черчилль руководил расчисткой путей. Он лично копал щебень руками, помогал раненым и, кажется, был повсюду одновременно.

— Вы, мистер Черчилль, или сумасшедший, или заговоренный! — крикнул сержант, когда пуля выбила щепу из шпалы прямо между ног Уинстона.

— Я просто не имею времени на смерть, сержант! — огрызнулся Уинстон, вытирая лицо, черное от угольной пыли и копоти.

Финальный акт

Когда локомотив, переполненный ранеными, наконец сумел сдвинуть обломки и начал медленно набирать ход, Черчилль остался один на путях. Он хотел вернуться за теми, кто прикрывал отступление, но путь ему преградил всадник.

Это был Луи Бота. Он не кричал. Он просто навел свой «Маузер» на одинокую фигуру в грязном костюме. Черчилль потянулся к карману за револьвером, но пальцы наткнулись на пустоту — оружие выпало во время борьбы с обломками.

— Конец игры, — тихо сказал всадник.

Черчилль поднял голову. В его взгляде не было страха, только ярость от того, что его великое приключение прервали на самом интересном месте.

Гость из другого мира

Вечерний вельд быстро остывал, наполняясь запахами сухой травы и дыма от костров. В лагере буров у Чивли не было ни полковых оркестров, ни парадных шатров. Всадники сидели кругами прямо на земле, чистили винтовки и поджаривали полоски билтонга — вяленого мяса — на длинных ножах.

В центре лагеря, у поваленного бревна, стоял Уинстон Черчилль. Даже покрытый угольной пылью, в разорванном пиджаке и без шляпы, он умудрялся выглядеть так, будто всё еще находится в лондонском клубе. Он сердито жестикулировал, пытаясь объяснить что-то на смеси английского и плохого французского.

Луи Бота, невысокий человек с густой темной бородой и спокойными, глубоко посаженными глазами, подошел к костру. Он молча наблюдал за пленником, прислонившись к седлу.

— Кто это такой, Луи? — спросил старый бур, не отрываясь от чистки «Маузера». — Он шумит больше, чем десяток раненых англичан. Требует своего репортерского блокнота и встречи с комендантом.

— Это сын лорда, — негромко ответил Бота на африкаанс. — Я видел, как он работал там, у локомотива. Он не прятался под сталь, как остальные. Он бегал под пулями так, будто они сделаны из сахара.

Бота подошел к Черчиллю и протянул ему кружку с горячим кофе.

— Успокойтесь, мистер Черчилль. Вы живы, и для вас эта война на сегодня закончена.

Уинстон принял кружку, его пальцы всё еще дрожали от адреналина.

— Вы понимаете, что захватили гражданское лицо? — выпалил он, сверкнув глазами. — Я корреспондент! Моя газета поднимет такой шум, что его услышат в Претории!

Бота едва заметно улыбнулся.

— Гражданские лица не командуют расчисткой путей под огнем и не размахивают револьверами, когда их берут в плен. Для моих людей вы — храбрый солдат, который оказался в неудачном месте.

Черчилль сделал глоток горького кофе и посмотрел на буров. Его поразило отсутствие злобы. Эти люди только что убили и ранили десятки его соотечественников, а сейчас они просто сидели у огня, обсуждая погоду и урожай.

— Вы странные люди, — пробормотал Уинстон. — Вы воюете так, будто это часть вашей повседневной работы на ферме.

— Так и есть, — ответил Бота, глядя в огонь. — Мы просто защищаем свой забор. А вот зачем вы приехали за тысячи миль, чтобы ломать этот забор — это вопрос, на который вам придется ответить самому себе в Претории.

Черчилль замолчал, глядя на звезды. В этот вечер 15 ноября он впервые понял, что Британская империя столкнулась не с мятежниками, а с нацией.

Глава 5. Смертельный прыжок из Претории

Декабрь 1899 года. Претория, лагерь для военнопленных в здании Государственной школы.

Декабрьская жара в Трансваале была удушающей. Стены школы, превращенной в тюрьму, раскалялись за день, а по ночам отдавали тепло, не давая уснуть. Уинстон Черчилль мерил шагами длинную веранду, походя на тигра в клетке. Его бесило всё: однообразная овсянка, голландские псалмы, доносившиеся из города, и особенно — спокойствие сослуживцев, которые убивали время за бриджем.

— Уинстон, сядьте. От вашего хождения поднимается пыль, — бросил капитан Холдейн, тасуя колоду.

— Мы гнием здесь, пока там, на Тугеле, решается судьба империи! — Черчилль резко остановился у края веранды. — Вы слышали? Буры смеются нам в лицо. Они говорят, что Крюгер скоро будет пить чай в Букингемском дворце.

— Это просто бравада, — зевнул Холдейн. — Нас обменяют через месяц.

— Меня не обменяют, — отрезал Уинстон. — Я для них слишком ценный трофей. Сын лорда, который вел себя как лев под Чивли. Нет, джентльмены, я не намерен ждать милости от фермеров.

Заговор у забора

Той ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, Черчилль, Холдейн и лейтенант Брокки собрались в тени уборных — единственном месте, которое не просматривалось с вышек.

— План прост, как всё гениальное, — прошептал Черчилль. Его глаза лихорадочно блестели. — Часовой у восточной стены уходит на пост ровно в 19:15. У нас есть ровно тридцать секунд, пока его сменщик не дойдет до угла. Нужно перемахнуть через железный забор и затаиться в кустах на той стороне.

— Забор высокий, Уинстон. А на той стороне — улицы Претории, полные вооруженных буров, — заметил Брокки. — Куда мы пойдем? У нас нет ни карты, ни знания языка.

— У нас есть звезды и железная дорога, — Черчилль похлопал по карману, где лежали остатки шоколада и плитка спрессованного мяса. — Мы пойдем на восток. К португальской границе. Это триста миль по вражеской территории, но это лучше, чем три года в этой дыре.

Побег. 12 декабря, 19:10.

Черчилль замер в тени кустов. Его сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на вышках. Часовой — пожилой бур с длинной бородой — лениво повернулся и пошел в сторону ворот.

— Пора, — выдохнул Уинстон.

Он рванулся к забору. Железо обжигало руки. Он подтянулся, чувствуя, как ткань брюк рвется о стальное острие. Секунда зависания на вершине показалась вечностью. Он прыгнул вниз, в густую траву на «воле», и замер.

Сзади послышались голоса его товарищей — они замешкались. Часовой вернулся на пост раньше времени.

