Зима без снега

Зиму того года я помню по припухшим губам.
Не по датам и не по адресам — их и не осталось в памяти, — а по той натянутой боли после долгих поцелуев, когда кожа становилась тонкой, как после мороза. Мы целовались слишком долго и слишком жадно, будто боялись, что время нас заметит и отнимет — если не сейчас, то сразу после.

А в те дни время почти не ощущалось — мы о нём и не думали. Всё происходило как будто само собой: вечер за вечером, встреча за встречей. И было ощущение, что так может быть всегда — этот холод, эти поцелуи, эта близость без объяснений. Мы не спешили и не берегли ничего, словно впереди действительно было столько жизни, что её невозможно исчерпать.

Город в том феврале был серый и бесснежный. Казалось, зима тянулась не по улицам, а медленно входила внутрь — длинным коридором, где негде приткнуться. Родители возвращались с работы рано, и нам, в нашей пылкости, всё время не хватало пространства. Мы искали места, где можно было бы просто остаться рядом — без объяснений и без чужих взглядов.

Когда деньги на билеты в кино заканчивались и кинотеатры больше не могли нас приютить, той мелочи, что оставалась в кармане после стипендии, хватало лишь на трамвайные билеты — и мы садились в трамвай и ехали на окраину, под звон и грохот рельсов — в ту квартиру, где иногда удавалось застать одного-единственного знакомого «дома». Он работал в ночную смену, и мы знали: вечером есть шанс. Он открывал дверь сонный, в майке, откуда тянуло теплом, с недовольством во взгляде, но отступал в сторону — так отступают перед теми, кто всё равно войдёт.

Мы ставили на стол бутылку — если её удавалось раздобыть.
 — Вы голодные? — спрашивал он.
 — Да, конечно, — улыбались мы в ответ.

Через некоторое время он возвращался с коммунальной кухни с тарелкой свежеподжаренного хлеба. Хлеб чуть подгорал по краям, пах невероятно аппетитно топлёным маслом — и это казалось нам настоящим лакомством. Мы сидели на полу, на старом ковре; от окна тянуло холодом, и даже водка не грела по-настоящему. Мы смеялись вполголоса, чтобы не беспокоить соседей по квартире, и снова тянулись друг к другу — упрямо, как будто от поцелуев может стать теплее.

Сейчас я не помню ни имени того друга, ни его лица.
 Но помню теплый вкус хлеба — запах поджаренного масла, испачканные пальцы.
 И губы — припухшие, как память о той близости.

Как память о времени, когда у нас не было ничего, кроме юности и холода, который мы делили между собой.



Для игры Светлой Ночки  «Эпиграф»
номер задания 15
http://proza.ru/2026/01/10/236



***


© Copyright: Лана Готтлиб, 2026