Последнее лето детства

Моё взросление в подростковом возрасте особенно остро ощущалось летом, когда я покидал свою обычную рутину. В течение года, в школе, почти ничего выдающегося не происходило. Зато каждое лето становилось особенным, оставляя в моей жизни значительный след. Таким образом, я взрослел не линейно, а скорее скачками.

Так случилось, например, после моего первого пионерского лагеря под Минском, где я познакомился с совершенно ошарашившими меня братьями Гольдберг, которые научили меня ругаться матом. Я тогда только закончил четвёртый класс, и Гольдберги произвели на меня сильное впечатление. Они курили, ругались матом и очень любили друг друга. Мне хотелось быть на них похожим. О брате мне мечтать не приходилось, курить я всё же не решился, а вот мат пришёлся в самый раз. Старший, тринадцатилетний Гольдберг, как талантливый учитель, объяснил мне, какие слова говорить и как вставлять их в предложения.
— Давай, Саша, ты же Финберг. У тебя всё получится.
И у меня всё получилось. В матерщине этой было неожиданное ощущение свободы, выхода за рамки. Вернувшись домой в Минск после смены, я с большим трудом скрыл от мамы, что в течение целого месяца пользовался словом «бл…ь» в качестве предлога.

Но всё же самым важным летом в моём детстве — я бы сказал, переломным — стало лето 1985 года, когда родители отправили меня в пионерский лагерь под Бобруйском. Путёвку мне достала тётя Роза, жена маминого брата, тогда работавшая в химической лаборатории Бобруйского шинного комбината. Я перешёл в седьмой класс, и родители искали, куда бы меня пристроить на лето. Я забыл название этого лагеря, но помню, что в Бобруйске послать туда ребёнка считалось очень престижным. Видимо, так оно и было, потому что с нами там отдыхали даже иностранцы. Один из отрядов был польским. Состоял он из очень красивых и, как мне казалось, недоступных, хорошо одетых детей в бело-красных галстуках. Когда эти девочки проходили мимо меня, что-то обсуждая на своём, до сих пор чарующем меня языке, я отворачивался или стеснительно опускал глаза. К дому, в котором жили польские дети, я даже приблизиться не решался.

Всё изменилось уже в первый день, когда собрались все отдыхающие и выяснилось, что я в отряде с целым оркестром народных инструментов Бобруйского Дома пионеров. С этого момента всё происходило очень быстро — как тогда говорили, как в кино. Эти шумные дети с музыкальными инструментами сильно отличались от моих представлений о провинциальных сверстниках. Они были лучше одеты, говорили о девочках и были неожиданно одухотворены. Я захотел быть причастным и сразу попросился на их репетиции. Дирижёр согласился, доверив мне играть на треугольнике. Репетировали почти каждый день. Готовили какой-то концерт в честь укрепления советско-польской дружбы — такой тогда в Белоруссии был тренд, даже не верится сегодня.

Все дети в оркестре заслуживали внимания, но особенно выделялся бас-гитарист (там он играл на огромной, с человеческий рост, бас балалайке) — невысокого роста мальчик с модно покрашенными в белый цвет, коротко стриженными волосами. С этой причёской он был похож на Лималя, исполнителя песни из фильма Бесконечная история. Он был на два года старше нас, уже закончил восьмой класс и поступил в Минское музыкальное училище по классу контрабаса Анатолия Афанасьевича Шамкина. Звали его, как и меня тогда, Саша. Саша Уман. Сегодня он более известен как Саша Би-2.

Саша целыми днями пропадал в домиках польского отряда. Возле него постоянно крутились какие-то девочки. Личностью он был популярной. Мне рассказали, что его дядя — знаменитый в Бобруйске рок-музыкант, руководитель группы «Солнечная сторона». Саша был очень хорошо, не по-советски, одет. Сильно отличался от всех. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились. Я с опаской, но с большим энтузиазмом проводил время с ним и его другом-гитаристом. Иногда они звали меня на свои репетиции, где играли странную западную музыку.

До этого лета я никогда не задумывался о будущем. Оно меня просто не интересовало. Папа мечтал, чтобы я пошёл в иняз, учителя прочили философский факультет БГУ. Музыка даже не рассматривалась. Но однажды Саша спросил, кем я хочу стать. Этим вопросом он застал меня врасплох. Я замялся и пробормотал что-то про иняз. Он усмехнулся и сказал:
— Чувак, ты что, дурак? Какой иняз? Ты же Финберг. Мы — евреи. Мы — музыканты! Поступай в училище, даже не думай. На, послушай — дарю.
И протянул мне разноцветную пластиковую коробку. Это была кассета группы Shakatak. Первая композиция на ней называлась Night Birds.

Несмотря на то, что к этому разговору мы больше не возвращались, в моей душе поселилось сомнение. Сомнение, больше не покинувшее меня никогда, и сыгравшее роковую роль в событиях, приведших меня к неожиданному решению — стать музыкантом, уехать в Израиль и в итоге жить свою жизнь именно так, как я живу её сегодня.

Саша потом пару раз заходил ко мне домой в Минске, но общение не получалось, и связь оборвалась. Я встретил его случайно  пару лет спустя на столичном железнодорожном вокзале. Его, вроде бы, уже отчислили за неуспеваемость из училища. Дело было зимой, шёл снег. Саша был не в настроении, разговор не клеился. Одет он был как-то не по погоде — было заметно, что он мёрзнет в своём демисезонном пальто. Он рассказал мне, что собирается в Израиль. Я скептически пожелал ему успеха…

Забрать меня из лагеря тем летом приехал из Бобруйска на машине мой дядя Марик. День был солнечный. Мы ехали молча, потея в некондиционерованном салоне Жигулей . Я поставил кассету Shakatak — ту самую, которую мне подарил Саша. Заиграли Night Birds. Марик прикурил сигарету от сигареты и произнёс:
— Что за говно ты слушаешь?

Я выключил магнитофон и отвернулся, глядя на дорогу. Так молча мы доехали до Бобруйска.