— Кто там?! — крикнул бур на африкаанс, вскидывая винтовку.

Черчилль вжался в землю. Он слышал, как его друзья отступили назад, в тень школы. Он остался один. Без карт, без спутников, в самом сердце вражеской столицы.

Улицы Претории. 12 декабря 1899 года.

Черчилль лежал в густой траве, не смея дышать. В десяти метрах над ним, за железными прутьями забора, слышались крики бурских часовых и топот сапог. Его товарищи остались внутри. Он был один.

Когда суета наверху немного утихла, Уинстон поднялся. На нем был простой коричневый костюм, который теперь был перепачкан ржавчиной и грязью. Он вытер пот со лба, поправил шляпу и... просто пошел по улице.

Это был самый дерзкий блеф в его жизни. Претория в 2026 году по историческим хроникам описывается как город, живший в режиме военного лагеря. Черчилль шел мимо ярко освещенных окон вилл, мимо патрулей, которые звенели шпорами на тротуарах. Он шел не таясь, насвистывая под нос какую-то мелодию, делая вид, что он — просто задержавшийся в гостях бюргер.

Железный путь

Выбравшись на окраину, он нашел железнодорожные пути. Это была его единственная нить к жизни. Где-то здесь, в темноте, должен был пройти поезд на восток — к морю, к свободе.

Вдалеке показался одинокий желтый глаз локомотива. Земля задрожала. Поезд шел медленно, тяжело пыхтя на подъеме.

— Сейчас или никогда, — прошептал Уинстон.

Он рванулся из кустов, когда мимо проносились грузовые платформы. Схватившись за поручень вагона, набитого пустыми мешками из-под угля, он почувствовал, как его едва не затянуло под колеса. Рывок — и он рухнул внутрь, на дно, покрытое угольной пылью.

Угольный пленник

Поезд набирал ход. Черчилль зарылся в мешки, пытаясь укрыться от холодного ночного ветра. Его лицо, руки, одежда — всё стало иссиня-черным. Он достал из кармана плитку шоколада. Она была наполовину раздавлена и перемешана с угольной крошкой, но в тот момент это был самый изысканный деликатес в мире.

— Если бы моя мать видела меня сейчас, — пробормотал он, глядя на проносящиеся мимо силуэты гор, — она бы подумала, что я решил стать трубочистом.

Но страх не уходил. Каждый раз, когда поезд замедлял ход на станциях, Черчилль замирал, слыша голоса буров-обходчиков прямо за стенкой вагона. Он знал: если они решат проверить мешки, его приключение закончится в петле или у стенки.

В гостях у крыс

Черчилль спрыгнул с поезда в предрассветных сумерках, когда состав замедлил ход на крутом подъеме у Мидделбурга. Падение было жестким — сухая земля обожгла содранные ладони. Он не знал, где находится, пока не увидел вдали силуэты копра и терриконов. Это была угольная шахта.

Весь следующий день он провел в самом мрачном месте, которое только можно вообразить. Чтобы скрыться от рыщущих по округе конных патрулей буров, Уинстон спустился в одну из заброшенных штолен.

Там, в абсолютной темноте, время превратилось в густую, липкую массу. Он сидел на корточках, прижавшись спиной к сырой стене. Единственным звуком был шорох тысяч крыс, которые, почувствовав чужака, начали обступать его со всех сторон
 
«Крысы были хозяевами этой бездны, — напишет он позже. — Они бегали по моим ногам, их глаза светились в темноте, как крошечные злые угли. Я чувствовал себя уже похороненным заживо. В Претории у меня была хотя бы овсянка и общество, здесь же — только пустота и предчувствие виселицы».

Он просидел там почти двенадцать часов, борясь с желанием выйти на свет и сдаться первому же встречному, лишь бы закончить этот кошмар.

Дом в океане вражды

Когда наступила вторая ночь его скитаний, жажда стала невыносимой. Язык распух, превратившись в кусок дерева. Черчилль решил: пан или пропал. Он вышел к жилому поселку при шахте и наугад выбрал один из каменных домов.

Он долго стоял перед дверью, сжимая в руке свой бесполезный складной нож. Если за дверью окажется бур — это конец. Если симпатизирующий бурам иностранец — тоже.

Он постучал. Три коротких удара.

Дверь открыл высокий мужчина с лампой в руке. Свет больно ударил по глазам Черчилля. Перед хозяином дома стояло существо, мало похожее на человека: иссиня-черное от угольной пыли лицо, горящие безумным огнем глаза, лохмотья вместо костюма.

— Я... я Уинстон Черчилль, — прохрипел беглец, едва ворочая языком. — Я сбежал из Претории. Помогите мне или убейте прямо здесь.

Хозяин дома, Джон Ховард, управляющий шахтой, замер на мгновение. Его взгляд скользнул по фигуре Черчилля. Он медленно опустил лампу и шагнул назад, освобождая проход.

— Заходите быстрее, мистер Черчилль, — прошептал он с отчетливым британским акцентом. — И ради всего святого, не шумите. В этом доме вы — единственный англичанин на двадцать миль вокруг. Слава Богу, что вы постучали именно ко мне. Если бы вы выбрали соседа слева, вы бы уже висели на ближайшем дереве.

Ховард закрыл дверь на засов и задернул шторы. В теплом свете кухни Черчилль едва не потерял сознание от запаха жареного мяса.

— Вы в безопасности, Уинстон, — Ховард положил руку ему на плечо. — Мы спрячем вас в самой глубокой шахте, пока буры не прекратят прочесывать район. А потом... потом мы найдем способ отправить вас к своим в мешке с шерстью.

Черчилль рухнул на стул, закрыв лицо руками. В ту ночь в доме Ховарда он понял, что фортуна выбрала его для чего-то большего, чем просто гибель в африканском вельде.


Глава 6. «Черная неделя» и ледяной туман Лондона

15 декабря 1899 года. Лондон. Уайтхолл.

Лондон задыхался в желтом, едком тумане. Но еще тяжелее была атмосфера на Даунинг-стрит. Газетчики на углах уже не кричали — они хрипели, выплевывая страшные новости. За последние пять дней Британия получила три удара в самое сердце: Стормберг, Магерсфонтейн и, наконец, финальный акт драмы — Коленсо.

В кабинетах Военного министерства чиновники в ужасе смотрели на списки потерь. Почти три тысячи человек убитыми и ранеными за одну неделю. Такого Империя не знала со времен Крымской войны.

