Силезские пересуды. Пан Лещиньский. 3

продолжение

          Накануне приёма у фон Плесси с согласия Мочалова вторично отпросил обеих наших католичек с практики в лечебнице, дабы девицы не испытывали неудобств по недостатку времени по приведению себя в надлежащий вид. Необходимость сия была очевидна, но при том не до конца осознаваема мною. Только спустя многие годы до меня стало доходить, что подготовиться к подобному мероприятию для дамы и джентельмена не одно и тоже. Но в то время я не утруждал себя размышлениями на сей счёт и довольствовался лишь тем, что сподобил себя выкроить лишний день для наших очаровательных девиц. Девицы использовали сию оказию с честью, что мы с Лещиньским и отметили вслух  и отметили со всей искренностью в день приёма, когда обе леди предстали перед нами в свободных длинных нарядных платьях кремового и тёмно-синего цветов в духе «смерть корсетам». На каждой из них была шляпка в тон платью и незатейливое, но изысканное украшение.
           То был вечер субботы. Как и уговаривались с паном я подогнал наёмный автомобиль к дому, где обитала вся наша женская половина медицинской экспедиции и под восхищённые взоры курсисток и даже самой воспитательницы из окон всех трёх этажей широким жестом показал, что намерен погрузить сей драгоценный груз в чрево открытого салона машины. Водитель услужливо открыл правую дверь с задней стороны  чтобы усадить обеих девиц, но я позволил сделать сей реверанс только в отношении Элишки, а сам, взяв под руку её подругу, бывшую в тёмно-синем наряде открыл той дверцу с другой стороны и помог забраться на сиденье «найта» (Мерседес-найт, - прим.авт.).
           -СамОход, самОход!- воскликнула на польский манер Элишка и забыв о приличиях, равно и о том, что находится под пристальным взором однокурсниц толкнула в возбуждении свою подругу. Агнешка была не столь темпераментна, но и её взгляд выражал восторг и удивление. Водитель самолично проверил- закрыта ли надёжно дверь со стороны польки и сделал это вовремя, поскольку я плохо знал германские автомобили и со своей задачей кавалера справился плохо. Наконец мой огрех был исправлен и под моё добро наша волшебная золотистого цвета лакированная коляска словно карета с Золушкой направилась к торжественному, но непонятному будущему.
           У ратуши я подобрал Лещиньского, изобразившего необычайный восторг видом моих спутниц и тот устроился подле шофёра. К тому времени мы уже нашли способ общения с помощью телеграфа и я успел узнать из последнего послания, что в замке всех ждут к шести пополудни, на час позже оговоренного ранее. Это было совсем не свойственно немецкой педантичности, но тогда я не знал, что Плевская и её супруг вполне практиковали свободное толкование как немецких, так и собственно силезских порядков. За всю дорогу пан не проронил ни слова и даже не обернулся, что вынудило меня поддерживать храбрость спутниц самостоятельно.

           Наш автомобиль проворно двигался только первую часть пути. Ближе к замковому холму машин и экипажей на узкой дороге становилось всё больше и больше и все они никоим образом не реагировали на попытки нашего шофёра ускорить движение. Заминка эта позволила несколько раз перемолвиться с девицами и в одном случае я напомнил им о своём понимании случая. Спутницы с интересом выслушали мою историю с Надеждой  Абрикосовой. Эта известная история, когда жена богатейшего промышленника поменяла свою судьбу, связав жизнь с чехом и нисколько в этом не раскаивалась. С чего это меня потянуло на эту историю непонятно, но обе слушали исключительно внимательно. Пока я рассказывал о перипетиях судьбы удивительной  женщины (знал бы я тогда, что Наталья Николаевна выведет позже своего  супруга в премьер-министры- весьма бы удивился!) не раз и не два обратил внимание на разительную разницу двух подруг. Вопреки собственному прежнему мнению о некоторой сдержанности Агнешки обнаружил, что та умеет говорить глазами. И как говорить! В отдельные моменты, когда я описывал эпизоды из жизни  бывшей выпускницы Сорбонны, направившей её путь прочь от сытого и понятного прозябания богатейшей особы я вдруг открыл, что лицо польки и особливо её глаза в кратчайшие мгновения  умеют выражать неподдельный испуг, восторг, умиление, боль и любовь. На описание личности Крамаржа её глаза вдруг откликнулись любовью, как будто не Абрикосова, а она сама открыла в себе новую безотчётную любовь к новому мужчине и всё то, что стоит за этим чувством-. В одну минуту мне даже показалось, что глаза моей собеседницы зажигают в неведомом мне образе такие яркие краски, такие горячие чувства, что я даже поперхнулся во время рассказа, а речь моя неожиданно перешла в хрип. Такое происходило со мной только в минуты собственного невероятного пленительного волнения.
