Конец карьере

По мотивам рассказов Антона Павловича Чехова


Софья Николаевна, премиленькая блондинка со вздернутым носиком, за завтраком рассказывала об именинах гимназической подруги Верочки.
— Гостей было десять человек. Лидочка, наша одноклассница. Она играла на фортепианах, и мы танцевали. Потом сестры Тугариновы, их двоюродный брат Николаша. Ну, Петровых Анну и Константина вы знаете. Кто же еще... А, инженер Безбожин, он, кстати, Верочкин жених. Пуговкин, студент из Казани, и Касаткина. Вульгарная особа, не знаю, кто ее вообще приглашал.
— Ты сказала, было десять человек, — перебила мамаша.
Щечки девушки порозовели, она запнулась, но продолжила:
"Ах, да. Был еще младший телеграфист Тормашкин".

Вера Аркадьевна понимающе улыбнулась: доченька выросла. Помешала ложечкой в чашке и как бы невзначай спросила:
— И что же за человек этот Тормашкин?
— Маменька, Александр Иванович — такой душка! Очень воспитанный и очень образованный молодой человек. Прелестно танцует. И кадриль, и вальсы, и польки. Он, маменька, много знает об электричестве и железных дорогах! А как поёт романсы!
Софочка всплеснула руками и подняла глаза к потолку, будто бы до сих пор слышала тенор телеграфиста.

Вере Аркадьевне был знаком этот романтический флёр посиделок. Чаще всего он ничем не кончался, но и отпускать вожжи маман не собиралась. Она улыбнулась:
— Так этот Тормашкин — достойный молодой человек?
— Конечно! Воспитанный, образованный. Ах, давайте же его пригласим к нам? Маменька, папенька, какая чудная идея!

 Вера Аркадьевна под столом наступила супругу на ногу и со значением посмотрела ему в глаза. Отец семейства вздохнул, отложил газету и, почесав коротким толстым пальцем кустистую бровь, согласился: "Ладно, ладно. После Пасхи, пожалуй".

***

Наступило долгожданное Христово Воскресенье.
Городские улицы наполнились веселым разговевшимся народом. Подвыпившие парни озорно христосовались с румяными девицами. Колокольный звон, то там, то сям  наигрыши гармошек, отголоски частушек и хохота, цоканье копыт и дреньканье бубенцов — самый воздух был напоен всеобщей весенней радостью.

Уже поздно вечером Тормашкин вернулся домой после обильного угощения у родственников. Особенно хороши были пироги с капустой и яйцом, которые пекла тёткина кухарка. Алексаша съел их целую гору и теперь с тугим животом неспеша поднимался в свою квартиру.

В замызганных дверях белым пятном светился конверт. Тормашкин с удивлением вынул письмо и отпер замок. "Что же это может быть? — озадаченно думал телеграфист, стаскивая калоши в темной передней. Нагибаться он не рисковал, и потому долго колупал пяткой об носок. Наконец, скинув фуражку и сюртук, Саша разделался с калошами и прошел в комнату.

"Милостивый государь Александр Иванович, — торопливо прочел Тормашкин, едва свеча разгорелась.—Имеем честь пригласить вас ... завтра, к трем часам пополудни... статский советник Семисадов-Задамский". Хмель моментально слетел.

Молодой человек не поверил своим глазам и перечитал письмо ещё три раза. Нет. Всё верно.
Его, младшего телеграфиста, приглашают в гости. И куда! В дом товарища прокурора!* По спине побежали мурашки.

Всю ночь бедный Тормашкин не мог уснуть. Ворочаясь с боку на бок в своей жесткой постели, представлял, как же он будет разговаривать с этаким важным чином? Да станут ли его вообще слушать? А вдруг да выгорит, и он женится на Софье Николаевне? Вот жизнь начнется. Заграница, рестораны с цыганами... купит себе жемчужную... нет, бриллиантовую булавку в галстук. Сам черт ему будет не брат, вот какой важный господин станет Тормашкин!

Солнечным утром Александр Иваныч еле продрал глаза. Позавтракал принесенными от тетки крашеными яйцами и принялся чистить сюртук.