Крах генерала Буллера у реки Тугела

В то время как Лондон погружался в депрессию, генерал Редверс Буллер стоял на берегу мутной реки Тугела. Перед ним была «крепость» — холмы Коленсо, за которыми томился в осаде Ледисмит.

Буллер, прозванный «сэром Редверсом-обратным-ходом», совершил роковую ошибку. Он приказал своей пехоте атаковать в лоб через открытое пространство.

— Это не битва, это бойня! — крикнул один из офицеров, когда ирландская бригада под шквальным огнем буров начала буквально испаряться.

Буры, укрывшись в глубоких траншеях, даже не показывали голов. Их пулеметы «Максим» косили британцев, как спелую пшеницу. Но самым страшным моментом стала потеря артиллерии. Две батареи под командованием полковника Лонга выехали слишком близко к позициям врага. Бурские стрелки выбили всех лошадей и канониров за десять минут. Двенадцать новейших пушек остались брошенными в пыли, всего в нескольких сотнях ярдов от невидимого противника.

Весть о Черчилле

Именно в этот мрачный вечер в редакцию Morning Post пришла странная депеша через португальский телеграф.

«Черчилль сбежал. Он жив. Он на пути в Дурбан».

Для Британии, оглушенной поражениями при Коленсо, эта крошечная новость стала единственным светом. Черчилль превращался в символ: если один молодой журналист смог обмануть целую нацию буров и вырваться из их столицы, значит, Империя еще может победить.

Герой из угольной пыли. 23 декабря 1899 года. Дурбан, Наталь.

Дурбанский порт кипел. Воздух, пропитанный солью и запахом угольного дыма, дрожал от возбуждения. Тысячи людей — портовые грузчики в грязных робах, дамы под кружевными зонтиками, раненые солдаты с перевязанными головами — заполнили набережную. Все ждали небольшое каботажное судно «Индуна», прибывающее из португальского Лоренсу-Маркиша.

Когда над горизонтом показался тонкий шлейф дыма, толпа взревела. В это время в Лондоне оплакивали павших при Коленсо, но здесь, на краю Африки, людям нужен был символ того, что англичанина невозможно сломить.

На пристани

Уинстон Черчилль стоял на палубе «Индуны». Он уже успел отмыться от угольной пыли и сменить лохмотья на новый костюм, купленный у португальцев, но в его взгляде появилось нечто новое — холодная, жесткая уверенность человека, заглянувшего в бездну.

Едва трап коснулся дерева пристани, толпа хлынула вперед.

— Черчилль! Уинстон! — кричали сотни голосов.

Его не просто приветствовали — его подхватили на руки. Молодой корреспондент, еще месяц назад бывший лишь сыном лорда с амбициями, теперь плыл над головами людей, словно живое знамя. Его несли через весь город к зданию ратуши.

— Скажите нам, Уинстон! Мы разобьем их?! — выкрикнул старый ветеран, размахивая костылем.

Черчилль, стоя на ступенях ратуши и глядя на это море лиц, поднял руку, призывая к тишине.

— Я видел их столицу, — его голос, обычно шепелявый, теперь звенел от напряжения. — Я видел их решимость. Но я также видел их страх, когда они поняли, что ни забор, ни сотни миль враждебной земли не могут удержать британца! Мы понесли потери у Коленсо, но дух наш не сломлен. Я вернулся, чтобы дойти до Претории не как пленник, а как победитель!

Толпа неистовствовала. В этот момент Черчилль окончательно осознал: война — это не только свист пуль, но и великое искусство управлять надеждой.

Тень триумфа

Вечером того же дня, сидя в тишине отеля «Маунт-Нельсон», Уинстон читал списки убитых при Коленсо. Среди имен он видел тех, с кем еще месяц назад шутил в бронепоезде. Его триумф был соленым от слез тех, кто остался лежать у реки Тугела.

Он взял перо и вывел в блокноте: «Империя требует жертв, но она не простит генералам бессмысленности этих жертв. Время Буллера прошло. Пришло время тех, кто умеет считать не только патроны, но и железные дороги».

Глава 7. Прибытие титанов

Январь 1900 года. Атлантический океан, борт лайнера «Dunottar Castle».

Лайнер тяжело разрезал стальные волны Атлантики, направляясь к Кейптауну. На палубе первого класса, укрывшись от пронизывающего морского ветра, стояли двое. В Лондоне их называли «последней надеждой Империи», но здесь, посреди безбрежного океана, они выглядели как два игрока, получивших в распоряжение проигранную партию.

Лорд Робертс, прозванный солдатами «Боубс», был мал ростом, сухощав и носил на груди крест Виктории. Он только что потерял в битве при Коленсо своего единственного сына и теперь смотрел на горизонт глазами человека, которому больше нечего терять, кроме чести Британии.

Рядом с ним, возвышаясь на целую голову, замер лорд Китченер. Его тяжелый взгляд и неподвижные, словно высеченные из гранита усы внушали трепет даже союзникам. Китченер не был стратегом — он был машиной.

Столкновение логик

— Буллер совершил ошибку, пытаясь выбить их штыком, — тихо произнес Робертс, не оборачиваясь. — Буры не стоят на месте, они исчезают. Мы должны изменить саму суть нашего движения. Нам нужно больше лошадей, Китченер. Вся армия должна сесть в седло.

— Лошади — это лишь часть уравнения, сэр, — голос Китченера прозвучал как лязг металла. — Нам нужна математика. Мы воюем не с армией, а с территорией. Если 60 000 фермеров могут парализовать 200 000 солдат, значит, мы должны разрезать эту землю на куски.

Китченер развернул на столе карту Южной Африки. Его палец, длинный и жесткий, провел линию вдоль железной дороги.

— Я не верю в кавалерийские наскоки. Я верю в изоляцию. Мы окружим их города стальной проволокой. Мы построим блокгаузы через каждые пятьсот ярдов. Мы превратим вельд в клетку.

Робертс вздрогнул.

— Это будет война на истощение, Горацио. Это не принесет славы.

— Слава — это для газетчиков вроде этого молодого Черчилля, — отрезал Китченер. — Моя задача — эффективность. Если для победы нам придется сжечь каждую ферму в Трансваале, я сделаю это без колебаний.

В то время как «Боубс» мечтал о решающем сражении, которое вернет Британии гордость, Китченер уже видел в уме контуры тотальной войны. Он понимал то, чего еще не понимал Лондон: чтобы победить народ-армию, нужно воевать против самого народа.

