Противостояние

              Посвящается всем крестьянам Абанского района, Красноярского края, репрессированным в годы коллективизации.               
               
                1.   
               
        Река Бирюса уже давно схватилась крепким льдом, когда её переехали шесть заиндевелых подвод. Катили они под растерянной луной, под самогон, под рёв «Варшавянки», отнимая покой у кобельков и сучек, первых дворовых оповещателей и сторожей…

      Трескучая морозная темнота поглотила испуганное село на её краю, безбожной властью высосав из хат и людей психическое равновесие и удовлетворение жизнью, обратным подаркам, закачав разлагающий страх и неопределённость… Советская власть, как крещенские морозы никого не жалела, и правых и не правых, как и  сомневающихся…

      Их было десять, ввалившихся в перепуганную избу уважаемого крестьянина Климёнова Федоса Евтиховича, потомственного хлебопашца, столяра и плотника, мастера творить красоту и полезность для себя и селян.
 
      Среди дерзких хмельных комсомольцев, и прочей ликвидационной публики, нацеленной на изничтожение очередного кулацкого «гнезда», особым существом сияла девка, Дуська Мохнатая по кличке «Ляшка», выполняющая роль агитатора и тарана. Стужа, как бураком закрасила её дутые щёки стеклянной румяной, делая из комсомолки ярмарочную куклу. Ей, крупной и некрасивой, угловатой и бесстрашной было доверено носить на себе длинную винтовку, с правом: стволом вперёд, первой вламываться в жилища всяких «выбракованных» элементов и укрывателей хлеба, кулаков и подкулачников, социально опасных элементов и откровенных врагов советской власти, на конце, которого был привязан конфискованный рушник, служивший для «барышни» удобным «сопливчиком». Хоть бутафорская винтовка и не имела патронов, Ляшка умела прикладам когда надо так садануть, что «вражины» выли и орали как от пули…

    На груди отчаянной активистки укутанной в добротный овечий полушубок, и облезлую шаль, сиял алый бант, цвета, уже много пролитой крови.

    Золотоглавого центра, большевики, иноверцы и безбожники, давно полюбили кровь. Натренированные ещё в гражданскую, и времена военного коммунизма, её реками пускать, сейчас готовили страну к новым избиениям, ранам, лишениям и смертям…

    Этому сатанинскому умению приносить своим подданным горе и слёзы, надо было учить своих партийных последователей на местах. Хоть уговором, хоть пинком, хоть зуботычиной или наганом, результативно достучаться до всех углов и тупиков необъятной Сибири, для этого закидывая и забрасывая несчастных бумажной макулатурой. В виде: приказов, указов, поручений, директив, инструкций, оперативок, свидетельств, законопроектов, нормативных актов, программ, приговоров, докладных записок, циркулярных писем, проектов, писем, протоколов, постановлений, формуляров, предупреждений, открытых угроз, ставя «на дыбы» крайкомы, райкомы, исполкомы, РИКи, сельсоветы, партийные и комсомольские ячейки… — методично прививая своим далёким исполнителям подобострастие, чинопочитание, льстивость и покорность, кои больше всего боялись оступиться, не тот шаг совершить, не то сделать, лишнего не подумать, упаси Боже, сказать, вовремя не донести, не «протелеграфировать», поскольку ЦК уже научился злопамятным быть, своевременно всякому отступнику о его грехах напомнить…

     Самый главный бюрократ, в лице Генерального секретаря ЦК ВКП (б) Джугашвили, по прозвищу Сталин, 1928 год объявил годом «Великого перелома».

     Только позже поймёт сибирский крестьянин, простой переселенец, старожил и чалдон, через «переломку» чьих хребтов и костей, будет осуществляться стратегия  индустриализации страны, культурной революции, с главным, и смертельным ударом под дых, крестьянству, под названием: «коллективизация».

     Главной и надёжной опорой коммунистам на местах была объявлена «комсомолия». Её, убойным тараном запускали в тех, кого надо было убедить, уговорить, унизить, опозорить, с одной целью, вытрясти излишки хлеба, раздеть догола, изъять в общую кучу «ничейного» богатства, как за «рога» завести в общее стойло под названием колхоз.

                2.               

     Без всякого «здрасте», без уважительности, выпуская драгоценное тепло, запуская холодрыгу, ввалилась свора разноликих и разновозрастных «раскулачников», без спроса увеличивая свет керосиновых ламп. Считывая глазами детвору, охваченную тревогой и паникой, сразу спросили за старших детей:
   — Кулак! А где твои большие едаки?
   — Так, сыны, с полей сено возять, тварищи коммунисты, — подобострастно ответит жутко перепуганная хозяйка, Евдокия Егоровна, низко кланяясь внезапным шумным гостям, уже готовая по-всякому угодить и умилостивить.