           Ситуацию спас наш активный шофёр, который припарковал наше лакированное авто с оранжевыми дисками колёс за четверть версты от главных ворот владения фон Плесси. Ехать дальше из-за необычайно запруженной дороги и во избежание опоздания было крайне трудно. Мы с паном помогли дамам выбраться из технически совершенного колёсного чуда, расплатились с водителем и направились к замку.
           Обилие авто, повозок и экипажей разных мастей вдруг внушили мне недоверие ко всему, что должно было последовать. Некстати вспомнилось, что баронство Плесси из статуса имперских, а как вести себя в окружении господ такого ранга, пусть даже только их окружения, было вовсе неясно. Вдруг из головы вылетели не только полные имена владельцев замка, перепутались даже титулы: «Мария-Тереза, Мария… надо ли упоминать  «уэльская»…баронесса, графиня…Тьфу!».
           Но твёрдая поступь Лещиньского придавала если не  уверенность, и даже не надежду на благополучный исход визита, то давала хотя бы её тень.
           Res semel admissa reprimi non potesl ( Раз начатое не может быть остановлено- лат.), –рассудил я и как мне показалось, все три моих спутника думали до самой встречи с распорядителем от имени управляющего также.
           Через скромный аванпорт с такими же простыми пропилеями в виде столбов с изваяниями мы прошли по неширокой брусчатой улочке к передним, по-видимому, воротам. Те также не отличались броским видом и располагались в здании с высокой башней посередине крыши с переломом, что напомнило мне ратушу в нашей Нарве. У входа пришлось задержаться: оказалось, лица, исправлявшие роль привратников, сверяли пригласительные со своими списками.

           К нашей радости наряженные в костюмы позднего Возрождения представители управляющего подтвердили наш статус гостей и увлекли нас с территории внутреннего сада в собственно замок. Такие же люди, но с алебардами стояли в отдельных местах, куда, по-видимому, гостям проникать не дозволялось. Моему читателю  наверняка приходилось входить в обстановку времён героев Вальтера Скотта и потому, я рассчитываю, он легко может понять все те переживания, что испытывал я, а тем паче мои молодые спутницы. Того нельзя было сказать о Лещиньском. Пан по всему его поведению обнаруживал свою осведомлённость в местных порядках и для него то, что нам напоминало съезд на сейм силезских князей было скорее театральной декорацией на то.
            Миновав вход в цитадель, а он был в том же стиле, что и первый вход, только гораздо внушительнее, мы оказались во внутреннем дворе. Казалось сама история обрушилась на нас. Мне доводилась в молодости бывать в императорской резиденции в Царском Селе и на каждое своё появление в ней во мне откликалось осознание того, что я и моё нахождение вблизи двора - событие из неординарных. Но тут сама история дышала буквально в каждом камне и не требовала какого либо подтверждения в виде легенд или статьи наподобие справки из какого-нибудь Брокгауза. К нашему появлению человек сорок приглашённых чопорно прохаживались по дорожкам небольшого сада и примерно вдвое меньше служителей замка попалось нам по пути. Лещиньский предложил вернуться на время во внутренний сад, что мы и сделали. Времени было ещё достаточно. На узких аллеях с намёком на дорожки Дианы Пуатье в Шенонсо расходиться со встречными гостями всем четверым было сложно и пан  разумно заключил нам разделиться. Само собой он увлёк с собой Агнешку и через несколько минут я уже наблюдал его как опытного провожатого, оживлённо указывающего своей спутнице куда-то вниз под замок. Экскурсия наша закончилась весьма скоро, все поспешили внутрь владения.