Первый приказ Китченера

Едва сойдя по трапу в порту Кейптауна, лорд Китченер не отправился на торжественный обед. Его первой остановкой стали интендантские склады и управление железных дорог. Там, среди гор тюков с мундирами, ящиков с галетами и бесконечной бумажной волокиты, царил хаос, который в Лондоне называли «традиционным порядком».

Китченер вошел в кабинет главного интенданта, генерала Ричардсона, не снимая фуражки. За ним следовали адъютанты, едва поспевавшие за его широким шагом.

— Генерал, — Китченер даже не взглянул на протянутую руку, — я ознакомился с вашим графиком движения эшелонов. Вы перевозите полки вместе с их роялями, столовым серебром и личными палатками офицеров. Это не армия, это передвижной цирк.

— Но, милорд, — Ричардсон покраснел, — существует устав. Офицеры привыкли к определенному уровню комфорта. К тому же, система снабжения построена на децентрализации...

— Система мертва, — отрезал Китченер. Его голос был холодным, как лед. — С этой минуты снабжение централизовано под моим личным контролем.

Он взял со стола толстый отчет и швырнул его в корзину.

— Вот мой первый приказ:

1. Вес личного багажа офицеров сокращается втрое. Никаких роялей и массивной мебели в вельде.

2. Армия переходит на мобильные колонны. Полки будут получать провиант не со складов в тылу, а из мобильных депо, следующих за фронтом.

3. Лошади важнее людей. Каждый свободный вагон должен быть отдан под фураж и кавалерийские пополнения.

— Но это парализует управление! — воскликнул Ричардсон. — Полки запутаются в отчетности!

— Пусть лучше они путаются в отчетности, чем умирают от жажды, ожидая, пока вы доставите им ящики с шампанским, — Китченер подошел вплотную к генералу. Его глаза, один из которых слегка косил, создавали пугающий эффект — казалось, он видит Ричардсона насквозь. — Если через сорок восемь часов первый эшелон с кавалерией не уйдет на север, вы отправитесь в Лондон. Первым же пароходом. В каюте третьего класса.

Этот приказ, вызвавший волну ненависти в офицерских клубах, стал фундаментом победы. Китченер превратил армию из «собрания джентльменов» в единый логистический механизм. Он понимал: буров нельзя победить храбростью, их можно победить только бесперебойным подвозом патронов и свежих лошадей.

Лев против Машины. Январь 1900 года. Штаб британского командования, Кейптаун.

Черчилль поправил свой безупречный галстук и глубоко вздохнул перед тяжелыми дубовыми дверями кабинета начальника штаба. Он знал, что Китченер его недолюбливает. Для «Повелителя Нила» молодой Уинстон был квинтэссенцией всего, что он презирал: политиканства, газетной шумихи и аристократической дерзости.

— Мистер Черчилль, — голос Китченера прозвучал из глубины кабинета раньше, чем Уинстон успел сделать шаг. — Я занят реорганизацией армии, а не написанием мемуаров. У вас ровно три минуты.

Черчилль вошел. Китченер даже не поднял головы от ведомостей. Его огромные усы казались застывшими, как заграждения из колючей проволоки.

— Милорд, — начал Черчилль, чеканя слова, — я прибыл не за интервью. Я прошу восстановить меня в рядах действующей армии. Я хочу служить в кавалерии Южно-Африканского полка, сохраняя при этом право писать для Morning Post.

Китченер медленно поднял на него свой тяжелый, слегка косящий взгляд. В комнате будто стало холоднее на десять градусов.

— Вы хотите быть и солдатом, и критиком одновременно? — Китченер отложил перо. — В моей армии солдат исполняет приказы, а не обсуждает их в утренних газетах. Вы — выскочка, Уинстон. Вы превратили свое пленение в балаган, а свой побег — в дешевый роман. Нам нужны офицеры, которые умеют молчать и подчиняться.

Черчилль не отвел взгляда. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который через сорок лет зажжет всю Британию.

— Мой «балаган», милорд, — это единственное, что дало людям надежду после Коленсо. Пока ваши интенданты считали галеты, я показал, что буры — не боги. Вы можете ненавидеть мое перо, но вам понадобятся мои глаза на передовой. Я видел их тактику изнутри. Я знаю, как они думают.

Китченер долго молчал, барабаня пальцами по столу. Для него люди были цифрами, но этот «номер» явно не желал вписываться в таблицу.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите свое назначение. Но помните: если я прочту в вашей газете хоть одно слово, порочащее честь штаба или раскрывающее наши планы снабжения, я лично прослежу, чтобы вас отправили домой в кандалах. И никакое имя вашего покойного отца вам не поможет.

— Благодарю, милорд, — Черчилль коротко кивнул. — Обещаю, что мои статьи будут так же точны, как ваши блокгаузы.

Когда дверь за Черчиллем закрылась, Китченер повернулся к адъютанту:

— У этого малого слишком много энергии и слишком мало страха. Отправьте его в самую гущу, к Буллеру. Там либо его научат смирению, либо он действительно станет героем, о котором так громко кричит.

Глава 8. Смерть на Горе Шпионов

24 января 1900 года. Плато Спайон-Коп, Наталь.

Подъем начался в густом, как овсянка, ночном тумане. Британские полки карабкались по крутым склонам Спайон-Коп — «Горы Шпионов». Это была отчаянная попытка генерала Буллера обойти позиции буров и наконец деблокировать умирающий от голода Ледисмит.

Солдаты шли в полной тишине, обмотав ножны штыков тряпками. Впереди, в белом мареве, угадывались лишь спины товарищей. В 2026 году военные историки назовут эту ночь «маршем в ловушку».

Утро в облаке смерти

Когда в четыре утра британцы достигли вершины и с криками «Ура!» выбили крошечный пикет буров, им казалось, что победа в кармане. Но наступил рассвет, и туман начал медленно рассеиваться.

То, что открылось глазам солдат, заставило их похолодеть.

Оказалось, что из-за тумана они заняли лишь край плато, а не всю вершину. Более того, они находились в гигантском природном амфитеатре: буры занимали все господствующие высоты вокруг. Британцы на вершине Спайон-Коп были как на ладони.

— Боже мой, — прошептал лейтенант Смит, вжимаясь в каменистую почву. — Мы в колодце.

Технический ад

В 7:00 утра заговорила бурская артиллерия. С пяти разных точек по крошечному пятачку плато ударили «Круппы» и «Пом-помы».