     Представители власти, своей наглостью, своей силой, обретёнными возможностями и скабрезным матом, мгновенно распугали малышню, кои, как тараканы, попрятались по щелям и схронам просторного и уютного «шестистенка», где всегда царила атмосфера строгости и порядка, жизнь, сотканная на трудолюбии, соблюдении божьих заповедей и почитании старших…
         
     Советчики, от пьяных градусов, от усталости работы по нервной «раскулачке», по конфискации, по разорению крепких кулацких «логовищ», их устоявшегося «счастия», медленно расползлись по тёплой избе, расселись на судной лавке. Кто устало рухнул на пол, замечтался, включаясь глазами в полный обзор жилища, с мыслью, что будет ими законно «экспроприировано» с правом 25 процентной доли.
 
     Помня, предпоходную накачку Председателем РИКа, его изощрённые предложения,  достали махорку, ранее выданную потребительским обществом, для «окуривания» мироеда, дымно и удушливо закурили, вызывающе закашлялись, с морозу засопливились, жирно плюясь на пол.
 
     Ранее, перед очередной атакой на злостного «несдатчика» и «подстрекателя», в кривом скотном загоне одного из активистов, в свежих коровьих лепёшках, измазали обувку, на морозе дали ей застыть. Теперь, от избяного тепла, говно таяло, сползало на пол, окутывая избу неприятной вонью, усиливая эмоциональную нагрузку на нервную систему кулака и его супружницы.

     Федос Евтихович, не курящий и не бражный, крепких нервов, уважающий себя, крестьянин, уже знал, на какие гнусности способны эти исполнители чужой воли. Они уже давно пробуют свои острые «заточки» против его семьи. Но первым, под их удар попал покойный «твердозаданец», заваливший во второй раз «пятикратного размера» план «твердых заданий», Максим Леонтьевич Бартусевич, организовав вокруг его дома и семьи публичную травлю и блокаду, на уровне феодального средневековья.
 
     Федос, от товарищей, от жены и детей знал, к каким изуверствам прибегали сельсоветчики, чтобы переломать «рога», упорного подкулачника, открытого противника оголтелой политики по хлебозаготовкам.
 
     Согнав на общий сход крестьян, власть, запретила им здороваться со всей семьей Бартусевичей, не жать хозяину руку, не останавливаться рядом для разговора, не брать у них в долг, самим не давать, не пускать их молоко на маслобойку. Не принимать обувщикам на ремонт их обувь, самих  — в торговые общества, запрещая продавать соль и керосин. Выставили на главной дороге вооружённый дозор, дабы не пускать его подводы с добром на чужие базары. В школе, обязали учителей перед каждым уроком, говорить, что в классе сидят дети злостного «несдатчика» хлеба, по вине которого голодают ученики в городах, из-за чего младшая дочка перестала в неё ходить, устраивая дома слёзные истерики. На воротах прибили чёрную доску позора, на ней написали: «Я, Максим Бартусевич, есть враг советской власти! Злостный держатель хлеба!» Но, Столыпинский переселенец, Бартусевич, до последнего держался, ночами не спал, много курил, мало ел, пока его не вызвали на большой сход обиженной голытьбы, уже «обработанной» советчиками.
 
     Пока в далёких и сытых кабинетах, обрамлённых красным деревом, коврами и бронзой, где пили боржоми и соки, отдыхая на кожаных диванах, шла открытая и подковёрная борьба за «генеральную» линию» в отношении тёмного крестьянства, готовя очередной «поход» на хлеб, в Народном доме села, стоял крик и гомон. Там клеймили крестьянина Бартусевича, приготовив фотографа и чучело середняка-покойника. Сколько было в том задымленном помещении тех, кому по тяжкому случаю жизни, ещё при новой экономической политики, помогал «твёрдозаданец». Теперь они, обманными и продажными шкурами, изрыгали пакости и наветы, чтобы до конца унизить мужика, заставив под кучку «духовых» музыкантов, под победный туш, подписать бумагу о передаче хлеба голодающему Дальнему Востоку. Где глубокое наводнение угробило много посевных площадей, с обязательной фотокарточкой потом, на доске сознательных сторонников советской власти, уже как пример, как сторонник, как в доску свой…

     Бартусевич знал, почему над середняком так измываются, и совсем не кулаком. Через этот позорный строй его прогонял коммунист Зотов, секретарь парторганизации. Коему приглянулась его старшая дочь, Наталья, встретив того на культурном мероприятии в избе-читальне. Вдовый Зотов, похоронив жену, обещал дочке «золотые купола», постепенное «взрастание» авторитета, вследствие чего случится перевод в Красноярск, повышение, отдельная квартира, театры, рестораны и кухарка на кухню. Перепуганная Наташа не нашла сил отказать неприятному коммунисту, это сделал за неё отец. Не ломкий Бартусевич, по роду — белорус, нашёл тогда сил не подписать бумаг, обозвав актив, зверями! Но, после того, как ему в лицо стали открыто плевать, унижая, прогоняя шеренгой голяков, зачитывая документ о лишении его политических прав, он «просел»  сердцем, там, у своего чучела-покойника упал.

