Открылось мне виденье. Владимир Пяст

Пяст писал свои безупречные стихи. Слишком безупречные для того, чтобы быть живыми.
От чтения стихов Пяста возникает ноющее, тревожное ощущение: вроде и чувствуется, что была рядом поэзия, но воплотиться в слова не смогла, только бросила на них сомнительную тень.
Пяст был обследованным сумасшедшим со склонностью к самоубийству.

Я так тебя любил, что даже ангел строгий...
Я так тебя любил, что даже ангел строгий,
Над скорбною землей поникнувший челом,
Благословил меня опущенным крылом
Пройти по сумраку сияющей дорогой.
Я так тебя любил, что Бог сказал: «Волшебным
Пройди, дитя, путем в творении моем;
Будь зачарован им, лобзайся с бытием,
И каждый день встречай мой мир псалмом хвалебным»
Но — я не знаю кто — в меня пустил стрелой.
Отравленной людским кощунственным проклятьем.
Но — я не знаю кто — сдавил меня объятьем,
Приблизивши ко мне свой лик истомно злой.
Но — я не знаю чей — запал мне в душу сев
Желанья жгучего порока и паденья.
Но — я не знаю чье — открылось мне виденье,
Слепительным огнем обманчиво зардев.
Я так тебя любил, что думал пронести
Сосуд моей любви, столь хрупкий, невредимым
Среди кромешной тьмы, затканной алым дымом.
Я не сумел, не смог. Прости меня, прости!


Одетая солнцем опушка...


Одетая солнцем опушка,
И утра стыдливый покой,
И клонится ивы верхушка
Над радостно зыбкой рекой.


Над зоркой открытой поляной
Древесный всклокочен навес;
Лазурными тайнами пьяный,
Весь в таинстве шелеста лес.


Чуть тронуты розовой краской
Изгибы зелёной каймы,
И — трепетной скрытые маской —
Капризно призывны холмы.


Всегда неразлучные — мы —
— Пускай это кажется сказкой —
И в сонности мягкой зимы,
И в поступи осени вязкой,


Завязаны нитью чудес,
Блуждаем с улыбкой румяной
Всё там, где нахмуренный лес
Граничит с беспечной поляной.


Разгадана яви людской
Нелепая, злая ловушка —
И радужен утра покой,
И рядится в солнце опушка.


Когда твоя, простая как черта,
Святая мысль мой разум завоюет,
Тогда моя отсветная мечта,
Познав себя — белея заликует.


Тогда моя ночная пустота
Лишится чар и в Свете растворится;
Единая познается царица,
И будет Ночь, как Первая, свята


Весь Ваш внутренний мир я люблю...


Весь Ваш внутренний мир я люблю,
И люблю я все внешнее Ваше.
Оттого и спокойно терплю
Исчезание огненной чаши.
Молча муку такую сношу,
Как попавшие заживо в склепы.
Справедливости только прошу
Я, быть может, тяжелый, нелепый;
Пусть тяжелый, нелепый, как ложь,
В трехсосновой завязнувший чаще
Приносящий несчастье, — я все ж
Настоящий! Да, да! Настоящий.
Настоящее знал я тогда,
Знал блаженство, не бывшее в мире;
Пожеланий моих провода
Разнесли его всюду в эфире.
Утро каждое я посылал
Самой малой возникшей былинке.
Чтобы пестик ее просиял,
И лучистыми стали тычинки.
Всем желал одного: чтоб как я.
Не иначе, блаженными были, —
Ибо с самых родов бытия
Ослепительней не было были.
Да, пожалуй, еще об одном
Попрошу Вас: когда Вам не спится.
Как-нибудь, у меня за окном
В час ночной, пролетев, очутиться.
И послушать, как сонную тишь,
В расстояньи, за шторою близкой, —
Под каблук угодившая мышь
Разрезает пронзительным писком.
То мой бред. Потому не боюсь
В нем я с истиной впасть в разноречье.
Потому — как мертвец, я смеюсь,
Что у мыши — лицо человечье.


Вновь


Вновь вдыхаю запах сладкий
Свеже-павшего листа,
И в родимые места
Вновь спешу, таясь, украдкой.
Те же замкнутые дали
Серых туч пролили дождь.
Очертанья тех же рощ
Предо мной приветно встали.
И по-прежнему тоска
Улеглась — и безмятежно.
Точно чья-то — нежно, нежно —
Руку тронула рука.
И опять вступаю я
В эту сумрачную осень
Все живым, как этих сосен
Все зеленая семья.