Это не был бой, это была методичная утилизация. Британцы не могли окопаться — вершина горы состояла из твердого скального грунта. Солдаты лихорадочно строили брустверы из тел своих павших товарищей, потому что камней не хватало.

Линия Черчилля: Посланник ада

Уинстон Черчилль, прикомандированный к штабу, трижды за этот день поднимался на гору и спускался обратно под ураганным огнем. Он был связным между умирающим гарнизоном на вершине и медлительным Буллером у подножия.

— Там ад, сэр! — кричал Черчилль Буллеру, его лицо было черным от пороховой гари, а мундир разорван осколками. — Полки перемешаны, командиры убиты. Если мы не пришлем подкрепление или не разрешим отход, к вечеру на горе не останется никого, кроме мертвецов!

Черчилль видел то, что отказывались понимать генералы: Спайон-Коп превратился в общую могилу. Пули буров свистели над плато так плотно, что казалось, будто идет стальной дождь.

Тьма на вершине. Ночь с 24 на 25 января 1900 года. Спуск со Спайон-Коп.

К десяти часам вечера канонада стихла, оставив после себя оглушительную, противоестественную тишину, прерываемую лишь стонами, которые доносились из темноты. Плато Спайон-Коп превратилось в гигантскую свалку изорванной человеческой плоти и разбитого железа. Запах свежей крови смешался с едким дымом лиддита.

Хаос отступления
Уинстон Черчилль снова карабкался вверх. Он был единственным, кто двигался против течения. Навстречу ему, по узкой, заваленной телами тропе, спускались тени. Это были остатки Ланкаширского фузилерного полка. Солдаты шли, пошатываясь, опираясь на винтовки, как на костыли. Их глаза были пустыми — «взгляд на две тысячи ярдов» людей, чей разум сгорел под шрапнельным огнем.

— Стой! Назад! — закричал Черчилль, преграждая путь капралу с окровавленной повязкой на глазу. — Кто приказал отходить? Нам идут подкрепления! Генерал приказал держать высоту!

— Генерал пусть сам сюда идет, — прохрипел капрал, даже не глядя на Уинстона. — Там нет больше высоты, мистер. Там только мясо и камни. Мы всё, что осталось.

Черчилль вцепился в плечо офицера, который едва передвигал ноги.

— Полковник Торникрофт! Вы не можете бросить плато! Если мы уйдем сейчас, все эти жертвы будут напрасны!

Торникрофт, чье лицо превратилось в застывшую маску отчаяния, медленно поднял голову:

— Уинстон, я потерял тысячу человек на этом пятачке. У моих людей кончились вода и патроны. Я не могу воевать с горой, которая нас пожирает. Мы уходим.

Великий абсурд

В 2026 году историки называют этот момент «трагедией взаимного неведения». В ту же самую минуту, на другой стороне горы, бурские командиры, измотанные не меньше англичан, тоже отдавали приказ об отступлении. Луи Бота тщетно пытался удержать своих фермеров, которые, видя горы трупов, решили, что битва проиграна.

Если бы британцы остались на вершине еще на один час, на рассвете они обнаружили бы пустые бурские позиции. Но полковник Торникрофт выбрал отход.

На спуске, в самом узком месте тропы, Черчилль вынужден был прижаться к скале, чтобы пропустить колонну санитаров-носильщиков. В тусклом свете ручных фонарей он увидел группу худых индийцев в запыленной форме волонтеров. Они несли носилки, которые тяжело провисали под весом раненого офицера.

Среди них, сжимая край носилок узловатыми, темными пальцами, шел невысокий человек в очках. Его лицо было спокойным, почти медитативным среди окружающего ада. Это был Махатма Ганди. На долю секунды их взгляды встретились — будущего великого имперца и будущего разрушителя империи. Они не сказали ни слова, но этот немой диалог среди трупов стал предвестником истории всего XX века.

Глава 9. Великий обход. 11 февраля 1900 года. Берег реки Моддер, Капская колония.

После месяцев унизительного сидения в окопах и кровавых штурмов холмов, британская армия наконец пришла в движение. Но это не был тяжелый марш пехоты. По приказу лорда Робертса и Китченера в вельд вышла стальная лавина, какой Африка еще не видела.

Пыльный шквал генерала Френча

Генерал Джон Френч, кавалерист до мозга костей, стоял в стременах, глядя на свои полки. Пять тысяч всадников, семь батарей конной артиллерии и бесконечные цепи фургонов. План был безумен по своей дерзости: бросить всю кавалерию в глубокий обход бурских позиций, наплевав на коммуникации и риск остаться без воды.

— Мы не будем сражаться с ними за каждый камень, — Френч опустил забрало фуражки, защищая глаза от песка. — Мы просто пролетим мимо них. Наша цель — Кимберли.

Кровавое воскресенье Пардеберга. 18 февраля 1900 года. Излучина реки Моддер, Пардеберг.

Пока генерал Френч пил шампанское в Кимберли, основная бурская армия генерала Пита Кронье — пять тысяч бойцов с женами, детьми и бесконечными фургонами — оказалась зажата в русле реки Моддер. Они были окружены тридцатитысячным британским корпусом. Лорд Робертс слег с приступом простуды, и командование перешло к Китченеру.

Для Китченера это был шанс закончить войну одним ударом. Он не верил в осаду. Он верил в сокрушительную массу.

Железный лорд против здравого смысла

Утро 18 февраля было душным. Китченер стоял на небольшом холме, глядя на бурский лагерь (лаагер), расположившийся в глубоком каньоне реки.

— Милорд, — обратился к нему полковник штаба, — буры зарылись в берега. У них идеальные позиции для обороны. Если мы просто подождем два дня, голод заставит Кронье сдаться без единого выстрела.

Китченер медленно повернул голову. Его глаза застыли, как два стеклянных шара.

— У меня нет двух дней, полковник. У меня есть график. Я не собираюсь кормить этих людей за счет британской казны. Мы ударим сейчас. Всеми силами. С трех сторон.

— Но это чистое поле! — воскликнул офицер. — Нашим полкам придется бежать полмили под огнем «Маузеров»!

— Значит, они будут бежать быстро, — отрезал Китченер. — Передайте приказ: атака в десять утра.

Кровавое воскресенье

Это был самый кровавый день всей войны для британской армии. Полки Хайлендеров и Эссекцев пошли в атаку по абсолютно ровной, выжженной степи. Буры, укрывшиеся в лисьих норах в берегах реки, открыли огонь.

