3. 2. 1

Иллюстрация взята из Интернета


Ветер с запахом пепла привел их к руинам Плачущих арок — циклопическому городу, построенному поверх чего-то иного. Камни здесь были испещрены не письменами Спящих ящеров, а более поздними, угловатыми и жестокими иероглифами Азгара: сцены подчинения, раздела туш, принесения даров темным богам в обмен на железо и силу. Воздух звенел от тишины, но это была не тишина покоя. Это была тишина засасывающей воронки, вытягивающей звук и надежду куда-то вглубь.
Именно там, среди обломков алтаря, они нашли его.
Сначала Эмма подумала, что это куча тряпья и костей, брошенная наемниками. Но куча пошевелилась. Раздалось булькающее, лишенное всякой мелодики бормотание. Из-под грязного, некогда алого плаща показалась голова. Лицо было исковеркано не болезнью, а чем-то худшим — несовершенной, яростной магией. Один глаз был огромен, влажен и безумен, выкатываясь из орбиты, в то время как второй представлял собой лишь узкую, постоянно дергающуюся щель. Рот был скорее неровной дырой, из которой сочилась слюна и слова, смешанные в неразборчивую кашу. Его тело было асимметричным, одна рука длиннее другой, пальцы скрючены в постоянной судороге.
— А… а… а… — залопотало существо, уставившись на них своим огромным глазом. — Цепочки… золотые цепочки звенят… но одна ржавая! а... а... Ржавая и плачет!
Зинна мгновенно встала в стойку, нацелив клинок в его сторону.
— Отойди, урод. Или я сделаю тебя симметричным.
Но Эмма замерла. Она чувствовала его. Не как угрозу, а как… разрыв. Его аура была похожа на клубок перепутанных, порванных нитей, светящихся ядовитым, болезненным светом. И среди этого хаоса она уловила слабый, почти затоптанный отзвук. Отзвук того же самого глубинного гула, того же древнего знания, что жило в Спящих ящерах и к чему лишь прикоснулась она сама. Но здесь оно было искалечено, изнасиловано и превращено в свою противоположность.
— Подожди, — тихо сказала ведьма Зинне. Она сделала шаг вперед. — Ты… ты говоришь о золотой цепи Традиции?
Глаз урода дико завращался, потом замер, уставившись на Эмму с мучительной интенсивностью.
— Тра-ди-ция… — он растянул слово, будто пробуя на вкус ржавый гвоздь. — Да! Да! Цепь! Они… они хотели звено. Крепкое звено. Чтобы держало дверь! Но я… я не выдержал! Звено треснуло! — Он захохотал, и этот смех был похож на лай тюремной собаки. — Треснуло и укололо их! И меня выбросили… в щель между сном и явью. Здесь. Где камни плачут. А-а...
И тут до Эммы дошло. Это не просто безумец. Это Страж-неудачник. Тот, кого избрали, как, возможно, избрали ее прабабку, но кто не смог выдержать бремени связи, чей разум не справился с магической силой ящеров или был сломлен потом наемниками Азгара в попытке вырвать секреты.
— Кто «они»? — спросила Эмма, приседая, чтобы быть с ним на одном уровне. — Наемники Азгара? Их хозяин?
Урод сгреб в ладонь горсть пыли и пепла, поднес к своему кривому носу, с шумом вдохнул. — Пахнет страхом! Их страх пахнет слаще! Они служат не королю… король — кукла! Тряпичная кукла с пустыми глазами! Они служат Тому-кто-жует-корни. Он там, — он махнул своей длинной рукой в сторону самых темных, самых непроходимых руин, где даже свет неба, казалось, гас. — Он жует корни Мирового древа… чтобы всё упало. Чтобы не было верха, низа… только падение! Он и прислал их… за старыми снами. Чтобы сны стали кошмарами… и разбудили Спящих… для падения!
Зинна нахмурилась:
— Бред сумасшедшего.
— Нет, — возразила Эмма. В его обрывочных словах была ужасающая логика. Он описывал не просто злодея, а силу, действующую на уровне самой реальности. Того-кто-жует-корни. Это была идея, воплощенная в зле. Идея распада. — Он знает. Он был частью этого. Его искалечила не магия Вальграва… его сломала та самая тьма, что идет из Азгара.
Урод вдруг засуетился, начал рыться в своих лохмотьях. Он вытащил какой-то предмет, завернутый в кожу, и сунул его Эмме.
— Держи! Держи! Звено, что не треснуло! Он не видит тебя… пока ты не коснешься корня. Но он чувствует… он чувствует, когда звенья звенят!
Эмма развернула кожу. Внутри лежал кристалл, мутный, как слепой глаз, но в его глубине пульсировала крошечная, как искра, точка холодного света. Он был леденяще холодным.
— Это осколок, — прошептала она. — Осколок глаза Спящего. Но… мертвый. Выпотрошенный.
— Да! Да! — закивал урод, его тело дергалось в странном, неконтролируемом плясе. — Они высасывают сны! Через такие осколки! Чтобы Тот-кто-жует... мог жевать их вместо корней! Они вкуснее! Вкуснее свежего страха!
Внезапно, урод замер. Его большой глаз расширился в абсолютном, животном ужасе. Он уставился куда-то за их спины .
— Оно идет! За мной! За звоном! Простите-простите-простите…
Он повернулся и побежал, нелепо ковыляя, в сторону, противоположную той, на которую указывал. Но было уже поздно.
Из тени арки, словно сама сгустившаяся тьма, вышла фигура. Это был не наемник. Это была тень наемника, отлитая в плоти — высокий, худой воин в доспехах, казавшихся выкованными из черного льда. Его шлем не имел прорезей для глаз, только гладкая, полированная поверхность, отражающая искаженный, плачущий мир руин. В руках он держал не меч, а нечто похожее на огромную, черную иглу или стилет.
— Беглый инструмент, — раздался голос. Он был беззвучным, но он звучал у них в головах, холодным и точным, как укол скальпеля. — И два новых звена. Одно… пахнет старым долгом. Другое… пахнет свежим сном.
Это был Охотник за душами. Слуга Того-кто-жует-корни. Его предназначение было не убивать, а забирать, вырезать из сущностей самое ценное: связь с миром, память, дар.
— Бежим, — выдавила из себя Зинна, и в ее голосе впервые зазвенел неконтролируемый страх.
Но бежать было некуда. Тени вокруг сомкнулись. Урод лежал теперь ничком в пыли, тихо всхлипывая, обнимая себя своей длинной рукой — сломанный инструмент, вернувшийся к своему хозяину.
А Охотник шагнул вперед. Его черная игла замерла, выбрав цель.


(продолжение следует)