По следу Пугачева - 2. Глава 8

       В середине февраля Дмитрию Ивановичу позвонил Лифшиц. Американец два дня, как прилетел в Москву, и захотел срочно увидеться с профессором Дорофеевым. Экзаменов и зачетов в ближайшие дни в расписании не было, и Дмитрий Иванович дал ему согласие встретиться в любое время. Лифшиц, недолго думая, предложил посидеть в кофейне на набережной Москвы – реки. На сборы и дорогу, у Дмитрия Ивановича было два часа, за которые ему нужно было связаться с генералом Сафроновым и предупредить о встрече с американцем. Однако, связаться с Сафроновым не удалось, ни один из его телефонных номеров не отвечал. Дмитрий Иванович не на шутку разволновался, но перед входом в кофейню собрал свои нервы «в кулак» и постарался предать лицу невозмутимый вид.

       – Дмитрий, что – то случилось? – спросил Лифшиц, заподозрив еле заметное волнение профессора. – У вас какие – то проблемы?

        – Проблемы, как у всех: нехватка денежных средств! – пожаловался Дмитрий Иванович. – Дочь просит новые сапоги, а у меня зарплата, аж в начале следующего месяца.

       – Надеюсь, смогу вам помочь, Дмитрий! – заверил Лифшиц. – Как раз хотел вам предложить работу с достойной оплатой.

         – Михаил Соломонович, вы мой ангел – спаситель! – заискивающе воскликнул Дмитрий. – У меня, как раз «окно» в лекциях. Готов к любым свершениям!

       – Тогда собирайтесь в поездку на Дальний Восток, Дмитрий! – заявил Лифшиц. – Нужно составить компанию депутату Русакову. Не думаю, что вы в восторге от моего предложения, но на этот раз поедете вдвоём, и жить будете в одном номере. Для меня важно, чтобы вы с ним нашли общий язык и, наконец, подружились.

       – Михаил Соломонович, да я не против, но захочет ли депутат Русаков? – сделав кислую мину, спросил Дмитрий. – Кто я, и кто он? Мнит из себя «голубую» кровь.

        – Согласен, задача сложная, но нужно постараться! – ответил Лифшиц. – Поездку финансирует мой фонд, поэтому не стесняйте себя в расходах. Мне необходимо, чтобы рядом с Русаковым находился мой человек!

        – Я понял вас, Михаил Соломонович! – заверил Дмитрий Иванович. – Постараюсь оправдать ваше доверие!

       После встречи с Лифшицем, профессор Дорофеев впал в раздумья, куда же пропал генерал Сафронов, который, обычно, отзывался на каждый звонок. «Неужели придётся ехать, не переговорив с генералом?» – подумал Дмитрий Иванович: «А вдруг Сафронова отстранили от работы? Тогда моя поездка может быть истолкована ФСБ, как содействие американскому шпиону. Ведь, только генерал в курсе всех наших дел вокруг Лифшица. А, была не была, в конце концов не с американским шпионом поеду, а с депутатом Госдумы. У Лифшица интерес к нефте – газовому проекту на Сахалине, вот и не скупится на поездку. Может быть захотел заполучить контрольный пакет акций на нефтяном месторождении? Там, вроде, кроме американцев и другие иностранные компании участвуют. Впрочем, о планах Лифшица, пока гадать рано, мне бы узнать, куда пропал Сафронов. Главное, чтобы генерал был жив и здоров».

