Аня с плитки

Иногда человек не живёт,
а просто кладёт жизнь рядком, как кафель —
ровно, без смысла, зато по уровню.


Аня работала плиточницей. Не потому что мечтала, а потому что куда-то надо было
деваться. Мечты ведь без адреса не доходят.
Она умела молчать лучше, чем говорить. Когда другие жаловались на работу, на
погоду, на судьбу, Аня просто кивала — у неё уже не осталось слов, только жесты.
Короткие, точные, как удар мастерка.
На стройке её называли — «тётя Аня», хотя ей было двадцать восемь. Она не
обижалась — в этом прозвище было хоть что-то постоянное.
Жила она с подругой и кошкой, которая боялась света и всё время рвалась наружу.
«Не выпускай — сожрут», — говорила подруга. И Аня не выпускала. Ни кошку, ни
себя.
Когда я видел её впервые, она сидела в раздевалке, ела сырок и смотрела в одну
точку, будто пыталась рассчитать, сколько дней осталось до чего-то. Но не знала
до чего.
Аня часто болела — не серьёзно, но затяжно. Организм сопротивлялся не вирусам, а
бессмысленности. Она называла это — «усталостью от повторов».
Иногда по вечерам мы разговаривали — о том, почему у неё нет парня, почему мама
всё время звонит, и почему плитка всегда трескается, если её положить на старый
бетон. Она сказала:
«Потому что старое всё равно лезет наружу.»
Через месяц Аня упала со стремянки. Ничего страшного — сотрясение, синяк,
больничный. Но когда вернулась, стала странная. Много смеялась. Особенно над
тем, где не стоило.
«Когда голова болит — значит, ещё есть,» — сказала она. «Когда не болит
значит, уже нет.»
Я понял, что это не шутка. С тех пор я больше не видел, как она жалуется. Она
просто клала плитку. Ровно. По уровню. Сначала стены, потом пол, потом, кажется,
себя.
В день, когда Аня исчезла, в раздевалке остался её мастерок — идеально вымытый,
и лист бумаги с кривыми буквами:

«Я всё выровняла.»