Шерлок Холмс Сердце океана часть 3-я

Гул заземленного разряда еще вибрировал в ушах, когда Холмс, крепко сжимая «Сердце океана», схватил меня за рукав шинели.

— Скорее, Ватсон! Победоносцев не из тех, кто прощает фиаско своих планов. Его «черные сотни» уже перекрыли выходы с Сенной. Наш единственный путь — вода, ставшая твердью!

Мы выскочили из подвалов «Вяземской лавры» через узкий лаз, предназначенный для сброса дров. Перед нами расстилалась заснеженная гладь Невы, скованная двухфутовым слоем льда. Под тусклым светом газовых рожков на набережной стоял наш заготовленный транспорт — паровой автомобиль системы Серполле. Это было чудо французской мысли 1890-х: медные котлы, хитросплетение трубок и огромные колеса, обитые цепями для сцепления с ледяной коркой.

Холмс прыгнул за рычаги. Я занял место у топки, неистово работая ручным насосом, чтобы нагнать давление пара.

— Больше жару, Ватсон! — кричал Холмс, вглядываясь в темноту. — Нам нужно 20 атмосфер, иначе мы станем легкой мишенью для «Максимов»!

Сзади, со стороны Английской набережной, раздался нарастающий рокот. Из тумана вынырнули три тяжелых броневика — экспериментальные машины, построенные на Обуховском заводе. На их башнях хищно поблескивали стволы пулеметов Хайрема Максима, только что принятых на вооружение русской армией.

Наш паровик взревел, выбрасывая из трубы сноп искр и перегретого пара. Колеса провернулись, вгрызаясь цепями в лед, и мы рванули в сторону Васильевского острова.

Сзади раздалось характерное «тра-та-та-та» — пулеметная очередь прошила обшивку нашего экипажа. Пули, летящие со скоростью 600 метров в секунду, рикошетили от медных труб, наполняя воздух звоном.

— Ватсон, используйте наши «химические аргументы»! — крикнул Холмс, маневрируя между торосами.

Я схватил стеклянные колбы с гремучей смесью на основе бертолетовой соли и фосфора, которые Холмс синтезировал еще на Бейкер-стрит. Я швырнул их под колеса преследователей. Вспышки магниевого пламени ослепляли водителей броневиков, а густой дым создавал завесу, через которую пулеметчики стреляли вслепую.

Лед под нами стонал. Мы неслись со скоростью 40 верст в час — безумие для того времени! Холмс использовал законы центробежной силы, закладывая крутые виражи. Когда очередной броневик попытался зажать нас у опор Николаевского моста, Холмс резко дернул рычаг реверса. Наш паровик выбросил мощную струю пара прямо в лобовое стекло преследователя. Конденсат мгновенно замерз, превратив стекло в непроницаемую ледяную корку, и броневик, потеряв управление, врезался в каменную опору.

— Посмотрите, Ватсон! — Холмс указал на горизонт, где небо окрасилось в странный фиолетовый цвет. — Это остаточное свечение ионизации воздуха! «Дверь» закрылась, но она оставила шрам на пространстве

Мы пролетели мимо сфинксов на Университетской набережной, которые, казалось, провожали нас своим вечным, бесстрастным взолом. Последний броневик застрял в глубоком снегу у стрелки Васильевского острова. Мы были свободны.

Холмс заглушил горелки, и наш верный паровик, окутанный облаком остывающего пара, медленно остановился у самой кромки открытой воды, где ледоколы уже пробили фарватер.

— Ватсон, — сказал он, доставая из внутреннего кармана бриллиант, который теперь тускло мерцал в свете луны. — Мы спасли империю от технологического суицида. Но самое сложное впереди: как вернуть это «Сердце» королеве, не спровоцировав новую войну?

Императорская яхта «Штандарт» представляла собой плавучий дворец, шедевр кораблестроения. Ее белые борта сияли чистотой, а медные и латунные детали были отполированы до зеркального блеска. Мы поднялись на борт в Кронштадте, где тяжелые форты и ряды военных кораблей стерегли покой столицы. Нас встретил адъютант в белоснежной форме морского офицера.