        За две недели, депутат Русаков побывал в трёх дальневосточных регионах, где провёл десятки встреч в трудовых коллективах. Его сопровождал историк Дорофеев, читавший до и после выступлений депутата интересные лекции о коренных народах Дальнего Востока и Крайнего Севера. Уже в течении первой недели, депутат и профессор так «сдружились», что стали единой командой. Немногословный и слегка застенчивый Русаков, часто не мог быстро ответить на вопросы аудитории, и тогда ему на помощь приходил профессор, речь которого, будто завораживала провинциальную публику, быстро забывавшую о вопросах к депутату. Особенно нравился людям рассказ Дорофеева о его участии в строительстве Байкало – Амурской магистрали. Никто не обращал внимание на то, что профессор был простым учителем истории в школе города Тайшета. Главное, что поехал после службы в армии по комсомольской путёвке, так сказать, по зову сердца строить БАМ. Стоял, по сути, у истоков стройки. В отличие от жителей Москвы, дальневосточники жили постоянными воспоминаниями о советском прошлом. Неслучайно, победу на выборах здесь получали коммунисты и партия Жириновского, которые в августе 1991 года поддерживали ГКЧП. Депутату Русакову профессор Дорофеев посоветовал отказаться от «демократического» тона, и пообещать народу возврат к прежнему справедливому обществу, без олигархов и рыночной экономики, но политик не стал изменять своим партийным принципам. Однако Республиканская партия, в Политсовет которой входил Василий Русаков, не только теряла свой электорат, но и погружалась в судебные слушания и разборки, по иску Федеральной регистрационной службы…

      По приезду в Москву, Дмитрий Иванович первым делом отчитался Лифшицу, который остался доволен результатами поездки. Профессор понял, что американца интересовали не отношения дальневосточников к Русакову, а его демократические взгляды, которым он не стал изменять, чтобы завоевать расположение публики. «Это тот человек, который мне нужен!» – воскликнул Лифшиц и добавил: «Демократ с головы до пят! Такой политик не изменит своим принципам, даже, если ему посулят высокую должность в нынешней власти. Честный и неподкупный, готовый кандидат в президенты России».

       Дочь Александра встретила отца немым вопросом: «Когда?», и Дмитрий Иванович вспомнил, что обещал показать дочери документ, относящийся к Пугачевскому бунту. Точнее, документ тот был датирован 24 октября 1805 года, и назывался: «Секретное предписание Оренбургского губернатора, князя Волконского, шефу Рыльского мушкетерского полка, генерал – майору Окулову». В те годы, в Уральске, столице бывших яицких, а ныне, уральских казаков, вспыхивали волнения против реформы, в частности, отменившей «наемку», старинную систему, по которой несло службу Уральское казачье войско. Профессор Дорофеев знал об этих событиях из исторического очерка уральского писателя Иоасафа Игнатьевича Железнова «Кочкин пир», в котором описаны трагические сцены расправ правительственных войск над уральскими казаками. Тогда, Оренбургский губернатор, князь Г. Волконский, всерьёз опасался восстания казаков, поэтому направил в Уральск регулярные войска и мещеряков, получивших команду, особенно не церемонится с казачьими зачинщиками и бунтовщиками.

       «По настоящим смутным Европейским обстоятельствам предлежит долг каждому начальнику брать все меры предосторожности, – писал князь Волконский генералу Окулову, – необходимо нужные к обеспечению как внешнего, так и внутреннего спокойствия и к сохранению тишины. Малейшее упущение в таковом критическом положении может иметь вредные последствия. Известно уже, что политика Французского Правительства такова, что оно разными своими происками старается чрез своих шпионов узнавать положение других держав, рассевать неблагонамеренные мысли, кои могут стремиться к опровержению общественного порядка и возбуждать в людях не благомыслящих недоверчивость к национальному правительству. Семидесятые годы представляют сему доказательство. Тогда хитрые французы не упустили отправить в Уральск своих секретных посланцев, кои, может быть, имели величайшее влияние на тогдашние кровопролитные происшествия. Сии прошедшие и настоящие обстоятельства поставляют меня в обязанность предложить Вашему Превосходительству о принятии всех мер предосторожности, чтобы как из-за границы, так и изнутри России не мог прокрасться в Уральск таковой шпион, какой бы нации и под каким бы видом ни был. И ежели таковой подозрительный человек окажется, то тотчас, схватив его, посадить под караул и меня уведомить.
        Возлагая сию предохранительную обязанность на Ваше Превосходительство, я надеюсь, что Вы, по известному мне Вашему благоразумию, ничего не упустите из виду по сему важному и тайному предмету, что только может и должно относиться к хранению спокойствия в вверенном Вам месте» (Подлинные бумаги до бунта Пугачова относящиеся. – М., 1860. С. 83 – 84).