     Гужевым транспортом вывозили «лишенца» и всю семью к месту сбора репрессированных, в Канск. Уже от опустелого двора, без единой скотинки, с открытыми нараспашку дверями во всех стайках и загонах, отъезжали несчастные.

     Климёнова Евдокия Егоровна, своими глазами видела людское горе, как под ручки вели уже немощного, осунувшегося и пожелтевшего Бартусевича, его сыны, укладывая того на солому, на холод, на сани, уже на смерть. Не старый ещё человек, был уже стариком, без жизни в глазах и поведении. Стоял вой, рёв и плач. Плакали «Бартусята», плакал сторонний народ, в основном сердобольные старухи и женщины. Плакала и Евдокия Егоровна, замечая как улыбчиво покуривали давние недруги и прочая ущербная голытьба, между собой хихикая, делилась перспективой судьбы непокорного бульбаша.


                3.

       Это трагедия случилась по осени, на одном конце села, а сейчас, на другом, продолжалось происходить подобное…

      Самые молодые и наглые активисты, Гешка и Егорка, в сельской художественной самодеятельности первые артисты, любили совмещать мероприятия воспитательно-разорительного толка и театральные постановки, напитываться материалом, потому как товарищ Марк Зивин, ссыльный москвич, худрук, задумал поставить ко дню рождения товарища Когановича, новый спектакль. Там крупный Гешка будет играть роль злостного кулака-укрывателя, а узкоплечему Егорке выпадала учесть уполномоченного по вырыванию хлеба из крестьян, погибающего от рук жены куркуля. Премьеру намечалось провести перед посевной, прямо на поле, главным подарком преподнося первому секретарю райкома, товарищу Мягкому и его молоденькой супруге Ляле Люфт.

     Всегда помня это, «артисты», сначала сунулись к буфету, стали переворачивать содержимое её, сбрасывая на пол церковные книги. Рыжеволосый Егорка, хотел вырвать клок листов на прокурку, как получил в уши резкий окрик хозяина:
    — А ну, щеня! Не чапай, святыя писания!

Комсомолец, тотчас замер, глазами струсил, видом сник.
    — Не напускай на свой род проклятий, скоморох! О матке подумай, комсомолия! Она так еля ходя, бедная… — дополнит хозяин, вспоминая вчерашний пророческий сон…

     Лицедеи-дружки, сунулись в угол, вщемились за обеденный стол, стали носами и руками лезть в горшки и чугунки, переворачивать посуду, потрошить берестяные туески, выискивая буржуйское питание. Жидкого и сухого было много, поэтому чавкали с большим аппетитом, с шуточками, будто уже вжились в роли, обыгрывали «кусок», никого не замечая вокруг…

    Гешка, мёд пил из горшка, как воду, делая липкой свою артистическую физиономию, обтирая фартуком хозяйки запачканное пузо…

    Суровый, немногословный сельсоветчик, Павел Демьянович Михалюк, с панихидным лицом, прихрамывая, подтянулся в красный угол, замер перед суровой иконой, снял заношенную малахайку, оголил всю лохматость давно не чёсаной башки, перекрестился, раскланялся святому, обошёл всю хату, натренировано заглянул во все углы, нашёл дробовик, экспроприировал. Сорвал со стены церковный календарь, за пазуху спрятал.
 
    С высокомерным пренебрежением вёл себя пятидесятилетний член сельского совета мимо застывших хозяев, словно хотел тех разгневать, разозлить, на бросок спровоцировать, в отместку в лица харкнуть или кулаком в лоб заехать.

    Удовлетворённо присев на входе, закинул ногу на ногу, демонстративно высморкался из двух ноздрей на пол, закурил, сплёвывая махорочную крупку на кулацкие меховые унты.
   
    Хозяин, и хозяйка на последнем нерве стояли натянутой тетивой, выжидающе оживляя скулы, понимая: этому лютому произволу только начало. Прижимаясь работящими спинами к царице тепла, печи, уже знали, на что способна эта банда исполнителей воли «народной демократии». Эта рьяная комсомолия, потомки никчёмных родителей, бедняков, завистников и пьянчуг, как и этот радостно-возбуждённый сторож, Леонтий Бирюков, откликающийся на крик: «Провокатор», ночами, под окнами подслушивая «сомнительных» людей, являющийся добровольным осведомителем у безбожной власти…

    Мощная Ляшка, с ярким пятном на объёмной груди, ступила на центр жилища, выхватила из кармана агитку, прокашляла горло, вскинула лоб и грудь, стала громко декламировать пролетарские стихи, в конце напуская слёз и слюней патриотического пафоса:
   — Вставайте, крестьяне! Идите на помощь! От голода стонет Москва, Петроград! Десятками мрут там, несчастные дети, там гибнет рабочий, и красный солдат!