           И для меня, и для спутниц роскошь одних замковых помещений в сочетании с каким-то средневековым аскетизмом большинства других произвели необыкновенно сильное впечатление.
           -Что-то из сказки о Золушки, - шепнула мне Агнешка когда мы оказались в огромной зале где и ожидалось что-то наиболее торжественное.
Зал действительно сиял великолепием. Правда к великолепию примешивалось ощущение того, что достигалось оно каким-то нарочитым усилием. Массивные золочёные рамы не то из дерева, не то из лепнины с такими же вычурными рамами для огромных зеркал с амальгамой лицеприятного свойства с нарядной живописью поглощали внимание каждого. Почтительно понижая голос соседи справа и слева от нас отмечали достоинства интерьера.
           -Какой нарядный потолок, господин Оленич. Поглядите!- продолжала шёпотом восхищаться Агнешка. -И рамы в виде сердечка.
           -Плафон, роспись сия над нами именуется плафон. Восхитительно, Вы правы, -поддержал я.
           Ровно в восемнадцать под пушечный выстрел за окном над залом зазвучал оркестр, но обратить внимание, откуда же играли музыканты мы не успели - в зал проследовали сами хозяева.
           Ни до, ни после не доводилось видеть такой удивительной грации и красоты, которой отличалась та самая Дейзи, о которой в Валденбурге говорили на каждом шагу.
           -Дейзи! Дейзи! Фон Плесси! Плевская,- разносилось на разных языках по залу.
           Элишке из её рассказа накануне сего рандеву удалось однажды увидеть Плевскую, но и она с горячим воодушевлением вместе со всеми приветствовала очаровательную хозяйку в длинном тёмном платье, истинный цвет которого скрывала тонкая накидка из лилового газа. В нашей части зала все шумно, не скрывая эмоций захлопали. Агнешка с паном также хлопали и восхищённо взирали на Плевскую. Наша спутница стояла рядом со мной и потому в её глазах я сумел разглядеть многое из того, что сразу же выдало в Агнешке тонкую и чувствительную натуру. В них прочитывалось нечто большее, чем восхищение и признательность истинной красоте. Как-то стало не по себе, что я столь прямо через глаза стоявшей рядом со мной вдруг открыл какую-то сторону души малознакомого мне в сущности человека.  Мне показалось, что в отличие от всей толпы только Агнешка и способна была узреть не внешнюю сторону истинной красоты, а что-то более важное и нужное. Мне и самому, если говорить опытом лет, претил исключительно гедонистический взгляд на женскую природу, но с такой острой реакцией на великую преобразующую всё и вся силу красоты я встретился впервые.

         Барон Карл фон Плесси выделялся из всех гостей во всём, что могло бы отличить владетельную особу такого ранга от прочих. Своим военным мундиром и самой своей внешностью он напоминал мне Бисмарка. Его жёсткий взгляд, редкие и резкие движения сильно оттеняли грацию и мягкость супруги. Не дав полностью толпе выразить своё восхищение он резко поднял правую руку. Это был жест вовсе не европейца, а какого-то сёгуна. Мгновенно прекратились движения, шум, а, может, даже и мысли. Такого было моё ощущение его магического короткого жеста.