       – Папа, неужели в окружении Пугачева, и правда, были французские шпионы? – с удивлением спросила дочь.

        – Честно говоря, сомневаюсь! – ответил Дмитрий Иванович. – Как – то читал в «Огоньке» статью историка Черкасова, основательно изучившего архив Министерства иностранных дел Франции, но не нашедшего никаких подтверждений данному факту. Одни догадки и предположения, ничего более.

        – За столько лет, документы могли запросто исчезнуть из архива, – высказала предположение Александра. – Во Франции власть менялась, как перчатки: то правил король Людовик XVI, то Бонапарт Наполеон, то король Луи – Филипп I, то опять Наполеон, но с приставкой Луи, племянник первого Бонапарта.

       – Согласен, с твоими доводами, дочь! – сказал Дмитрий Иванович. – Учитывая, что русские войска захватили Париж в марте 1814 года, можно предположить, что документы о шпионаже в России были уничтожены ещё до их вступления в столицу Франции.

       Как бы в подтверждение своей правоты, Дмитрий Иванович процитировал замечания уральского писателя И. И. Железнова, данные им по поводу «Секретного предписания» в примечании:
       «О секретном предписании Князя Волконского, писанном к генералу Окулову, находившемуся в Уральске с регулярными войсками, для противодействия Казачьему движению, возникшему было, в 1804 – 1806 годах, по поводу некоторых реформ, об этом секретном предписании, добытом мною в подлиннике, следует сказать только вот что: во-первых, семидесятые годы суть годы Пугачевщины; во-вторых, Князь Волконский, как современник той эпохи и как высшее административное лицо, мог знать кое-что многое, чего мы пока еще не знаем» (Там же, с. 85 – 86).

        – Папа, а этот князь Волконский не родственник того московского градоначальника, который допрашивал Пугачева? – спросила Александра.

        – Возможно, очень дальний! – ответил Дмитрий Иванович. – Григорий Семенович, был из другой ветви князей Волконских. Один из «екатерининских орлов»! Участник Русско – турецкой войны, георгиевский кавалер! Командир Сибирского полка. В чине генерал – майора принимал участие в усмирении крымских татар, в 1774 году.

       – Получается, что к Пугачевскому бунту, этот князь Волконский не имел никакого отношения! – сказала Александра. – Возможно, он был подвержен шпиономании в эпоху наполеоновских войн. Я, где – то читала про Карла Шульмейстера, главного французского шпиона, который не только выведывал планы противников Наполеона, но и передавал им ложные сведения о планах французов, приводившие австрийские и русские армии к сокрушительным поражениям.

        – Не скажи, дочь! – воскликнул Дмитрий Иванович. – Князь Волконский служил в армии фельдмаршала Румянцева, вместе с Александром Васильевичем Суворовым, которого на заключительном этапе бунта прислали для поимки Пугачева. Так вот, у князя Григория Волконского была одна слабость: он любил во всём подражал Суворову.

        – Ты, хочешь сказать, что князь Волконский мог знать о Пугачевском бунте больше, чем ему следовало! – обрадовалась Александра.

        – Вероятно, так и было! – закивал головой в знак согласия, Дмитрий Иванович. – Да, неплохо бы тебе ознакомиться с работой историка Черкасова. Может быть своим свежем не замыленным взглядом и найдёшь, что – то интересное в его находках из французского архива. У меня, в ближайшие дни совсем не будет свободного времени, поэтому займись поисками «французского» следа в Пугачевском бунте, исключительно, сама.

