Здравствуйте, товарищи участники!

Бардовская, авторская песни в советской и российской культуре всегда была каким-то феноменом, явлением, парадоксальным во всех отношениях. До поры до времени преимущественно светлым, где-то героическим. Очень хорошо сказал когда-то давно Лев Анненский: "У романтиков выбили почву из-под ног, а они не сдаются".

Особенно поразительно, что, с одной стороны, она всегда была проявлением интеллектуальной, духовной элитарности, уделом думающих и чувствующих. С другой стороны она стала по-настоящему массовым явлением. "Гора" Грушинского слёта в лучшие годы - самая большая живая аудитория, которую когда-либо знала мировая концертная практика: где-то порядка 200 тыс. человек. И это была не просто публика,это были участники, которой дай волю, сами бы все вышли на эту сцену-гитару. 

Эта массовость была порождена необычной для мировой истории ситуацией: широкое распространение высшего образования, научного мышления, увлечений вроде альпинизма и туризма создало уникальную среду, где интеллигентность не была клеймом, а свобода мысли проникала в умы через гитарные струны и строки Галича, Высоцкого, Окуджавы, Визбора. Великая поэзия, положенная на музыку и гитарный аккомпанемент, не знала преград, становясь общим кодом для миллионов. Если быть точным, это был, конечно, третий вид искусства, и здесь Прилепин с Куняевым во многом правы, хотя Бродский с ними бы и не согласился (Высоцкий для него был однозначно гениальным поэтом безо всяких скидок), но, наверное, именно этот третий вид искусства имел в виду Набоков, упомянув Окуджаву в своем романе "Ада".

"И темно искаженную солдатскую частушку, сочиненную неповторимым гением:

Nadezhda, I shall then be back
When the true batch outboys the riot..."

Надежда, я вернусь тогда,
Когда трубач отбой сыграет.
К губам трубу свою приблизит
И острый локоть отведёт.
Надежда, я останусь цел,
Не для меня земля сырая.
А для меня твои тревоги
И добрый мир твоих забот.

Сегодня отношение к авторской песне, особенно к КСП как движению, резко изменилось. Из символа духовной свободы оно превратилось в либеральное «пугало», объект своеобразной классовой или любой другой неприязни. У некоторых так просто "любовь": "Любое «возьмемся за руки, друзья» и прочая окуджава – чудовищное лицемерие". "КСП — это не музыка, а национальность» (Игорь Мальцев). Другие оспаривают поэтическую составляющую текстов Окуджавы и Высоцкого (Захар Прилепин по мотивам Куняева: "Я думаю, никому уже не нужно здесь доказывать, что Высокий - не гений"). Это пламенное отрицание либо не менее эмоциональное упоминание "через губу" (даже такими фигурами как Земфира и Макаревич) тем более странно, что корни бардовской песни уходят в истоки европейской, да и мировой культуры.

Бард — фигура архетипическая. Традиция певца-сказителя, хранителя памяти и смысла, универсальна. Она начинается с аэдов, певших гекзаметры Гомера, и со славянских сказителей.

Первый свет после Тёмных веков Европы несли именно барды, менестрели, миннезингеры, переняв от эллинистического Востока и суфийской поэзии культ любви как высшей духовной силы. Именно они создали в Европе культ Прекрасной Дамы, когда все, от оруженосцев до королей, слагали песни во славу какой-нибудь Элиеноры Аквитанской. Говоря ленинским языком, "барды", подобно декабристам (в их случае с Герценым), разбудили Данте и Петрарку — реаниматоров европейской литературы. И отрицать бардовскую песню — значит отрицать один из краеугольных камней западной цивилизации.

Напомню, что это были за певцы прошлого и чем они различались?

Барды (кельтская традиция) — это профессиональная, почти жреческая каста, стоявшая у друидов в одном ряду с прорицателями. Их песнь обладала сакральной, магической силой, а сами они были личностями неприкосновенными. Их миссия — хранить и воспевать историю, род, подвиги. (К слову, потомок кельтских бардов - легендарны шотландский поэт и предсказатель Томас Лермонт по прозвищу Рифмоплёт - прямой предок Михаила Лермонтова).

Скальды (скандинавская традиция) — это скорее призвание, дар, доступный и конунгу, и воину. Их искусство, рождённое из «Мёда поэзии», также было мощным оружием — как хвалебная «драпа», так и губительный «нид» (хулительная песнь).

