Нарцисс Араратской Долины. Глава 191

 В самом начале декабря у художника Долганова умерла мама. И он ездил в свой родной город Ижевск с ней попрощаться. Насколько я помню, мама у него не была сильно пожилой, ей было где-то в районе шестидесяти с небольшим лет. Долганов был старше меня на два года и, следовательно, наши мамы были примерно ровесницами, родившимися в середине 30-ых. Учитывая то, что Серёжа был сильно верующим человеком, я думаю, к смерти он относился довольно спокойно и философски: все мы, как говорится, под Богом ходим, и каждый прожитый день надо принимать с благодарностью, и смиренно нести свой тяжкий крест. Долганов никогда ничего не говорил дурного о ком-то там, не сплетничал, не злословил, и вообще не интересовался политикой. Я никогда не видел его, читающим газету или что-то в этом роде. Серёжа Долганов жил в своём замкнутом мире, при этом оставаясь нормальным человеком, и каким-то там шизофреником его трудно было назвать. И, я думаю, если бы другие православные были примерно такими же спокойными, не судили бы других, то я тоже, возможно, стал бы таким же православным. Увы, такое редко наблюдалось. Как я уже писал, к моим занятиям астрологией Долганов относился с уважением, ничего дурного в этом не видя, и про блуждающий бесов мне ничего не втирал, и чернокнижником меня не обзывал. Я никогда не видел его в сильно радостном или в сильно грустном настроении, что очевидно и говорило о том, что он пребывал в некой своей внутренней гармонии. И этой внутренней гармонии, лично мне всегда в себе не хватало. По-настоящему верующий человек всегда спокоен, и его никакие беды не могут вывести из душевного равновесия, и «блуждающие бесы» (то есть планеты) не властны над ним. Какой же ты верующий, если постоянно видишь в чужих глазах брёвна, и в своих несчастьях винишь других. Никакой ты не верующий, а ты просто им прикидываешься и сам себе врёшь. Ну так, примерно, я и тогда рассуждал, да и сейчас думаю…

Смирение и стоическое спокойствие всегда сопровождали художника Долганова, и именно это и выделяло его из всех моих тогдашних друзей-художников. Хотя, художник Вадим тоже был спокоен, и тоже религиозен, но как-бы умеренно, в рамках благоразумия. Да и художник Валера тоже был довольно спокоен и флегматичен, но его сложно было бы назвать сильно верующим и набожным, и в Валере чувствовалась некая затаённая гордыня, чего напрочь был лишён Долганов (во всяком случае, я этого не ощущал). Опять же, пишу это не в осуждение, ибо совсем не иметь гордыни это уж полное юродство. Сам я пребывал всегда во власти этой самой гордыни, и именно из-за неё так и не сумел преуспеть в своих духовных поисках. Да и в творчестве гордыня не очень помогает, даже скорей мешая тебе свободно, пафосно говоря, творить. Из-за неё ты начинаешь завидовать другим, более одарённым, и от этого опускаешь руки и теряешь творческую энергию. Зависть очень свойственна художникам, и в этом они очень похожи на большинство женщин (про это я уже писал). Это тёмная сторона творчества, мешающая художнику себя выразить, и делающая его со временем духовно опустошённым. Мало кто может с завистью совладать… но не буду все эти банальности повторять. Вся наша цивилизация и культура основана на зависти, и это только животные никому не завидуют. Опять же, это не факт и, возможно, в этом я не прав: умные животные тоже должны иметь в себе это тёмное качество, но, конечно же, не в таких пропорциях, как у человека. И только очень интеллигентный человек умеет зависть свою скрывать, и даже стыдится её, как проявление чего-то низшего в себе, подобное похоти и всякого рода срамным желаниям…