       – Папа, всегда готова к самостоятельной работе! – обрадовалась дочь. – Надеюсь, мне удастся поймать французского шпиона в лагере Пугачева…

       «Если бы ты знала, дочь, какая это кропотливая работа: поимка иностранного шпиона, не бахвалилась бы раньше времени», – подумал Дмитрий Иванович: «Тут, знаем точно, что Лифшиц американский шпион, а неоспоримых доказательств нет, значит, арестовать его нельзя. Взять с поличным, также не получается, потому что он своими руками ничего не делает. Всю «грязную» работу за него выполняют за деньги другие люди, как правило, даже не знающие своего работодателя в лицо. К тому же, у Лифшица легальный статус респектабельного бизнесмена, крупного инвестора, получившего российское гражданство лично из рук первого президента Б. Н. Ельцина. Вот, и приходится мне перед ним «шапку ломать», да молча ждать того момента, когда на его запястьях защёлкнутся наручники». 

        Через неделю позвонил генерал Сафронов и назначил встречу по известному адресу. Профессор Дорофеев обрадовался столь неожиданному появлению старинного друга, но в тоже время и огорчился, узнав, что за ним может быть слежка. Пришлось добираться до Южного порта на метро, сделав несколько пересадок с кольцевой линии на радиальные. Лишь, убедившись, что за ним нет «хвоста», Дмитрий Иванович вышел на станции метро «Кожуховская». Пассажиров было мало, и профессор присел на лавку, якобы, отдохнуть. Пропустив по два поезда, в одну и в другую стороны, Дмитрий Иванович не спеша встал и направился к выходу из метро. Станция «Кожуховская» была неглубокой, на ней не было эскалатора, и профессор, поднимаясь по ступеням, несколько раз останавливался, делая вид, что у него проблемы с сердцем. Слежки не было. Оказавшись на шумной улице, он быстро затерялся в людском потоке, а не доходя до нужного дома, юркнул в подворотню и, ещё раз проверил нет ли слежки за ним. Убедившись, что всё вокруг «чисто», зашёл в знакомый подъезд и поднялся на нужный этаж.

       – Куда пропал, Юрий Михайлович? – спросил Дорофеев друга, после объятий.

       – Почти месяц в СИЗО «загорал»! – печально отозвался Сафронов.

       – Где, где? – переспросил профессор. – В СИЗО?

       –Да, в следственном изоляторе «Лефортово», в одиночной камере сидел! – ответил генерал.

       – Да, разве такое возможно, чтобы генерала ФСБ и под арестом в тюрьме держать? – возмутился Дмитрий Иванович.

        – Во-первых, СИЗО не совсем тюрьма! – попытался успокоить друга, Сафронов. – Камера со всеми удобствами, цветной телевизор, холодильник. Библиотека прекрасная, я всего Бунина перечитал. Ну, а во-вторых, в нашей жизни всё возможно.

        – Как говорится: «От тюрьмы и от сумы, не зарекайся»! – мрачно пошутил Дорофеев.

       – Так и есть, Дмитрий! – согласился Сафронов. – Задержали меня, не объяснив причин, месяц прошёл без допросов и свиданий с адвокатом. Вчера вызвали к следователю, тот ни слова лишнего не говоря, объявил, что я свободен и выпустил из СИЗО. На службе, ещё не был, решил с тобой сначала повидаться, узнать, что нового…

        Дмитрий Иванович подробно рассказал Сафронову о поездке на Дальний Восток с депутатом Русаковым, особенно заострив внимание на своих переживаниях, что не смог связаться с ним перед отъездом. Однако, это обстоятельство не стало поводом отменять поездку, результатами которой Лифшиц остался доволен. Судя по реакции американца, Дмитрий Иванович сделал вывод, что тот ухватился за Русакова «обеими руками».

       – Сдаётся мне, Дмитрий, что мой «отдых» был организован с подачи Лифшица! – заявил Сафронов. – Видимо, американец проверял тебя на связь со мной. Хорошо, что не поднял ты «кипишь», а молча поехал с депутатом Русаковым.

        – Но, как такое возможно? – изумился Дорофеев.