    Судя по равнодушным физиономиям её товарищей, в глазах которых качалась тень полного безразличия и усталости от «переработки» — аплодисментов не предполагалось.

    Посему, агитаторша перекатилась к богатому сундуку, открыла его, порылась в бабьих тряпках, примерила, платки и шали, но ничего не взяла. Ляшку уважали главные товарищи, за то, что она ничего не брала в рот и руки, без спроса и команды. Своими телесами охватывая ширь сундука, развалилась на нём, раскинув по сторонам избеганные комсомольские конечности в коротких войлочных чёсанках, измазанных застывшим навозом и сажей, выхватила из кармана жменю семечек, как белка стала щёлкать и сплёвывать шелуху… впадая в отрешённую задумчивость, не исключено, мечтая о большой пролетарской любви до пота, до упаду, до маленьких детей…

     Утомлённые строители светлого «завтра» ждали главного.

                4.

       Тот, обмочив ядовитой мочой чужой угол хаты, двумя выстрелами умертвив изводящуюся гневным лаем привязанную собаку, вступил в тёмные сени, воришкой, заглянул в богатую клеть, спичкой осветил пространства, бочки с солониной, грибами и ягодой, воспрянул духом, перекрестился, подумал: «Сегодня мой день!»

     В притихшую избу, судьёй, палачом и прокурором шумно вбухнулся глыбоподобный Мишка Злобин, рослый, могучий совдеповец, сын «перевоспитанного» дьячка, по прозвищу Хлыст. Гулко ударяя прыгучими ногами, оббивая снег, сразу вширь размахнул тулуп-бекешу, оголив на бочкообразной груди яркий знак члена «Союза воинствующих безбожников». Смахнул с головы новенькую папаху, ещё неделю назад её носил хозяин, мастеровитый гончар, бывший красный партизан, которого подвели под индивидуально-«обдувальное» обложение и разорили в ноль. Отправили на год в ссылку. И не помогли крики и угрозы бывшего «пехотинца» революции, организатора Тасеевской партизанской республики, участника знаменитого Кайтымского боя с колчаковцами, что в саму Москву напишет, своему легендарному командиру Ваське Яковенко пожалуется. Многие тогда поняли на селе, особенно бывшие партизаны, кто ковал новую власть, что пройдёт всего десять лет, и воздух вокруг них поменяется, бывшие заслуги будут обнулены, с пьедесталов особого отношения и уважения запросто скинуты…

      Хлыст, кривоногим орлом, оглядел перепуганное пространство злостного эксплуататора чужого труда, уже «вычеркнутого» кулака, подался к кадушке с водой. Из ковша напившись, снял папаху,  простуженным голосом выдавил:
   — Ну, чё, Евтихич!.. Дождался нас, ёпть!?.. Вот мы и припёрлись!.. Будем кулачить… вымать потрошка, ёпть! Ха! Ха! Ха!.. Совет единогласно постановил, без возражавших, ёпть! Знаш!.. Никого не жалеем! (пауза) — Ыы-к… отрыгнулось усталостью и самогоном.

      Вожак, ехидной улыбкой оголяет щербатый рот, как у крола обнажает два центральных крупных резца. Подходит к настенным богатым часам, с цепком и гирькой, наганом раскачивает шишку, первобытным дикарём видит первый раз в жизни такую красоту и избяное удобство, производство ещё царских спокойных времён:
   — Ну, чё, отжировала твоя семейка, нэпман!?.. Твой заступник, товарищ Брюханов, которому ты кресла и шкафы в избУ сколотил, думаю, тебя много раз предупреждал, что при советской власти на своей куркульской стулке, особнячком не усидишь! Думаю, сказал, что твой лохматый череп спасёт только большой хлеб! — Говорил? — гневно рыкнул огромный мужик, раздувая ноздри.
  — Мы… мы, обо всяком излагали мысли, товарищ Злобин… всего и не упомнишь… человек он городской, культурного обхождения… партельный… большого революционного стажу, ещё с 905-х годов… — спокойно говорил мастер, вспоминая воспитанного руководителя административного отдела РИКа, смело наблюдая за крысьими зрачками и ноздрями напротив. — Понимает душевность и красоту всякой мебельки… такому коммунисту не грех услужить, какой рубЕль уступить…
   — А мне бы услужил? — в упор подошёл «раскулачник», дыхнув тухлым перегаром в кулака.
   — Не хочу Господа нашего, своим лукавством обижать! (пауза)
   — Ну!? — стволом нагана упёрлись в непокорную грудь.
   — Для вас, товарищ, Злобин, руки мои не смогут сотворить красоту…
   — Сделает!.. Сделает!.. Товарищ, Злобин! Красивенько и удобненько всё сколотит с сынами! — вдруг жалобной бабой раздалось из-за печи.
   — А ну, цыц, баба! Когда мужики разговаривають! Ишь, вздумала, за хозяина решать! — искренне обозлился муж, не ожидая такое от супруги.
   — Это почему же, ёпть!?
   — А, слишком много горя и слёз приносите людЯм…
   — А-а, людЯм!?.. Люди… это со мной вот пришли люди! — вылетело из Злобина, рукой-кувалдой, как указкой обмахнув всех подельников. — А кишочки я пускаю злостным врагам советской власти, кулачью и саботажникам, ворюгам и нэпманам! Вот к тебе пришли, кулацкая морда!

