Два одиночества

Есть одиночество, которое приходит. Как прилив. Оно горячее, солёное, сбивает с ног, заливает лёгкие. Ты барахтаешься, хрипишь, злишься на того, кто на берегу и не видит, как ты тонешь. Это одиночество-паника. Одиночество-ребёнок, который замер у окна и боится обернуться. Оно про «не бросай меня». Про «я исчезну, если ты уйдёшь».

А есть другое. Старое. Как шрам, который уже не болит, а только напоминает о форме давнего удара. Как тишина в ракете, когда ты уже далеко от Земли и даже не надеесь на сигнал. Это одиночество-факт. Одиночество-матка. Из него ты родился когда-то, сам для себя. Оно не приходит — оно просто есть. Как закон физики: я один. Точка.

Я долго думал, что борюсь со вторым. Ломал голову, как выкорчевать этот каменный столб из груди. Оказалось, я пытался победить собственный скелет. То, на чем всё держится.

А воевать надо было с первым. С тем приливом.

И вот странность: когда ты наконец различаешь эти два чувства — горячее, чужое, и холодное, своё — происходит тихий взрыв. Слёзы. Но это не слёзы от того прилива. Это слёзы инженера, который наконец-то нашёл чертёж своего устройства. Всё встаёт на свои места. Травма — отдельно, в углу, едва тлеет. Фундамент — на месте, нерушим.

И ты остаёшься стоять посреди расчищенного пространства. В тишине. С этим своим, родным, одиноким скелетом. И думаешь: а может, он и не враг? Может, это и есть твоя форма? Твоя ракета. И вопрос теперь не в том, как от неё избавиться, а в том, куда лететь. И лететь ли с кем-то рядом — или просто научиться смотреть в иллюминатор, не сжимаясь от ужаса, а с холодным, ясным любопытством.

Первый вопрос, кажется, решён. Я перестал тонуть.
Начинается второй.