       – Вероятно, в нашем ведомстве завёлся «крот»! – сказал Сафронов. – Одно хорошо, что не знает никто о тебе. А мой арест, обычная проверка «на вшивость». Лифшиц знает, что мы давно знакомы, поэтому и организовал проверку, на всякий случай.

      – А мои звонки на твой телефон? – спохватился Дмитрий Иванович. – По ним можно определить кто звонил?

        – Твой телефон, для связи со мной, имеет специальный код, чтобы номер не смогли определить! – успокоил друга генерал. – Я тебя по голосу узнаю, а другим не нужно знать кто звонил мне и по какому вопросу.

        – Значит, разработка американца продолжится? – спросил Дмитрий.

        – Конечно, пока не доведём до логического конца! – подтвердил генерал. – Заодно, вычислим «крота» в нашей «конторе».

        – Кого – то подозреваешь в шпионаже?

        – Ну, не совсем в шпионаже, – ответил Сафронов. – А вот, за очень большие деньги, один из замов председателя, мог инициировать задержание генерала ФСБ. Повод всегда найдётся, тем более, я одно время состоял в руководстве налоговой полиции. А их, сам слышал небось, стали часто привлекать за взятки…

      «Как бы не говорили ученые историки, что шпиономанию в СССР нужно рассматривать не как угрозу иностранных разведок, а, скорее, как механизм борьбы с инакомыслием, не могу согласиться с таким мнением», – подумал профессор Дорофеев: «В те годы шпионов ловили по малейшему подозрению. А, уж получение взятки генералом КГБ, считалось из ряда вон выходящим случаем, равным государственной измене, за которую полагался расстрел. Сейчас другие времена, другие нравы и другие законы. Мало того, что нужно доказать в суде шпионаж, так человеку за него больше двадцати лет не дадут. Шпионаж, ведь, это деятельность по похищению официально засекреченной информации или государственной тайны спецслужбами других государств. А наш Лифшиц, официальный инвестор, имеющий допуск ко многим стратегическим топливным ресурсам государства. Он, с юридической точки зрения, ничего не нарушает, когда отправляет своим хозяевам в США отчеты о нефте – газовых запасах Сибири и Дальнего Востока. И свою мечту о разделе России на десятки мелких государств сам нигде не пропагандирует, за него это делают российские экономисты, получающие зарубежные гранты».

        – Примерно догадываюсь о чём задумался, Дмитрий! – громко произнёс генерал. – К сожалению, времена сейчас не те, что были раньше. Наворотили дел с демократизацией страны, а теперь расхлёбываем.

       – Согласен, Юрий Михайлович, – кивнул головой Дорофеев. – Надоела уже эта возня вокруг Лифшица, а деваться некуда. Никто, кроме нас…

        – Главное, не дать ему сколотить объединённую оппозицию, – проговорил Сафонов. – Выборы президента не за горами. Возьми оппозиция власть, как случилось на Украине, и всё, пиши пропало! Разорвут Россию на разноцветные лоскутики и не поперхнутся!

       – Лифшиц спит и видит, как на территории Российской Федерации образуется, нечто подобное, Содружеству независимых государств! – заметил Дмитрий Иванович. – Для него же будет, как бальзам на сердце, если Московия лишится тюменской нефти, золота Магадана и алмазов Якутии. Транснациональные корпорации будут править бал в новых суверенных государствах, превращая их природные богатства в доллары, которые потекут рекой на их счета в американских банках.