     Хлыст, пальцем указывает на табурет, с коей битой мухой слетает «боец», быстренько подносит к главарю, подставляет тому под массивный зад.

    Тот, плюхаясь, боровом, усаживаясь:
  — Ты Федос, хитрющий кулак! Ты думаш, если мебельку для школы и больницы сколотил, так тебя советская власть пожалеет!?
  — Я для деток и больных творил доброе… мне на небе это запишется, от! Можеть помирать будя лехчее… (осеняет себя крестным знамением)

Хлыст, усмехаясь, оголяя кроличий рот:
   — Да, нет, мироед, ты будешь помирать страшно! Это я тебе обещаю… прямо как во сне вижу, как в ногах валяешься, прощения просишь, сапог мой лобзаешь…

Федос Евтихович, багровея:
   — Род Климёновых не ломкий и не гнучий, потаму среди боголюбивых людёв в полном уважении фамилия наша живёть…
   — Советская власть, всяких ломала, и будет всегда ломать, кто ей поперек станет, понял! И тебя переломим, не смотря на твой большой выводок…
   — Товарищ Злобин, пожалуйста, пожалейте малых деток… — вновь жалобно и слёзно вылилось из бабского кута.

Но Мишке Злобину все посторонние звуки, все ветром, мимо, в пустоту. Он научен партией на мелкое, личное, мелкобуржуазное, организмом и мыслями не размениваться. У него большой глубины и объёма задачи в жизни стоят: Указы центра! Колхоз! Колхоз! Колхоз! Хлеб! Хлеб! Хлеб!

    — Теперь, знаю, своей столярней навострился ублажить начальника милиции, товарища Муравьёва, обхаживаешь комитетчиков РИКа. Надёжной защитой себя обкладываешь, ёпть.
    — Я, привык всяким людям доброе делать… мне что судья, что конюх… — слукавил хозяин дела и хаты, уже зная от людей, как Злобин умеет мгновенно меняться в поведении, вплоть до избиения, сильного удара в грудь, от которого многие впадают в беспамятство и одышку…

Хлыст, смурнея, изменяясь в лице:
   — Видишь… мы здесь… а твои заступники все там, ёпть! Они ведь тоже знают, что ты жирна морда, продолжаешь упорствовать, ёпть… подбиваешь мужаков не вступать в коллектив… куркулить хлеб, забивать скотину… пугаешь их голодной смертью при колхозах, общими бабами и детьми…

Его резко перебивает бесстрашный Климёнов, наполняя глаза злобой, а кулаки убойной силой:
  — Для чаво вам сдавать его, а-а?.. чобы оно в кучах под дождём сгнилО! Как пропал хлеб Лукьяна Дорошенко! Как сгнил хлебушек Наума Раковского. Эх, вы, строители коммунизма! Над той кучай бабы рёвом ревели… да спасти уже не могли… вдовая Мурашиха, чрез это горе скончалася, эх, люди, люди!
  — За ту кучу, ответственные люди уже наказаны! — сухо парировали в ответ, быстро заскакивая на свои рельсы движения и разговора:
  — Ты, жирный нэпман, есть открытый враг советской власти! По мне, я тебя уже бы давно пулькой оприходовал, и уже бы все забыли, что жил такой эксплуататор, мастер на все руки…
  — За что?
  — Ты забыл, шкура, что ты живёшь в стране советов, ёпть. В стране сознательных граждан и гражданок. Их уши, мои уши! Ха! Ха! Ха! Я знаю, что ты в большие снега и дожди, по огородам шляешься по середнякам и подкулачникам… подбиваешь саботировать все сходки и собрания актива, писать ябедные писульки в Москву. Ты уськаешь мужичьё дабы не помогать голодным городам… называя горожан прихлебателями и дармоедами… А-а, неужели так ненавидишь советский город!?.. Ясно!.. Ясно!.. Не нравятся коммунисты, да!?.. Понятно! Понятно! — сцыркивает слюну на чистый лиственный пол, охваченный самоткаными половицами. Ядовитый сморчок растирает ногой, утеплённой в экспроприированную меховую обувку, бывшего скорняка-единоличника, которому за срыв налоговых обложений, выписали принудительных работ в городе, сроком на шесть месяцев, оставив семью без кормильца…
  — Я за коммунистов Ленина, которыя поддерживали НЭП! — честно и прямо ответил предприимчивый хозяин. — Они думали о нас… они дали нам манёвра… а мы откликнулись…

        Федос Евтихович, тычет рукой в сторону красного угла, где под иконой, висела деревянная табличка, резная, привлекательно-изящного исполнения, на которой им были вырезаны эпохальные и правильные слова, когда-то разлетевшиеся окрыляющим голубем по всей стране: «Обогащайтесь крестьяне, накапливайте, развивайте свое хозяйство!», ибо, «социализм бедняков — это паршивый социализм. Н. И. Бухарин».
   — Вота, ленинцы писали!.. Наперёд видели наша общае процветание, с перспективой!