Барон произнёс короткую речь, которую я не очень разобрал. В надежде на помощь Лещиньского я взглянул на того, но пан хоть и поймал мой немой вопрос промолчал. Он будто предвидел, что перевод последует. И он действительно последовал словами Плевской, на родном ей английском и частично на польском подтвердив и дополнив слова мужа о радости всеобщей встречи и гордости хозяев за доверие граждан и подданных. Вновь зал наполнился аплодисментами и вновь мужественный супруг распростёр руку. На этот раз тишиной воспользовались юные отроки хозяев. Белокурый юноша, возраста его я не разобрал, поприветствовал гостей на сравнительно хорошем французском и сделал поклон, а второй, которого из-за толпы или по причине его чрезвычайной молодости я не увидел, наверное ограничился поклоном.
           Наконец бразды правления взял управляющий, который с помощниками в тех же нарядах позднего Возрождения умело расставил всех по церемониальному залу и ближайшим к нему помещениям. Мы не успели понять для чего сия затея, как вдруг рядом с нами оказались барон с баронессой.
           Управляющий, высокий седовласый немец чем-то похожий на немцев из беднейших прибалтийских баронов, приезжавших на выпуск своих чад к нам в кадетский корпус представил нас на немецком хозяевам. Делал это он, то и дело подглядывая в списки и всматриваясь в лицо Лещиньского, которого хорошо знал.
Первым прозвучало имя пана.
          -Герберт Лещиньский, из мещан Катовицкого…-бодро начал владелец своего имени.
          -Полноте пан, Вас мы прекрасно знаем,- вдруг перебил его на плохом русском фон Плесси. –Окажите любезность, представьте нам своих гостей.
Лещиньский так засмущался, что трижды заметно для всех выдыхнул над нижней губой, каждый раз приподнимая чёлку надо лбом в своей излюбленной манере.
          -Позвольте я, раз пан смущается,- взялся за дело уже я сам и довёл наши имена и звания себя и каждой из моих спутниц.
          Те не подвели меня, ответили изысканным реверансом каждая при своём имени. Обе с разной формой восхищения любовались Дейзи. Если Элишка выражала это всем своим видом, то вторая каким-то особым глубинным чувством через глаза и едва уловимую мимику лица. Мария-Тереза с какой-то материнской любовью отреагировала одними глазами на чувство Агнешки. Такой диалог взглядами не прошёл мимо пана. Герберт приободрился и он вставил-таки своё на немецком:
          -Осмелюсь доложить: пан Оленич стажирует своих воспитанниц в Вашей клинике и Ваших лечебницах.
          Плевская с видимым удовольствием отметила этот факт, но вместо неё слово взял барон:
          -Господа возможно не знают, но нам нередко приходилось встречаться с русскими не только в Валденбурге. В прошлом голу в свите его Величества нам с супругой посчастливилось посетить госпиталь св.Иоанна в Шиткемене. Там многие русские впервые ощутили на себе пользу рентгеновской камеры, подаренной кайзером.
          Я что-то слышал об этом госпитале, но другую версию, что деньги на госпиталь выделял наш сувалкский  губернатор.
          -Я очень рад, что Россия и Германия взаимодействуют таким образом, а не на поле боя.
          -Нет, нет! Дева Мария, избавь нас от таких бед, наклонив свою голову и слегка сведя руки тихо произнесла Мария Тереза. - Никакой войны не будет, я бываю у кайзера и точно могу сказать, что между нашими державами всегда будет мир. Gute Nachbarschaft.
          Как-то это не вязалось с теми сведениями, что получал я от моего белостокского сослуживца, много раз дававшего понять, что если чем и занимаются немцы в нашем польском приграничье, так это манёврами и рекогносцировкой, но мои мысли опередил сам Карл.
          -Смею Вас уверить, милостивый государь, что как главный имперский охотник, нашего кайзера интересует в восточных лесах только охота. В прошлом году он самолично убил 21 оленя, 6 из которых были отменны. И донесите до Ваших друзей –кайзеру не нужны новые территориальные приобретения. Он заботится о мире и о месте, на которое поставил Всевышний Германию.