       – По сути, «ЮКОС» был пробным шаром, – согласился Сафронов. – Вовремя оттащили от нефтяной «кормушки» бывшего комсорга. Даст Бог, и других подвинем…

        Пока дочь Александра изучала труд историка Петра Петровича Черкасова, профессор Дорофеев тоже не сидел сложа руки. Он ознакомился с непростыми отношениями двух государств: России и Франции, сложившиеся после отказа короля Людовика XV взять в жёны дочь Петра I, Елизавету, которая в результате дворцового переворота оказалась на российском престоле, в 1741 году. К тому времени Франция не имела с Россией, даже дипломатических отношений. Король Людовик XV проповедовал жёсткую русофобию. Небольшое потепление в отношениях случилось в 1757 году, когда Франция и Россия стали временными союзниками в войне против Пруссии. Однако, взошедший на престол Пётр III, вывел Россию из семилетней войны и пошёл на сближение с прусским королём Фридрихом II, отчего у Людовика XV случился рецидив русофобии. Отношения между ним и, захватившей российский престол Екатериной II, оставались напряженными. Вплоть до 1772 года, Людовик XV отказывался признавать Екатерину II императрицей, надеясь на её свержение с российского престола. Со своей стороны, Екатерина II платила Людовику XV за его русофобскую политику той же монетой, не упуская случая насолить ему, где только можно. Она молилась о спасении вождя корсиканских повстанцев Паоли, установив с ним негласную переписку. Однако, потерпев поражение от Франции, Паоли бежал в Англию. В итоге, Франция запретила русским кораблям заходить в корсиканские порты. Безусловно, король Людовик XV воспользовался Пугачевским бунтом, чтобы насолить Екатерине II, не только заняв весьма двусмысленную позицию в отношении самозванца, выдавшего себя за умершего императора Петра III, но и направив в армию мятежников нескольких своих офицеров. «Случайно ли, в своей переписке с французским вольнодумцем Вольтером, Екатерина II называла главаря бунтовщиков «маркиз Пугачев», – усмехнулся Дорофеев и подумал: «Может быть узнав, что во главе бунта стоял настоящий император Пётр III, все французские офицеры бежали из его армии задолго до трагического финала. Хотя, этому есть и другое объяснение: в мае 1774 года французский престол занял молодой король Людовик XVI, решивший не продолжать русофобскую политику умершего деда».

       – Ну, что дочь моя, много ли французских шпионов выявила в армии Пугачева? – серьёзным менторским тоном спросил Дмитрий Иванович.

       – К сожалению, ни одного не нашла, – печальным голосом ответила Александра.

       – Ну, а всё же, что узнала у Черкасова? – уже добродушно спросил отец.

        – Он нашёл переписку французского посла в Константинополе, который писал о двух французских офицерах, бежавших из армии Пугачева! – оживилась дочь. – Прибежали к нему вшивые, тощие и больные. Подлечив и подкормив офицеров, посол собирался их отправить в Париж. Однако, ни их имён, ни званий, ничего нет.

      – Понятно, что ничего не понятно, – пробурчал профессор. – Дальше!

      – А дальше, послушай отрывок из книги Петра Черкасова, а потом, делай выводы!

       После этих слов, Александра открыла свой блокнот и принялась выразительно читать текст следующего содержания:
      «В письме графа де Сент – При, нам интересно другое, – пишет Черкасов, – упоминание о двух французских офицерах, которые якобы вернулись в Константинополь из расположения пугачевской армии. Имена их не названы. Но сам факт представляет несомненный интерес как косвенное свидетельство участия отдельных французов в восстании Пугачева. Этот факт отчасти подтверждается получившей огласку историей с арестом и ссылкой в Сибирь француза на русской службе полковника Анжели, обвиненного в подстрекательстве в пользу Пугачева.
      История эта получила огласку после публикации, появившейся 25 июля 1774 года в 59-м номере «Gazette de France», где сообщалось: «Полковник Анжели, француз на русской службе, был в оковах отправлен в Сибирь. Обнаружили, что он имел связи с мятежниками и тайно подстрекал многие русские полки к восстанию. Утверждают даже, что если бы его не обезвредили, то вся армия перешла бы под знамена мятежников».

       – Здесь, мятежники не обязательно пугачёвцы, – заметил Дмитрий Иванович. – Могли подразумеваться офицеры – дворяне, не признавшие незаконное воцарение Екатерины II на российском троне. Были такие офицеры в русской армии.