       Подслеповатый Хлыст, натягивая на угловатое лицо, на острые уши, дальние очки, щурит крысьи глазки, читает, говорит:
   — Так ты, Климён, есть готовенький правый уклонист! Подбился в шайку Бухарина, Томского и Рыкова! Первых врагов товарища Сталина!
   — Я старожил, я чалдон, мои родичи, все здеся рОжденные, все здеся схороненные… — бесстрашно продолжал звучать Федос Евтихович, от невозможно накипевшего, желая всё излить, за всех умелых мужиков, разом высказаться. — Тот кавказский чаловек, ни разу здеся не был, не видел нашей земли… не выслушал нас… он мне не специалист и не авторитет… Мы, мужаки, сразу смекнули. Усатый — обманчивый коммунист… ему надоть на лёгкую нас обмануть, за мизер хлебушак скупить, а лучша, на пустую выгребсти все лари и сусеки, да налогами до издоху придушить…
   — Федос Евтихыч! Я самим Богам прошу тебя… — вдруг из-за шторы сызнова слезливо и сопливо взмолились Евдокия Егоровна. — Не надо, родненькай! Стерпись… не гвори лишнего… люди не по своей волюшке пришли… можеть ещё деток пожалеють…

           Но воинствующему безбожнику снисхождение и жалость были не свойственны с рождения…
   — Ваши разорители… — продолжал кулак, — мой весь двор два раза переломали, и ям везде нарыли… что чёрту ногу сломать… Дажа грех на душу узяли, разрыли могилку моей матушки… Ну, хлеб не нашли… пошто бросили всё, нехристи! Бог вас за такое изуродство, накажа, ой, накажа! Смертушки несчастного Бартусечича, вам  мало!

Федос Евтихович, гнётся в коленях, приседает, обхватывает голову обречёнными руками, качает головой, стонет:
  — Ужо по-всякому над моей семьёй измываетеся… дёгтем все ворота измазали. Эх, люди, люди… перад честными людЯми позорите! Кулак! Кулак! Мироед! Да какой жа я стяжатель… Я для людей только доброе творил… По трудам всех рук моей семьи, я имел законный достаток и богатство! Землепашный и ремесленный мужик, только так должОн жить на земле! Ты, Злоб, зайди в кажну хату, и ты увидишь моей семьи там полезный труд! Я работал с ночИ до ночИ! А ты, со своим батькОм, рукосуем, который только и делал, что клянчил на базаре на кабак Кубаревича Ефима… что вы для людей доброго сделали, а? Кто вас помнить будя безбожники, а моим рукам забытью не будя, пока деревня будя жива, пока вы её не измордуете до полусмерти!
 
        За печкой продолжала выть хозяйка, ей помогая, хныкал самый маленький, хоронясь на полатях, дрожа, боясь отодвинуть занавеску, нос высунуть…

     Коммунист, багровея, делая гневным бульдожий фас и анфас, пряча наган, сближается с классовым врагом, резко всаживает в грудь кулак-наковальню. От которой раздаётся глухой стук, выдыхающий крик, отлетает подбитый организм, бьётся спиной о печь, тюфяком валится на пол, катается, хочет сладиться с дыханием, не умереть. Отчего в истошный вопль пускается жена, подлетая к мужу, багровея от боли, от злости:
  — Ой, ой, убили, изверги!
  — А ну, баба, марш за печку! — рычит главный, оглядывая своих, в глазах, которых всегда стоит услужливое восхищение перед такой силой классового удара.

      Мощный «разоритель», ставит на ноги кулака, выделяет ему секунды для восстановления:
  — Ты, мироед, рыло своё захлопни! Ишь, смелым разошёлся! Я ведь нервов не имею, могу вместо кулака, при малышне, в лоб зарядом смальнуть! И мне за это ничего не будет! Ты, кулак, классовый вражина, ты уже труп! Сейчас это всё философские размышления, пред похоронные формальности… Ха! Ха! Ха!