Британцы падали рядами. Солдаты вжимались в раскаленную землю, пытаясь укрыться за телами павших товарищей или за редкими кустами колючек.

Свидетель безумия

Уинстон Черчилль наблюдал за этим с передовой позиции артиллерии. Он видел, как Хайлендеры — элита империи — раз за разом поднимались и падали, скошенные невидимым врагом.

— Это не война, это жертвоприношение! — крикнул он, когда мимо него пронесли носилки с раненым офицером. — Китченер сошел с ума! Он хочет завалить реку трупами, чтобы перебраться на ту сторону!

В этот день Китченер потерял 1200 человек. Он не добился ничего, кроме того, что земля вокруг Пардеберга стала багровой. Буры не сдвинулись ни на дюйм.

Вечерний финал

Когда солнце начало садиться, Китченер, не проявив ни тени сожаления, распорядился подтянуть всю артиллерию.

— Раз они не хотят умирать от пуль, они сгорят в огне, — произнес он.

Сотня британских орудий начала методичный обстрел бурского лагеря. Снаряды с лиддитом (мощной взрывчаткой того времени) превратили русло реки в пылающий котел. Воздух наполнился ядовито-желтым дымом. Запах горящей плоти и шерсти забитых волов разнесся на мили вокруг.

Глава 9. Финал. Падение льва Трансвааля

27 февраля 1900 года. Берег реки Моддер, Пардеберг.

Эта дата была выбрана самой судьбой. Ровно 19 лет назад, в этот же день, буры нанесли Британии унизительное поражение при Маджубе. Лорд Робертс, старый и мудрый стратег, знал: сегодня долг будет оплачен сполна.

Десять дней британская артиллерия методично превращала лагерь генерала Пита Кронье в дымящуюся яму. К утру 27-го над руслом реки, заваленным трупами павших лошадей и разбитыми фургонами, поднялся белый флаг.

Встреча двух миров

Лорд Робертс стоял перед своей палаткой в окружении штабных офицеров. Его мундир был безупречен, но лицо выражало глубокую печаль. Рядом, словно застывшее изваяние, замер Китченер. Его взгляд не выражал ничего, кроме холодного удовлетворения от завершения задачи.

Из облака желтой пыли показалась фигура. Это был генерал Кронье. Он ехал на изможденном пони, одетый в поношенное пальто и старую фетровую шляпу. В руках он сжимал простую палку с привязанным к ней белым платком. Великий бурский командир, державший в страхе империю, теперь выглядел как разорившийся фермер.

— Сэр, — произнес Кронье, спешившись с трудом. Его голос был хриплым от жажды и пороховой гари. — Я пришел, чтобы сдать свою армию. Мы сделали всё, что могли. Мои люди умирают от тифа, а кони — от голода.

Робертс сделал шаг вперед и, к удивлению всех присутствующих, первым протянул руку бурскому генералу.

— Вы сражались храбро, сэр, — тихо сказал Робертс. — Для меня честь встретить такого достойного противника. Прошу вас, пройдите в палатку. Вам и вашим офицерам будет предложен завтрак.

Китченер стоял позади, едва сдерживая презрительную усмешку. Для него этот рыцарский жест был пустой тратой времени. Он видел перед собой не «достойного противника», а проблему, которую нужно было ликвидировать.

Горечь триумфа

Уинстон Черчилль стоял в стороне, лихорадочно делая записи в блокноте. Он видел, как четыре тысячи буров — оборванных, заросших бородами, но всё еще гордых — выходят из своих нор и складывают винтовки «Маузер» в огромные кучи.

— Посмотрите на них, — прошептал он стоящему рядом лейтенанту Смиту. — Мы победили сегодня. Но взгляните в их глаза. Они не сломлены. Мы берем их в плен, но мы не берем их дух. Если Робертс думает, что на этом война закончится — он глубоко ошибается.

Черчилль подошел к одной из куч захваченного оружия. Он поднял одну из винтовок — она была украшена резьбой с именем владельца и цитатой из Псалма.

— Это война за веру против индустрии, — пробормотал Уинстон. — И Пардеберг показал, что индустрия сильнее. Но какой ценой?

Глава 10. Рождение «bittereinders» — идущих до конца

Июнь 1900 года. Тайный лагерь в вельде, восточнее Претории.

Пока лорд Робертс принимал парад на главной площади Претории, а оркестры играли «Боже, храни королеву», в пятидесяти милях от столицы, в глубоком овраге, заросшем колючим кустарником, решалась судьба Южной Африки. Здесь не было флагов и трибун — только запах конского пота, дешевого табака и холодная решимость.

Совет в седлах

Три человека сидели у небольшого костра, на котором закипал черный, как деготь, кофе. Это были те, кого Британия еще не научилась бояться: Луи Бота, Кристиан де Вет и Ян Смэтс.

— Робертс думает, что ключи от Претории — это ключи от наших сердец, — негромко произнес Луи Бота, помешивая угли ножом. — Он объявил аннексию. Он считает, что мы теперь подданные его королевы.

— Пусть считает, — Кристиан де Вет, человек с жестким лицом и глазами охотника, резко сплюнул в сторону. — Мы потеряли города, но мы сохранили пространство. У меня под командованием три тысячи всадников, которые знают каждый ручей в Оранжевой республике. Англичане привязаны к своим рельсам. Мы же привязаны только к своим коням.

Ян Смэтс, блестящий юрист, сменивший мантию на патронташ, поднял голову от карты.

— Начинается новая война, джентльмены. Война без фронтов. Мы будем бить их по ночам. Мы будем взрывать их мосты. Мы превратим каждый дюйм этой земли в ловушку. Британия захватила наши дома, но она не может захватить вельд.

Клятва «Bittereinders»

Они встали. К костру начали подходить другие командиры — простые фермеры, чьи дома уже были сожжены или захвачены. В их глазах не было отчаяния, только сухая, выжженная солнцем ярость.

— Мы будем стоять до самого горького конца, — Бота поднял свою винтовку «Маузер» над головой. — Отныне мы не армия Трансвааля. Мы — bittereinders. Те, кто идет до конца. Мы не подпишем мира, пока последний англичанин не покинет наши пастбища.

В эту ночь, под звездами Южного полушария, родилась легенда о «невидимом враге». Британия праздновала победу, не подозревая, что самая страшная часть войны только начинается.