***

Без четверти три к парадной господ Семисадовых- Задамских подошел молодой человек с корзинкой, в которой швейцар приметил небольшой кулич из булочной, завернутый в красивую бумагу, три крашеных яйца и букетик герани.

Тормашкина провели в залу, где был накрыт праздничный стол с огромным куличом, политым розовой глазурью, с грудой крашеных в разные цвета яиц  и прочими угощениями.
Сидящие за столом обернулись на гостя, и тот, вытянувшись в струнку, срывающимся голосом выдавил, пустив под конец петуха: "Христос воскресе-с, Ва! ше! вы! со! ко! ро! ди! е!"

Николай Акимович, не вставая, ответил:
— Воистину, прошу за стол.
— Ва-ваше высокородие!..
— Ну, ну, без чинов. Называйте меня Николаем Акимовичем.
— Слушаюсь, Николай Акимович.
— Это моя супруга, Вера Аркадьевна, — Самисадов-Задамский указал на жену, — а Софью Николаевну вы знаете.
— Так точно-с.

Телеграфист на негнущихся ногах подошел к хозяйке, протянул ей цветы и корзинку, просипел "Христос воскресе-с" и поцеловал в перстень протянутую руку. Вера Аркадьевна засмеялась:"Воистину, воистину". К ручке Софьи Николаевны Тормашкин подошел уже немного свободнее.

— Присаживайтесь рядом с Софочкой, — Вера Аркадьевна улыбалась самой любезной из улыбок, — чувствуйте себя как дома.
Александр сел на стул по стойке "смирно№ и даже дышал через раз.

Софья Николаевна взяла с блюда два яйца и одно подала гостю: "Давайте "Бить кока!" Хозяйка оживленно так же взяла пару крашенок и разделила их с мужем.
Софочка воскликнула: "На счет три! Ра-аз! Два-а! Три!"

Раздался нестройный хруст сломанной скорлупы.  Девушка весело рассмеялась, демонстрируя всем кончик своего яйца целым. Эта игра смягчила климат комнаты, и обед начался. Все стали чистить пасхалки, посыпать их солью из серебряных солонок и серебряными же ложечками есть.

Александр Иванович чувствовал себя крайне неловко. Во-первых, яйца он уже видеть не мог. Во-вторых, со страху во рту пересохло, а попросить воды не хватало духу. Молодой человек с вежливой улыбкой запихивал в себя угощение.

— Так вы служите на железной дороге?— Николай Акимович отставил хрустальную подставочку с пустой скорлупой и направил мохнатые брови на Тормашкина.
— Так точно-с, — Александр хотел вскочить, но статский советник мягким жестом усадил его на место. — Младшим телеграфистом-с.
— Похвально, похвально. И в чём состоят ваши обязанности?

Молодой чиновник приготовился рассказать об устройстве телеграфного аппарата и славном будущем электричества, но вместо ответа внезапно громко икнул.

Софочка опустила глаза.

— Прошу прощения-с, виноват-с. Ик!
— Пустяки.

Тормашкин краснел, бледнел, задерживал дыхание, но проклятая икота становилась только чаще и громче.

Софья Николаевна прыснула и выбежала из залы, пряча лицо в кружевном платке.

Вера Аркадьевна легонько хлопала гостя по спине, но пользы это не приносило.

— Да выпейте наконец! — рявкнул Семисадов-Задамский.

Сконфуженный телеграфист схватил первый попавшийся бокал и залпом осушил его. Широкая бровь статского советника приподнялась. Уж больно лихо молодой человек прихлопнул стакан водки.

Хозяева с напряженным вниманием смотрели на гостя.

Молодой человек выдохнул. Прислушался к своим ощущениям. Икота прекратилась. А Тормашкин вдруг побледнел. На лбу у него выступили капельки пота.

— Виноват-с, — пролепетал телеграфист. — Виноват-с. Не желал устроить неудобства-с, — Тормашкин торопливо попятился, уткнулся тылами в двери, судорожно распахнул их и юркнул вон.

Всю дорогу Александру Ивановичу казалось, что он слышит звонкий смех Софочки и раскатистый бас статского советника.

Конец карьере.

* Товарищ прокурора — в 19 веке так называли помощников, заместителей, в данном случае - прокурора.

Елена Воробьева
литературный редактор Алёна Косенко.