     А Федос Евтихович, от боли, от жгучей обиды, уже подгорал сердцем, понимая, что жизнь, вот-вот может закончиться, продолжал:
   — Бесстыдники! Уже взялися за малЫх деток… голяков соплюны в спину моим кричат непристойности, угрозы сыплють — дочку старшУю насильно обрюхатить, гумно, столярню подпалить, лошадей перерезать! Уродуете русский народ, сознательно поганите. Конечно: Поганцами легчее понукать будет!

     Крепкий и широкоплечий старожил, Федос Евтихович Климёнов, уже упуская нервы и терпение, срываясь с охранительных замков и петель, оторвался от печи, ступил шаг, потом два, навстречу беде и уже, возможно, смерти…

     А за спиной осталась она, его жизненная подпорка, его ангел-хранитель и оберег семейной жизни, жена. Выдерживая покорный вид, Клавдия криком кричала внутри, образно падая на колени перед Спасителем, его животворящим крестом, просила сдержать бесстрашного и не гнущегося мужа, не перечить пришлым, не злить их главного, самого страшного партийца, разорителя, уже многих семей безжалостного палача. Но было уже поздно…

  — Кх! Кх! Кх! — кулак прокашлялся в кулак, усмиряя непокорный нрав, выдавил: — Тебе, Злоб, и твоим болтунам, порты протирающим до злобливой ругани и пустобрёхству кажный божий день, ещё раз говорю: нет у меня больше хлеба! Нет!.. Вы, разбойники, мою семью на голодную смерть весной поставили! Я не знаю, чем засев произведу!.. К кому теперь за спасением обратиться… все запуганы… своих детей боятся, соседа…

        Вновь, из бабского угла, за скрывающей шторкой, умоляли, рыдая:
   — Федос Евтихыч... у-у-у... ну, услышь меня, родимый! У-у-у... Я самим Господом прошу… не зли товарища Злобина… не надо перечить… у-у-у... пожалей потомство… у-у-у…

Хлыст, пропуская мимо ушей, бабье сопливое сковычание, тычет наганом в грудь кулаку:
   — Ты, кулацкая жаба, не дави мне на жалобный пупок! Я тебе не брюхатая попадья, ёпть! Своими, рубанками, шкафами и столами не отведёшь от центрального хлеба! Ха! Ха! Ха! (меняет выражение лица) — А ты зря переживаешь за весну, Федос… у тебя её не будет!
 
Хата замерла, в бабском только куту, продолжали тихо всхлипывать, а на печи ребёнок скулить…

        Злобин вымает из груди листок, оказалось дОкумент, подписанный Председателем Районной Тройки. Громко и ясно зачитывает постановление комитета о  «раскулачивании», о конфискации, о лишении политических прав, в список которого попадают все пашенные земли, сельхозмашины, мельница, столярня, пиленый лес, семена и хлеб, скот и кони, избы и все постройки. С высылкой семьи за пределы района.

       От услышанного перечня, в закутку, от истеричного крика взрывается хата:
  — Ой-ой, мамочка моя, рОдная! С малЫми детками, на погибель!!!.. На мороз!.. На погибель, окаянныя!.. Антихриста прислужники, будьтя вы прокляты на века!

За матерью, мелкими волчатами начинают плакать и выть, уже все её детки.

  — Советская власть даёт вам последнюю возможность, исправиться, — вдруг неожиданно вежливо начал вожак стаи, уткнувшись в детскую музыкальную игрушку: пионера с горном в руках. Накручивает завод, улыбается, как ребёнок цветёт. — Надо ж, как дудит, ёпть!

Оглядывая своих уставших товарищей, которым больше всего хотелось сейчас умыться, поесть и завалиться спать:
   — Климён, если сейчас вскроешь свои схроны и привезёшь на весовую своими силами установленную норму хлеба, то конфискация имущества отменяется, и вы продолжаете здесь жить, колотить свои табуретки и шкафы на благо советских строителей коммунизма. А хлебушек у вас есть… (цветущая пауза на лукавом лице) — Минуточку, товарищи и враги!
   
    Хлыст подходит к окну, стучит наганом в стекло, передаёт условный сигнал. Через несколько секунд, в избу вваливается зачухонская колхозница, и такой же мужик, одетые в какую-то утеплённую рвань, чумазые и покорные, трусливые и осторожные.

   — Кто это? —  вожак спросил хозяина хаты.
   — Это мои соседи! — тихо ответит Федос Евтихович, уже всё понимая.
   — Скажите, колхозники, этот нэпман… — тычет наганом в Климёнова, —  все излишки зерна отдал пролетарскому государству, а?
   — Не-е!.. Не-е!.. Што ты, што ты, уважаемай товарыш Злобин… — в один голос, зазвучало и полилось то, чего ждала от гостей, истребительная команда. — Климёна хитрости надо знать… ён, на усякий обман способный… ранише усякого батрака на расчёте обкрадал… ночами возив хлебец… муравьями копошилися, куды-то усё шныкали и катилися… ясненько… хавали хлебец… Как партийцы объявили помощь городу… так сразусь свинок, овец и телков стали зашибать, птицу ще ранише забили… лишь ба совецко власти не досталОся… Вот куды стольки мяса расховали, а-а? А хлебец есь, есь, товарыш Злобин! — улыбчиво крутит головой затрапезный сосед, горбенько покручивая щуплыми плечиками, подобострастно тиская в руках рваную шапку, ищет одобрения в глазах ликвидационной группы. Свежевыстраданная колхозница, больше молчала, большущими глазами рассматривая богатое избяное убранство злостного кулака-врага-соседа…