           Его рассказ про оленей меня не убедил, мой сослуживец одно время находился при свите генерал-квартирмейстера западного направления, многое знал и понимал. Всякие громкие визиты высоких иностранных особ вблизи наших границ, наподобие посещения госпиталя, называл прикрытием.

           Но благородным особам было угодно уделить внимание иным гостям и  Карл с супругой отошли в сторону.
           Мои спутницы во время беседы были поглощены хозяевами. Но пан, несмотря на то, что сослужил нам службу переводчиком, имел ко мне несколько вопросов.
           -А скажите, пан Оленич, если перевести с дипломатического языка, что означают слова о ненужности территориальных претензиях?
Пану я ответил тихо, чтобы нас никто не слышал своё видение расклада событий. Но упомянул только о том, что знал сам: о настойчивой просьбе кайзера навязать русскому штабу в Маньчжурии постоянное присутствие своего шурина  Фридриха Леопольда, о требовании назначения в качестве русского посла в Берлине друга Бюлова Извольского и ещё кое о чём.
           -Странные события происходят. Но будем надеяться на лучшее, -подытожил я.
          
           Тут нашлось время взглянуть на наших спутниц. Элишка вся излучала счастье, а по лицу Агнешки того сказать было нельзя. Глаза её сияли радостью, но было в них больше того, что сообщил Рафаэль своей Сикстинской мадонне в бессмертной картине. Сия особенность раз и навсегда легла мне в душу, заставила и саму польку воспринимать как полуангела. В этот первый момент моего своеобразного прочтения натуры Агнешки я вспомнил о просьбе пана. Вспомнил и не позавидовал. Ангелы хороши, когда они спускаются к тебе в нужный момент. Но жить с ангелом- нет, нет, нет, нет…
           Пан же этого не понимал, всю свою учтивость он направил на неблагодарное и опасное дело: ему хотелось покорить сердце ангела.
Герберт раньше всех усадил нас за назначенные камердинером на ужин места, раньше всех незаметно покинул зал столовой с возлюбленной. Нет, почтенный читатель, тут я не оговорился. Для меня, а через пару дней и всем в нашей маленькой медицинской русской колонии стало очевидно: Герберт Лещиньский и без пяти минут доктор любят друг друга.
           Легко справившись с сопротивлением Элишки покинуть столовую, там было по кому ей стрелять глазами и хуже того- было кому подносить ей снаряды (одряхлевшие немцы и франтоватые моложавые поляки наперебой через разделяющих нас гостей непринуждённо и чересчур громко обращались к моей спутнице) спустя полчаса после Герберта покинул столовую. Оба мы направились в ренессансный садик под начавшийся закат. С вершины нашего холма и под выпитое токайское прощание солнца с планетой было необыкновенно чарующим. Остерегаюсь этого слова, но оно таким и было. Элишка видно прониклась-таки уважением ко мне, взяла мою руку и сначала робко, потом смелее и затем совсем сильно сжала мою ладонь. Уверяю вас господа: будьте осторожны, когда угощаете молодых леди выдержанным венгерским. В случае с Элишкой я понял что мне повезло –или наоборот?- оказаться поблизости. Не видел сколько фужеров вошло в молодую особу, но воистину были правы эллины, когда спаивали скифов и тавров неразбавленным вином. Споенные столь незатейливым образом пращуры-аборигены всё отдавали плутоватым грекам не торгуясь.
         Между тем за малиновым закатом подоспела и ночь. Только верхние края безбрежных буковых рощ оставались в странном сочетании цвета гармонии мира и тревоги стремительно налетающего грядущего. Тепло руки девицы передалось моей, тут же из тепла перешло в жар и жаром же отдалось в груди. Элишка отрывисто задышала и подняла свою голову. Глаза её почему-то были закрыты.   Разгорячась мы дважды сомкнули уста, обняли одновременно друг друга. Сцепившимися пальцами я ловил жар подруги, он быстро уже всецело захватил мою грудь, голову, из которой успела улететь мысль: «Ты подумал? Остановись!!».