Глава 11. Последний репортаж и тень Парламента

Июль 1900 года. Претория — Кейптаун.

После падения Претории Уинстон Черчилль сидел на веранде захваченного отеля «Гранд», глядя, как британские солдаты лениво патрулируют солнечные улицы. Вокруг него царила эйфория — офицеры пили шампанское, лорд Робертс готовился к триумфальному возвращению в Англию, а газеты в Лондоне уже печатали победные заголовки.

Но Черчилль чувствовал другое. Его блокнот был полон записей о ночных стычках на окраинах, о перерезанных телеграфных проводах и о том странном, фанатичном блеске в глазах пленных буров-bittereinders.

Прощание с вельдом

Черчилль сложил свою походную чернильницу. Он только что закончил свой последний репортаж для Morning Post.

— Вы действительно уезжаете, Уинстон? — лейтенант Смит стоял в дверях, его мундир был покрыт пылью недавнего патрулирования. — Война ведь в самом разгаре. Эти «фермеры» только что взорвали мост в двадцати милях отсюда.

— Именно поэтому я и уезжаю, Смит, — Черчилль встал и подошел к окну. — Эта война перестала быть приключением. Она превращается в бесконечную, грязную резню в кустах. Робертс думает, что он победил, но Китченер знает правду. Скоро здесь начнут жечь фермы и строить клетки из проволоки.

Он повернулся к лейтенанту, и в его взгляде Смит увидел не журналиста, а будущего политика.

— Моё место теперь не здесь. Я должен быть там, где принимаются решения. Я еду в Англию, чтобы войти в Парламент на волне этой «победы», пока она еще не пахнет гарью сожженных домов. Я расскажу им, что эта война не закончится парадом. Она закончится только тогда, когда мы либо уничтожим этот народ, либо признаем его равным.

Отплытие героя

Через неделю, стоя на палубе парохода, уходящего из Кейптауна, Черчилль смотрел на удаляющуюся Столовую гору. В его кармане лежала рукопись будущей книги, а в голове — план предвыборной кампании в Олдеме.

Он уезжал героем — беглецом из Претории, спасителем бронепоезда. Но он знал то, чего не знали ликующие толпы в Лондоне: он оставляет в Африке армию, которая вот-вот погрузится в самый мрачный период своей истории под командованием железного лорда Китченера.

Глава 12. Клетки Китченера

Январь 1901 года. Претория, штаб-квартира британского командования.

Лорд Робертс отплыл в Англию за славой, оставив Китченера один на один с «невидимой армией» буров. Железный лорд сидел в своем кабинете, окруженный не картами сражений, а инженерными чертежами и сметами на поставку колючей проволоки. Для него война перестала быть искусством маневра — она превратилась в задачу по дезинсекции огромной территории.

— Они называют Де Вета «призраком», — Китченер не глядя бросил рапорт на стол. — Но даже призраку нужно пространство, чтобы летать. Мы лишим их этого пространства. Мы разрежем вельд на квадраты, в которых нельзя будет дышать.

Строительство «Стальной паутины»

Вдоль каждой железной дороги, от Кейптауна до Претории, начали расти уродливые, серые грибы. Это были блокгаузы.

Китченер отказался от каменных крепостей — они строились слишком долго. Он внедрил «индустриальный стандарт»: два кольца гофрированного железа, пространство между которыми засыпалось обычной галькой. Галька останавливала пулю «Маузера», а железо защищало от дождя.

Технический кошмар 1901 года:

Гарнизон: 7 солдат и один сержант. Семь человек, запертых в железной банке диаметром в четыре метра.

Смертельная связь: Между блокгаузами, стоящими в прямой видимости (через каждые 400–600 ярдов), натягивались километры колючей проволоки.

Сигнализация: К проволоке подвешивали пустые консервные банки из-под тушенки. Ночью в тишине вельда малейшее прикосновение вызывало дребезжание — «голос Китченера», выдававший бурских лазутчиков.

Вечер у проволоки

Лейтенант Смит, оставшийся в Африке и назначенный инспектором блокгаузов, ехал вдоль линии. Он видел, как эта железная сеть душит страну. Там, где раньше скакали свободные антилопы и бурские коммандос, теперь тянулась бесконечная серая нить с шипами.

— Это похоже на гигантский зоопарк, сэр, — сказал ему сержант у блокгауза № 412. — Мы сидим внутри клеток, а буры — снаружи. Но с каждым днем их мир становится всё меньше.

Смит посмотрел на проволоку. На шипах висели клочья шерсти забитого скота и лохмотья одежды. Китченер построил 8 000 таких башен. Он опутал страну 6 000 милями проволоки.

— Это не зоопарк, сержант, — тихо ответил Смит. — Это мясорубка. Мы просто крутим ручку очень медленно.

Глава 13. Пепел и плач

Июнь 1901 года. Лагерь Ирен, Трансвааль.

Лейтенант Смит стоял у входа в палаточный город, который официально именовался «лагерем сосредоточения» (Concentration Camp). Над долиной висел тяжелый, сладковатый запах дыма от кизяка и нечистот. Китченер побеждал, но эта победа пахла не порохом, а тифом и безнадежностью.

Политика «Чистого листа»

Приказ Китченера был прост: лишить бурских коммандос продовольствия и крова. Если ферма кормит врага — ферма должна исчезнуть. Смит видел десятки таких сцен: кавалеристы поджигают соломенные крыши, забивают скот, а плачущих женщин и детей грузят в открытые вагоны для угля, чтобы отправить их за колючую проволоку.

— Сэр, здесь только женщины и старики, — капрал протянул Смиту список прибывших. — Дети болеют. У нас нет ни свежего молока, ни достаточного количества тентов.

Смит вошел внутрь лагеря. Это был город из белого брезента, выстроенный на голой земле. Он увидел молодую женщину, сидевшую на перевернутом ящике. Она прижимала к себе ребенка, завернутого в обрывки одеяла. Её взгляд, направленный в пустоту, был страшнее любого выстрела «Маузера». Это был взгляд bittereinders в женском обличье.

— Почему вы не прикажете своим мужьям сдаться? — тихо спросил Смит, остановившись перед ней. — Один их подкосится под белым флагом — и вы вернетесь домой.

Женщина медленно подняла голову. Её губы, потрескавшиеся от жажды, искривились в подобии улыбки.

