Трамвай 16

Ольга не любила метро. В его глубоких и гулких туннелях она чувствовала себя песчинкой в безжалостном механизме. Ей нравились трамваи – грохочущие железные коробки, которые, как ей казалось, сшивают лоскутное одеяло города своими стальными нитями-рельсами.
Был поздний ноябрь, тот самый месяц, когда Петербург решает превратиться в черно-белое кино. Она стояла на остановке на Садовой улице, недалеко от Сенной. Ветер пытался забраться под пальто, а редкие снежинки умирали, едва коснувшись мокрого асфальта. И тут из тумана, лязгая на стыках, выплыл он – трамвай номер 16. Его бока были выкрашены в странный бордовый цвет, а окна светились теплым, почти янтарным светом, совсем не похожим на холодные диоды современности.
Ольга вошла в вагон. Внутри не было валидаторов и рекламных экранов. Только кожаные петли для рук и кондуктор в форме с медными пуговицами, которую она видела только в музейных хрониках.
– Билет, барышня? – спросил он, позвякивая сумкой.
Она протянула деньги.
– Едете до Коломны? – уточнил кондуктор.
– До площади Репина, – машинально ответила Ольга, хотя жила на Петроградке и ей нужно было совсем в другую сторону. Но ноги сами привели её в этот вагон.
Трамвай тронулся. Но вместо привычного стука колёс Ольга услышала цокот копыт. Она прильнула к стеклу. Город менялся. Исчезли неоновые вывески, вместо них тускло горели газовые фонари. Люди в цилиндрах и длинных шинелях спешили по своим делам, кутаясь в воротники.
На следующей остановке вошел человек с воспаленными глазами и всклокоченными волосами. Кондуктор улыбнулся ему и поклонился в пояс. Человек сел напротив Ольги, нервно теребя манжету сюртука.
– Слишком много воды, – пробормотал он, глядя в никуда. – Нева сегодня не в духе. Город, построенный на болотах, сведет нас всех с ума, если прежде не заберет чахотка.
Ольга похолодела, узнав этот профиль. Это был Федор Михайлович. Она хотела спросить про Раскольникова, про то, есть ли спасение, но голос пропал. Достоевский посмотрел на нее сквозь время, и в его взгляде не было никакого безумия – только бесконечное, давящее сострадание к каждому камню и каждой душе этого города.
Трамвай ехал дальше, прорезая пространство. Пейзаж за окном резко помрачнел. Исчезли фонари, окна домов были заклеены крест-накрест белыми бумажными полосами. В вагон зашли две женщины в ватниках. Их лица были землисто-серыми, пергаментными от голода, но в глазах горел тот особый, страшный и великий огонь. В тамбуре они оставили санки, на которых лежали не дрова, а стопки книг.
– В Публичку, – тихо, одними губами сказала одна. – Люди ждут. Книги греют душу, пока буржуйки холодны. Ольгу пронзил озноб. Зима 1942-го. Блокада. Она судорожно сжала сумку и нащупала крупное яблоко – очень сочное, красное, невозможное здесь. Она хотела отдать им его, закричать, спасти, но тело не слушалось. Она была лишь призраком в их реальности, случайным пассажиром вечного рейса.
Вспышка света. За окном замелькали яркие платья пятидесятых, наивные надежды хрущёвской «оттепели», смех студентов. И снова туман. Трамвай замедлил ход.
– Барышня, ваша остановка, площадь Репина. Дальше трамвай сегодня не идёт, – голос кондуктора прозвучал как удар колокола.
Он коснулся ее плеча, и это прикосновение обожгло холодом.
Ольга резко открыла глаза. Она лежала в своей постели, в квартире на Петроградской стороне. Сердце колотилось так, словно она только что бежала по шпалам. За окном брезжил серый петербургский рассвет. Это был сон. Всего лишь сон. Но чувство реальности произошедшего не отпускало её.
В тот же день она отпросилась с работы и поехала в Кузнечный переулок. Она поднялась по ступеням в мемориальную квартиру Достоевского. Там пахло старой бумагой, воском и чем-то неуловимо строгим. Она остановилась в кабинете писателя, где над диваном висела его любимая «Сикстинская Мадонна», и долго смотрела на часы, остановленные в минуту его смерти.
Позже, перейдя в зал литературной экспозиции, она наконец нашла его. Со стены на неё смотрел тот самый знаменитый портрет кисти Перова. Тот же высокий лоб, те же сцепленные на колене руки, те же глаза, полные тревоги и мудрости.
Ольга подошла ближе, чувствуя, как ком в горле мешает дышать.
– Спасибо, – прошептала она, сама не зная, за что благодарит: то ли за книги, то ли за ночную встречу в трамвае.
И в этот миг, в игре музейных теней, ей показалось, что суровые черты писателя смягчились. Уголок губ дрогнул в едва заметной улыбке, а левый глаз, казалось, хитро подмигнул ей, словно говоря: «Я тебя знаю, мы виделись».
Выйдя на улицу, Ольга посмотрела на город другими глазами. Сквозь бетон и стекло проступали тени тех, кто строил, страдал и любил здесь до нее. Она поняла, что Петербург – это единый поток времени, где все эпохи существуют одновременно. Она больше не чувствовала себя одинокой песчинкой. Она была связана с этим городом крепче любой стали. А где-то там, в тумане Коломны, все так же звенел трамвай номер 16, ожидая своего очередного пассажира, чтобы и для него связать прошлое и будущее крепкой стальной нитью.