         Я вырвал одну руку и задыхаясь от счастья и тревоги проговорил:
         -Поёдёмте-с вниз. Сейчас пойдут гости. В нижнем саду, наверное, никого нет.
         Элишка молча кивала. Она задыхалась ещё сильнее меня и сама же потащила меня за руку сначала через внешние ворота, потом, что-то вспомнив, смеясь, повела в сад из которого только что вышли и указав вниз обрывками фраз донесла:
         -Ту…тут…лестница где-то.
         Но Элишка всё перепутала. Нам пришлось привлечь внимание привратника, который с трудом понял, чего же мы ищем указал нам направление в нижний сад.
Под увитой девичьим виноградом  огромной каменной стеной мы вновь обнялись и я вновь захлебнулся счастьем. Несмотря ни на что мысли продолжали посещать меня. Но мысли были противоречивыми, а потому никакого согласия между ними не было и сам этот факт говорил о том, что мы оба можем смело продолжать упиваться радостью, пока её не отняли.
 
         Жизнь, которую я будто бы похоронил ещё несколько лет назад, неожиданно вернулась в новом своём безумстве. Эх, знал бы я зимним вечером  рождествественского сочельника когда давал своим приятелям  слово о невозможности прежних чувств для меня придержал бы язык тогда. Мои прежние петербургские друзья-измайловцы  жили у Забалканского проспекта в квартирах 6-й роты, известной своими балагурами и отчаянными героями. Штабс-капитан N., тот самый, исправлявший важную должность по квартирмейстерской части и позже имевший связи при свите самого Сухомлинова, буквально тащил меня за рукав в апартаменты княжны Оболенской. Веру Сергеевну я знал мельком и успел уважить каким-то ранним своим рассказом на армейскую тему. Княжна была попечительницей чего-то где-то и обратилась через своего супруга к нашему командиру подыскать в помощь из армейских литераторов. Таковых в полку была великое множество, некоторые даже писали на разных языках. Но выбрали почему-то меня и с лёгкой руки княжны я и стал известен в опекаемом Оболенской заведении как современный писатель-патриот. Я не возражал. Оболенская была строга к выбору лиц своего окружения. Из всех её приятельниц или подруг, право не знаю роль окружавших её женщин, только одна была улыбчива. Ею была известная тогда певица Д-кова. И именно к ней меня и приглашал мой измайловский товарищ.
           -Что ты артачишься, ей Богу! Сочельник проходит. Выстрелит холостым. В этот вечер женщины позволяют себе многое. У меня и никого нет, кроме тебя сегодня. Полк дежурит на карауле во дворце. Меня бы выдернули, да я после госпиталя. Идём же.
           Тогда мне удалось отбиться, но волей свыше мне было суждено сдаться без боя улыбчивой молоденькой чешке.
           Я виноват перед тобой, дражайший читатель, что отвлёкся на собственные чувства. Ведь они в этой истории принадлежали герою, игравшему совсем невыразительную роль.  И сознаюсь: перо моё многажды перечёркивало лист повествования о проснувшейся во мне не без помощи Элишки страсти. Не скрою, предпочёл бы излагать сие, если бы дело до тогда когда-либо дошло, для более тонкого повествования. Но я перестал портить и комкать бумагу из  расчёта сохранить некую очерёдность и связность событий и показать изменившийся вдруг статус всех четырёх основных лиц, включая, разумеется, и меня. Пишу эти строки и даже сейчас, спустя изрядное число лет, понимаю: если для меня самого всё было неким потрясением, каково же всё случившееся в те дни было для чудесной молодой польки? Но с волшебного вечера в замковом саду мои собственные чувства на время для меня самого затмили всё остальное.
                ****