— Домой? Вы сожгли мой дом три недели назад, лейтенант. Вы убили моих волов и засыпали солью мой колодец. У меня больше нет дома. У меня есть только эта земля под ногтями и ненависть к вашему королю. Мой муж будет стрелять в вас, пока не упадет, потому что теперь ему некуда возвращаться.

Цифры железного лорда

В это же время в Претории Китченер просматривал отчеты о смертности в лагерях. Для него это были статистические погрешности.

— Если они не ценят жизни своих детей больше, чем свою независимость, это их выбор, — бросил он адъютанту. — Увеличьте темпы зачистки в Оранжевой республике. Чем быстрее мы соберем их всех под замок, тем скорее у Де Вета кончатся патроны и хлеб.

Ответ из пустоты

Женщина не отвела взгляда. В её глазах, обрамленных темными кругами от недосыпа и тифозного жара, Смит не увидел ни покорности, ни мольбы. Только холодное, бесконечное презрение, которое не купишь никаким пайком.

— Вернуться домой? — она коротко, сухо рассмеялась, и этот звук был страшнее канонады под Коленсо. — Вы, англичане, странные люди. Вы думаете, что дом — это стены и крыша. Но мой дом был там, где мой муж читал Библию по вечерам. Вы сожгли стены, вы угнали скот, вы превратили наше пастбище в черную пустыню. Куда вы предлагаете мне вернуться? В пепел?

Она поправила лохмотья, в которые был завернут её ребенок. Малыш даже не плакал — у него не было сил на крик.

— Вы совершили ошибку, лейтенант, — продолжала она, понизив голос до шепота, от которого у Смита пошли мурашки по коже. — Пока мой дом стоял, я молила Бога, чтобы муж вернулся живым. Я ждала его каждую ночь. Но теперь, когда вы заперли меня здесь, а дом превратили в угли — мне больше нечего ждать. И ему тоже. Теперь я посылаю ему весть с каждым лазутчиком: «Стреляй! Не смей возвращаться, пока эта земля не станет для них адом».

Смит почувствовал, как его рука, лежащая на эфесе сабли, дрогнула. Он приехал сюда воевать с всадниками, а оказался на войне с матерями.

— Мы просто хотим закончить это... — пробормотал он, чувствуя, как его слова рассыпаются в прах.

— Вы закончите это только тогда, когда здесь не останется никого, кого можно запереть, — женщина отвернулась, закрывая лицо ребенка краем шали. — Мы — bittereinders, Смит. Мы идем до самого горького конца. И поверьте, этот конец будет горьким прежде всего для вас.

Глава 14. Финал. Мир на костях

31 мая 1902 года. Феринихинг.

На палубе штабного вагона лорд Китченер ждал делегацию буров. Он выглядел уставшим. За три года войны его лицо превратилось в маску из глубоких морщин, а усы поседели. Он победил, но эта победа стоила Британии 200 миллионов фунтов и позора, который не смыть десятилетиями.

Из пыльного марева выехали всадники. Луи Бота, Ян Смэтс и Кристиан де Вет. Они были в лохмотьях, их кони походили на скелеты, обтянутые кожей. Но они ехали с поднятыми головами.

Последнее рукопожатие

Бота сошел с коня и подошел к Китченеру. Белого флага не было. Было лишь молчаливое признание реальности: нация была обескровлена, лагеря переполнены, а вельд превращен в пепел.

— Мы подпишем ваш мир, милорд, — голос Боты был тихим, но твердым. — Но не потому, что мы «подкосились». А потому, что мы не хотим, чтобы наш народ исчез с лица земли. Вы захватили наши республики, но вы будете восстанавливать их за свой счет. Каждое сожженное бревно, каждый убитый вол будет оплачен британским золотом.

Китченер молча кивнул. Он знал, что условия мира, которые он только что подписал, были невероятно мягкими для побежденных. Британия давала бурам миллионы на восстановление и обещала самоуправление в будущем.

— Мы теперь один народ под одним флагом, — произнес Китченер дежурную фразу.

— Нет, — Бота посмотрел ему прямо в глаза. — Мы теперь два народа, запертых в одной клетке, которую вы построили. И нам обоим придется в ней жить.

Эпилог: Судьбы.

Книга заканчивается там, где начинается современная история Южной Африки.

Уинстон Черчилль станет премьер-министром и будет дружить с Луи Ботой.

Лейтенант Смит вернется в Англию, но до конца жизни его будут преследовать глаза той женщины из лагеря Ирен.

Китченер уйдет в легенду, оставив после себя мир, построенный на колючей проволоке.

Использованная литература и источники

1. Мемуары и свидетельства очевидцев

Черчилль, У. С. От Лондона до Ладисмита через Преторию. Поход Яна Гамильтона. (Классические репортажи автора, ставшие основой для Главы 4 и 5).

Черчилль, У. С. Мои ранние годы. (Главы, посвященные побегу и формированию политических взглядов).

Де Вет, Х. Р. Воспоминания бурского генерала. (Уникальный взгляд со стороны «bittereinders» на партизанскую войну и систему блокгаузов).

Смэтс, Я. К. Мемуары о войне в вельде. (Философский и тактический разбор сопротивления буров).

Хобхауз, Э. Бедствие войны и как оно отразилось на женщинах и детях. (Источник данных о концентрационных лагерях для Главы 13).

2. Биографические исследования

Поллок, Д. Китченер: Создатель империи. (Разбор логистической стратегии и административных реформ лорда-машины).

Джеймс, Р. Р. Черчилль: Исследование неудач (1900–1939). (Критический анализ ранней карьеры Уинстона).

Мейнтджес, Д. Президент Стейн и генерал Бота. (История формирования бурского правительства в изгнании).

3. Военно-исторические и технические труды

Пакенхэм, Т. Англо-бурская война. (Фундаментальный труд, признанный в 2026 году главным источником по конфликту).

Конан Дойл, А. Великая англо-бурская война. (Сводки от очевидца, работавшего врачом в полевом госпитале).

Мариотт, Э. Артиллерия Круппа: Технологии, изменившие тактику. (Техническое досье для Главы 2 и 3).

Сандхаус, Т. Блокгаузы и проволока: Индустриализация войны Китченера. (Архивные данные о строительстве фортификаций).

4. Периодическая печать (Архивные фонды)

The Times (London), 1899–1902. (Списки потерь «Черной недели» и официальные депеши).

Morning Post (London), 1899–1900. (Оригинальные статьи Уинстона Черчилля).

Norddeutsche Allgemeine Zeitung (Berlin), 1900. (Европейский взгляд на промахи британского командования).