4. 2. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Это началось с мелочей, как всегда начинается что-то важное и страшное. Словно легкий запах гари, который никто, кроме нее, не чувствовал.
Потом пришли звуки. Нора, чей слух обострился в ее собственном поиске «нормальности», начала улавливать их сквозь стену. Это был не просто топот или музыка. Это был мерный, ритмичный скрежет. Металла о камень. Ножниц о бумагу. Что-то резалось, точилось, царапалось глубоко за ночь. Однажды, вынося мусор, она заглянула в открытый контейнер у подъезда. Среди обычных отходов лежала груда испещренных густым, яростным почерком листов. Это не были связные тексты. Это были обрывки, на которых слова — «ПЕЧАТЬ», «КЛЕЙМО», «СЛЕД» — повторялось снова и снова, обрастая кольцами паранойи, стрелками, кабалистическими значками. Это был почерк Тимофея. Она инстинктивно отшатнулась, словно прикоснулась к горячему.
Подозрение, холодное и скользкое, упало в ее сознание зернышком и сразу пустило корень. А что, если этот скрежет — не метафора? Что если эти «следы» и «печати», о которых Тимофей пишет, он ищет не на бумаге, а в мире? Нора очень хорошо знала его почерк. Она бы не спутала его ни с каким другим... Она вспомнила свежую статью в местной газете о серии странных, мелких актов вандализма в их районе: содранные номера с домов, испорченные таблички с названиями улицам, символы, выцарапанные на скамейках. Бессмысленные, на первый взгляд.
Нора начала следить за соседом-художником. Не как сыщик, а как натуралист, наблюдающий за опасным, меняющим повадки зверем. Она отмечала время его ухода и прихода (все более беспорядочное), пустые банки из-под энергетиков у его двери, новый, лихорадочный блеск в его глазах. Иногда она слышала, как он говорил сам с собой на лестнице, отрывисто, словно выплевывая слова: «…не увидит… должно быть чисто… кровь из-под ногтей…»
Однажды она увидела его во дворе. Он поймал ее взгляд и замер. В его глазах не было узнавания, лишь холодная, бездонная пустота, в которой копошились его частоколы букв и навязчивые идеи. Это был взгляд не Тимофея. Это был взгляд того, кто уже наполовину живет в своей собственной, кривой реальности, где каждый узор на асфальте — это шифр, каждый прохожий — носитель тайной печати, которую нужно стереть.
Именно тогда ее подозрение кристаллизовалось в ужасную уверенность. Это не просто безумие. Это безумие с направленным вектором. Его внутренняя «Башня Нерона», с которой он выискивал недостатки мира, превратилась в крепость осажденного. И чтобы защитить ее, нужно было уничтожить «шифры» снаружи. Статьи о вандализме теперь читались как сводки с полей его приватной войны.
Нора стояла у окна, того самого, где когда-то видела «искру», а потом слушала Николая о призраках. Теперь она видела, как Тимофей возвращался домой, сутулясь под невидимым грузом своей мании. Он что-то сжимал в кармане пальто. Это могло быть что угодно. И поэтому оно пугало Нору всё больше и больше. Теперь она стала панически бояться его, прятаться за занавеской, если он внезапно задирал голову.
Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неотвратимый: что строит он в своем безумии? И не является ли ее тихое, внимательное наблюдение — тем самым первым кирпичиком в стену, которая либо позволит предотвратить катастрофу, либо, наоборот, приблизит ее? Она боялась уже не только за себя или за абстрактных людей. Она с ужасом понимала, что стала свидетелем того, как человеческая душа, не найдя выхода своей боли, начинает методично, с математической точностью безумия, превращать себя в орудие преступления. И молчание, ее молчание, теперь было соучастием. Но как закричать, когда нет доказательств, а только запах гари, скрежет за стеной и леденящий душу взгляд, полный безмолвных, нерасшифрованных угроз?


(продолжение следует)