Трубадуры, труверы, миннезингеры (рыцарская традиция) — это уже не жрецы, но аристократы духа и часто по происхождению. Они совершили революцию, перейдя с латыни на народные языки и сделав центром творчества куртуазную любовь и личное переживание. Их наследник — европейская лирическая поэзия.

Советские барды, часто невольно, стали наследниками всех этих традиций. От бардов — миссия хранителей правды и памяти в условиях, когда официальная история её искажала. От скальдов — яростная, хлёсткая сатира и социальный протест (Галич, Высоцкий). От трубадуров и миннезингеров — невероятная лиричность, культ дружбы, дороги, романтики и возвышенного чувства (Окуджава, Визбор, Матвеева).

Именно это синтетическое качество — сочетание песенного чуда, зачастую, конгениального исполнения, личной искренности, интеллектуальной глубины и доступной формы — и сделало бардовскую песню массовой в среде советской интеллигенции. Она была не развлечением, а способом бытия, формой внутренней свободы, культурным кодом, языком общения, саундтреком не только народных фильмов Рязанова, но и саундтреком самой жизни для многих советских людей.

Да и сама среда звучания была равноценным измерением этого искусства, наряду со стихами, мелодией, вокалом и интонацией исполнения, "интонацией поколения". Песня рождалась и жила на слётах, в походах, в экспедициях, в студенческих общежитиях, лагерях, в стройотрядах и на "картошке", в альпинистских лагерях и на палубах кораблей. Треск костра, шум листвы или морских волн, гул горной реки, завывание ветра, грохот лавины - были её полноправным аккомпанементом. 

ЧУКОТКА

Мы стояли с пилотом ледовой проводки,
С ледокола смотрели на гаснущий день.
Тихо плыл перед нами белый берег Чукотки
И какой-то кораблик на зеленой воде.

Там стояла девчонка, по-простому одета,
И казалось, в тот вечер ей было легко,
И, рукой заслонившись от вечернего света,
С любопытством глядела на наш ледокол.

Вот и все приключенье. Да и вспомнить - чего там?
Пароходик прошлепал, волнишка прошла.
Но вздохнул очень странно командир вертолета,
Философски заметив: "Вот такие дела".

Ледокол тот за старость из полярки списали,
Вертолетчик женился, на юге сидит.
Да и тот пароходик все ходит едва ли,
И на нем та девчонка едва ли стоит.

А потом будут в жизни дары и находки,
Много встреч, много странствий и много людей...
Отчего же мне снится белый берег Чукотки
И какой-то кораблик на зеленой воде?

Юрий Визбор, 1973

Сегодняшнее отторжение этой традиции симптоматично. Бардовская песня, авторская песня как советский и российский феномен — это культурный код, историческая нить, связующая Гомера и Талиесина с Окуджавой и Высоцким. Её парадокс — в демократизме самой высокой пробы, когда массовость обеспечивалась не снижением планки, а подъёмом аудитории до уровня большого искусства. И сегодняшние споры о ней — это на самом деле споры о том, хотим ли мы помнить эту высоту или согласны навсегда её утратить.


Am Dm
А вечер был, как травяной настой,
G#7 C
Друг сел и руки положил на стол,
A7 Dm
И понял я, что другу туго,   
G#7 C
Но я его по праву друга      
F E7
Не мучил и не поучал -       
Am
Молчал.
Молчал, глазами по лицу скользя,
О чём словами рассказать нельзя
Про те несбывшиеся дали,
Которых только и видали,
Когда-то в детстве по весне,
во сне.

Была закуска на столе слаба,
нам хмель морщины разгонял со лба,
и мы уже не замечали
свои недавние печали.
Мир будто заново возник
без них.
И в мире, заново возникшем том,
где хлеб бесплатен и не заперт дом,
мир был на честности помешан,
и было подлости поменьше,
и было все, как быть должно
давно.

Мой давний друг, мой неизменный друг,
еще один мы завершаем круг.
Как быстротечны круги эти,
в которых дышат наши дети,
и нас уже зовут на "Вы" -
увы!
За кругом круг. И надо по пути,
что нам отмерено пройти - пройти,
и, на чужие глядя лица,
от своего не отступиться.
Такая малость, а, поди,
пройди.

А жены наши нам грехи простят,
да нам и нужен-то всего пустяк:
чтоб годы медленней сменялись,
чтоб наши женщины смеялись,
и оставались их черты
чисты.
И жизнь, разменивая как пятак,
да будет так, прошу, да будет так:
чтоб годы медленней сменялись,
чтоб наши женщины смеялись,
и оставались их черты
чисты.

Вадим Егоров, 1978