Мы прошли в салон, отделанный красным деревом и белым лаком, где нас ждал Николай II. Он стоял у окна, глядя на пролив. Его лицо было задумчивым, на нем читалась усталость человека, взвалившего на себя бремя огромной империи. Рядом с ним стоял его министр иностранных дел, мрачный и молчаливый.

— Мистер Холмс, — тихо произнес император, обернувшись. — Я получил ваш отчет. И бриллиант. Это… невероятно. Вы спасли нас от позора и, возможно, от войны.

Холмс извлек «Сердце океана» из конверта из плотной вощеной бумаги и протянул императору. Камень был холоден и молчалив, как будто его электрическая душа навсегда заснула.

— Ваше Величество, — ровным голосом начал Холмс, — этот камень — не просто залог союза наших монархий. Это символ нового века. Века, где наука перестанет быть уделом чудаков-одиночек и станет силой, способной менять не только границы государств, но и саму реальность.

Император взял камень и поднес его к свету.

— Что вы имеете в виду? Ваши слова о «Двери» и «четвертом измерении»… Это все еще мистика?

— Нет, Ваше Величество. Это физика. То, что вы называете мистикой, ваш обер-прокурор — ересью, а Распутин — божественным провидением, — все это лишь проявления законов природы, которые еще не открыты. Энергия, заключенная в этом камне, или в урановой руде, которую сейчас изучает Кюри во Франции, несет в себе потенциал, способный в одночасье уничтожить все, что мы знаем.

Хомс подошел к карте мира, висевшей на стене, и постучал длинным пальцем по территории России.
— Ваша империя огромна, Николай Александрович. И она беременна противоречиями. XX век будет веком не королей и императоров, а веком масс. Людей, которые узнают о своих правах через радио и печатный станок.

Он переместил палец на Балканы, где тлел конфликт.

— Эта пороховая бочка рванет. Ваши союзнические обязательства перед Сербией и Францией, амбиции Германии и Австрии, все это приведет к войне, подобной которой мир еще не знал. В ней погибнут миллионы, рухнут империи — ваша, австрийская, германская. Даже моя Британия ослабнет.

Николай II слушал, побледнев. Министр иностранных дел что-то лихорадочно записывал в блокнот.

— Что же делать? — выдохнул император. — Как это предотвратить?

— Наука, Ваше Величество, — Холмс обернулся к нему. — Инвестируйте в знания. Ваши ученые — Попов, Менделеев, Вернадский — они будущее России. Люди, подобные Распутину, отводят вас от истины, убаюкивают мистикой. Если вы не оседлаете волну прогресса, она накроет вас с головой. И этот бриллиант, «Сердце океана»... он должен быть спрятан так глубоко, чтобы ни один человек с аппаратом Теслы или идеями Уэллса не смог до него дотянуться.

Император молчал. Наконец, он кивнул, его взгляд стал жестче, осмысленнее.

— Ваши слова, мистер Холмс, тяжелее самого бриллианта. Я подумаю над ними. Россия вас не забудет.

Мы покинули яхту. Нас ждал английский военный корабль, который должен был доставить нас домой. Когда мы отплывали, я увидел на палубе «Штандарта» одинокую фигуру императора, который все еще стоял у борта, сжимая в руке легендарный голубой камень.

— Ватсон, — сказал Холмс, наблюдая, как тает силуэт Петербурга вдали. — Я дал ему единственный шанс. Но человек редко прислушивается к логике, когда у него в руках власть.

Через две недели мы вернулись в Лондон. Лондонский туман показался родным после русской снежной пурги. В нашей гостиной на Бейкер-стрит ничего не изменилось.

Холмс сидел у камина, играя на скрипке. «Сердце океана» он спрятал в двойное дно своего сундука. Он взял в руки свежий номер Strand Magazine, где был опубликован новый рассказ Герберта Уэллса «Дверь в стене».

— Интересный человек, этот Уэллс, — усмехнулся Холмс. — Он превратил величайшую научную тайну века в детскую сказку о потерянном саде. И знаете, Ватсон, он допустил ошибку в расчетах угла преломления света в своей истории. Я только что отправил ему письмо с поправками. Иногда самая большая тайна — это способность человека не видеть очевидного.

Так закончилось величайшее и самое опасное из наших дел, которое осталось нерассказанным в хрониках доктора Ватсона, пока я, много лет спустя, не решился изложить его на этих страницах.