О поэте


К тебе пришёл он, радостный как бог.
Ты говоришь: «Вокруг него — зараза.
Как под моим бестрепетным он мог
Не опустить трепещущего глаза!»


А он тебе: «Пускай не встанет плоть
Преградой замутнённою меж нами!»
— Сегодня на душе его Господь
Играл эфирно-лёгкими перстами...


Дома

Домов обтёсанный гранит
Людских преданий не хранит.

На нём иные существа
Свои оставили слова.

В часы, когда снуёт толпа,
Их речь невнятная слепа,

И в повесть ветхих кирпичей
Не проникает взор ничей.

Но в сутках есть ужасный час,
Когда иное видит глаз.

Тогда на улице мертво.
Вот дом. Ты смотришь на него

И вдруг он вспыхнет, озарён,
И ты проникнешь: это — он!

Застынет шаг, займётся дух.
Но миг ещё — и он потух.

Перед тобою прежний дом,
И было ль — верится с трудом.

Но если там же, в тот же час,
Твой ляжет путь ещё хоть раз, -

Ты в лихорадке. Снова ждёшь
Тобой испытанную дрожь.


До сих пор


Ночь бледнеет знакомой кудесницею
Детских снов.
Я прошла развалившейся лестницею
Пять шагов.
Коростель — без движения, всхлипывая
В поле льна.
Ровный отблеск на сетчатость липовую
Льет луна.
Я в аллее. Ботинкой измоченною
Пыль слежу.
Перед каждою купою всклоченною
Вся дрожу.
Старой жутью, тревожно волнующею,
Вдруг пахнет.
И к лицу кто-то влажно целующую
Ветку гнет.
Путь не долог. Вот тень эта матовая —
Там забор.
О, все так же дыханье захватывает
— До сих пор!


Реквием юности


Мне тридцать лет. Мне тысяча столетий.
Мой вечен дух — я это знал всегда.
Тому не быть, чтоб не жил я на свете. —
Так отчего так больно мне за эти
Быстро прошедшие года?
Часть Божества, замедлившая в Лете,
Лучась путем неведомым сюда, —
Таков мой мозг. — Пред кем же я в ответе
За тридцать лет на схимнице-планете,
За тридцать долгих лет, ушедших без следа?
Часть Божества, воскресшая в поэте
В часы его священного труда, —
Таков я сам. — И мне что значат эти
Годов ничтожных призрачные сети,
Ничтожных возрастов земная череда?
За то добро, что видел я на свете,
За то, что мне горит Твоя звезда,
Что я люблю, люблю Тебя, как дети,
За тридцать лет, — за триллион столетий, —
Благодарю тебя, о, Целое, всегда.


Эления


Слышишь ты стон замирающий,
Чей это стон?
Мир, безысходно страдающий,
Мой — и ко мне припадающий —
Серый, туманный,
Странный
Небосклон.


Тянется мёрзлая ручка:
«Барин, подайте копеечку!»
Девочка глянет в глаза.
На кацавеечку
Рваным платком перетянутую,
Капнет слеза.


Талая тучка,
Робкая, будто обманутая,
Врезалась в странно-туманные,
— Нет, не обманные! —
Небеса.


Где же вы, прежние,
Несказанные,
Голоса?
Отчего день за днём безнадежнее?


Юрию Верховскому

Благодарю. Твой ласковый привет
С Кавказских гор мне прозвучал отрадно,
И мысль моя к тебе помчалась жадно,
Поэт!

Мне вспомнилась прошедшая весна,
И нашей — суточной, бессонной и невинной
Прогулки день, — когда твоей старинной
Виолы стала петь струна.
И узкая песчаная коса,
И первый сон наш на полу беседки.
Где к Руси прилегла её Соседки
Суровая краса.

И чахлой зеленью поросшие холмы
На берегу извивной речки малой, —
Как вновь ты спал там, «тяжкий и усталый!» —
Твой сон хранили мы.

Мы отошли, тебя от мух укрыв,
И разогнав сонливости остатки...
Без сюртука, как были сбеги сладки?
К воде, в обрыв!

Ты мирно спал, — а я, и тот поэт,
— Ах, ставший днесь угрюмцем нелюдимым! —
Вели вдвоём о всём невыразимом
Вполголоса совет.

… Потом ты мылся, зачерпнув воды
Своим цилиндром, будто он из меди...
Ах, волован забуду ли в обеде
Среди другой еды.