        – Согласна с вами, профессор! – произнесла Александра. – Потому, что в остальном у Черкасова тоже одни догадки. Так, этот полковник Анжели, в 1775 году, проживал уже во Франции. Вероятно, Екатерина простила его и отпустила на родину. Русский посол писал Екатерине II о каком – то «Мемориале Пугачева», но императрица велела не обращать на него внимание и забыть. Вероятно, это было связано уже с усмирением бунта и поимкой Пугачева…

         – Или с новой политикой молодого короля Людовика XVI, – добавил отец.

        – Точно! – воскликнула дочь. – Черкасов пишет, что при Людовике XVI «Версальский дворец впервые занял более четкую позицию и в отношении пугачевщины». Ещё, пишет, что «официальный Версаль поспешил принести Петербургу свои поздравления в связи с поимкой Пугачева».

        – Ну, вот весомый аргумент, чтобы забыть о «Мемориале Пугачева»! – констатировал Дмитрий Иванович.

       – Черкасов, также упоминает пропагандистскую книгу, разоблачающую Пугачева, которую Екатерина II приказала срочно составить и распространить в Европе. – заявила Александра. – Что интересно, книга под названием «Лжепетр III, или Жизнь и похождения мятежника Емельяна Пугачева» была опубликована на французском языке в Лондоне, в 1775 году.

        – У историка Н. Ф. Дубровина, в 3-м томе его труда «Пугачев и его сообщники», в библиографии, указан «Ложный Петр III или жизнь, характер и злодеяния бунтовщика Емельки Пугачева». Москва. 1809 года, 2 части! – сказал Дмитрий Иванович.

        – Может быть, это русский вариант той самой книги о Пугачеве, опубликованной в Лондоне, в 1775 году? – задалась вопросом Александра.

        – Возможно! – согласился Дмитрий Иванович. – Однако, историк Дубровин написал об этой книге следующее: «Обе части не имеют никакого исторического значения, так как заключают в себе много вымышленного и анекдотичного».

       – Вот, и Петр Черкасов не утверждает, а лишь, предполагает, что в армии Пугачева могли находится французские офицеры, выполнявшие шпионские функции! – выпалила Александра. – Может тоже вымысел или анекдот?

        – Про иностранца, прибывшего с Пугачевым, писал Железнов в одном из преданий, – проговорил Дмитрий Иванович. – А уж вымысел это, или сущая правда, одному Господу Богу известно.

       Дмитрий Иванович закрыл глаза и вспомнил цитату И. И. Железнова из Преданий о Пугачеве, точнее, из Вступительного слова от автора:
       «Само собою разумеется, – писал Железнов, – что большая часть преданий будет расходится с действительными историческими событиями, т. е. в большей части преданий элемент фантазии и вымысла будет преобладать над элементом фактических событий; но за то каждое из преданий, отдельно взятое, будет вполне, по моему мнению, обрисовывать характер народа и его образ понимания вещей» (Железнов И. И. Уральцы/Предания о Пугачеве. Ч. 3. СПб., 1910. С. 138).

      По сути, с чего Дмитрий Иванович начал в далёком детстве, к тому же и возвратился, с той лишь разницей, что тогда он был безусым юнцом, а сейчас умудрённый жизненным опытом историк, доктор наук, профессор. Собрав кучу материалов по Пугачевскому бунту, он никак не мог понять, как Екатерине II удавалось убеждать не только своих подданных, но и иностранных монархов, что бунтом руководил не настоящий царь Пётр III, а донской казак Емельян Пугачев. Хотя, своих подданных императрица не убеждала, а заставила поверить в самозванца. Поэтому так много нестыковок и противоречий в изложении фактов во всей истории бунта. Пребывание французских офицеров в армии Пугачева, если имело место, то носило скрытный, негласный характер. О них вряд ли знали дипломаты, о которых поведал историк Черкасов. Шпионов засылали секретные службы, а их архивы всегда были «за семью печатями» для чужих глаз.