                В общем, Долганов был прекрасный человек, и я никогда не жалел, что сдал ему угол в мастерской. Но одно меня  раздражало, что у него был некий синдром «Плюшкина», и со временем мастерская стала немного напоминать какой-то склад. Художник Пётр мне постоянно говорил, что в моей студии надо наводить порядок, и всю эту рухлядь выкинуть вон, чтобы можно было приглашать приличных господ и дам. Долганов же любил собирать старые деревянные вещи, сломанные стулья и складывать в угол, чтобы потом это починить и привести в порядок. Опять же, это не носило какой-то навязчивой мании. Просто он умел что-то там реставрировать и склеивать, в отличие от меня. Я ничего такого не умел, даже холст натянуть на подрамник. А Долганов усердно что-то там резал, красил и оформлял. И этим он сильно напоминал мне «бабочника» Юру Махаона, который тоже без работы никогда не сидел, и всё время предавался полезному труду. И оба они этим качеством напоминали трудолюбивых гномов. Тот же художник Пётр совсем на гнома не походил, и он был скорей злым троллем. Видимо, поэтому его и раздражал  добрый Долганов, и его скромное творчество, и Пётр, периодически, пытался его обидеть. Но смиренный Серёжа никак на его уколы не реагировал…

                Пётр и меня обижал, безуспешно пытаясь меня научить жизни, будучи сам, при этом, тоже человеком не от мира сего, не сумевшим чего-то там достичь. Это потом у него была выставка в Доме Архитекторов (я не помню, в каком году). Кто-то там ему в этом посодействовал, и у Петра были друзья среди архитекторов. Опять же, иметь несколько выставок – это ничего особо не значит. У кого их не было?.. У того же несчастного Ван Гога не было ни одной выставки, и дело тут не в выставках и не в продажах картин. Дело, по-моему, в той самой внутренней гармонии, которая должна быть присуща настоящему художнику, как и настоящему верующему. И, видимо, в чём-то настоящий художник и есть настоящий верующий. Ты ведь рисуешь не для того только, чтобы свои картинки выгодно продавать. И тот же карикатурист Лёша был явно настоящим художником, ибо рисовал постоянно, и без этого жить уже не мог. Да и Пётр тоже не мог подолгу не рисовать. Может поэтому и алкоголь их не сильно разрушал. Конечно же, он их разрушал, но не так быстро, как того же продавца акварелей Игоря «Праздника», который иногда в мастерскую мою заглядывал. И хорошо, когда он был трезв, ибо пьяным я его плохо переваривал. Сильно пьяного мы его все боялись, хотя он не был таким уж агрессивным…

  И в дневнике моём записано, что 3 декабря в мастерскую заглянул трезвый Игорёк и мы пили чай. И он рассказывал свои последние новости, как это он любил делать: что он сейчас читает и какая ситуация в мире. «Праздник» любил читать нелиберальные газеты и размышлять о мировой политике. Сам он, как я уже писал, придерживался если не совсем коммунистических, то просоветских взглядов. Очень не любил президента Ельцина, и переживал о распаде нашего СССР. У Игорька недавно был день рождения, 29 ноября, и ему исполнилось 37. Детство его прошло в тихом черноморском городке Адлер, который он ностальгически вспоминал. Это потом его семья переехала в суровый Ижевск. Судя по всему, в детстве ему приходилось много драться. Игорёк не очень любил кавказские народы, и даже меня иногда шутливо булил: понаехали эти армяне, нам русским житья от них нет. В Адлере много жило армян и, видимо, ему часто приходилось с ними пересекаться. И даже, возможно, ему в детстве доставалось от них. Сам он, при этом, был чёрнявым, и сильно походил на кавказского гостя. Неудивительно, что его часто тормозили с целью проверить его документы. Меня не тормозили, а ему приходилось постоянно носить с собой паспорт, который он, то и дело, по-пьяни терял. И ему приходилось возвращаться к себе в Ижевск, по месту постоянного жительства, и делать новый паспорт. Лично я свой армянский паспорт вообще не носил с собой, а носил свою студенческую книжку, что я учусь в ВШКА. Игорёк с подозрением относился к моим занятиям астрологией. Себя он считал православным, хотя в храмы на службы особо не ходил. Уважал ли он кого?.. Я не знаю, и думаю, что вряд ли. Меня он немного уважал, за мои акварели и, наверное, я ему нравился, как такой вот чудаковатый симпатичный персонаж. Увы, Игорьку недолго тогда осталось жить на этом свете. Ещё четыре с небольшим года…