     Но гости были серьёзны и суровы, как дуло нагана начкома. Они устали, хотят скорейшего завершения спектакля, постановки, окончательного уничтожения, «переломки» духа классового врага…
   — А нусь, пошли вон! — сорвался организм и рот кулака с предохранителя. — Гнусное лопатьё! Продажные подстилки! Вы забыли, кто вам помогал в недород, а? Забыли, голяки!?..

Кулак решительно идёт к смутившемся колхозникам, обманным, убогим, пришибленным смятением и страхом, на ходу кричит:
  — А-а, мечтаете, на моей погибели обогатиться! Вота, вам! — тычет бабе и мужику крупную дулю. — Погоди, Иван и Манька, и до вас эта свора доберется! Попомните мою прозорливость… пока из деревни всю кровушку не выпьют центральные коммунисты, покою вам не видать…

    В оголённый провод, возбуждённый Федос Евтихович, хочет подойти к иконе, помолиться, но его со спины рвёт на себя Хлыст. Хочет стволом влезть тому в ноздрю, её порвать, но не получается, ибо, у кулака и эксплуататора, у контры, мгновенно взрывается нервная система, без размаха бьёт активиста в собачий нос…

   — Ай-ай-ай, Сёмушка… — закричала перепуганная хозяйка, бросаясь к мужу, — а-а-а, чожаш ты делаешь, родненький? Ето же власть!!! А-а-а... — но к её ногам летит подбитый Хлыст, прямо в конечности разбитым рылом, выпуская наган из рук.

     Четверо забивали ногами непокорного нэпмана, не ломкого, не гнущегося русского мужика, трудолюбивого крестьянина, Климёнова Федоса Евтиховича, имеющего свою точку зрения на происходящее в стране и на любимой реке Бирюса.

Сельсоветчик, коммунист, Павел Демьянович Михалюк, бросился спасать кулака, слабенько распихивая садистов, повторял:
   — Товарищи!.. Это не по инструкции!.. Товарищи!.. Не бейте по лицу!.. За изменённое, вас накажет товарищ Мотов!.. Следуйте инструкции!..

     Особую прыть и радость испытывала румянощёкая Ляшка-агитаторша, стараясь ногой-бревном садануть в причинное место, больней сделать хозяину многодетной семьи, у которого каждый уборочный сезон, батрачила её бедная мать, вдова, никогда не отзываясь о нём плохо.
 
    Когда к ночной избе проскользили три воза сена, затормозив санями у дворового заплота, три сына Климёновых, увидели чужие подводы у дома, и стылый народ, подтянувшийся: кто из ротозейства, кто из жалости, а кто-то от безмерной радости…

    Люди мёрзли, роптали, ожидая выхода во двор и на улицу главных исполнителей страшного маскарада… самого бесноватого в округе, в крае, стране…
 
        Перепуганные, Михаил, Иван и Матвей, подойдут к воротам, измазанным дёгтем, своей калитке, увидят на ней, крепко прибитую доску позора: «Здесь живёт враг советской власти! Не желающий сдавать излишки хлеба!»

        Парни, знали уже, как боятся селяне тех, кто сейчас безжалостно орудует в отцовской избе. Там был тот, у кого двор травой по колено зарос, кому дети из рогаток в спину стреляли, снежками прицельно бросались, всем селом не уважая ущербного брандахлыста, злобного Леонтия Бирюкова, неумеху, лодыря, завистника, болтуна. Расходующий свою жизнь ночным сторожем, Бирюк, попав в стаю активистов «раскулачников», почуяв сладкий вкус власти над богачами, над врагами советской власти, приодевшись в «конфискат», теперь был одним из самых опасных людей на селе, у которого даже походка изменилась. Теперь, всякий смелый крестьянин, старался стороной его обходить, языком не зацепиться. А если, из-за угла, всё ж «сбивались» глазами, мордами, телами, вынуждено приходилось корчить «рожи», выказывая тому полное уважение и помощь, не зная, что этому моральному выродку в голову придёт. Бирюк, по кличке «Провокатор», ночами сторожил гос.добро, а днём, тайно забравшись в чужие дворы, любил слушать разговоры богатого двора, тем самым «выуживая» много интересного. После смелой вылазки, провокатор, обычно в синь, выбрившись, переодевшись в чужое, смело шёл на тайную встречу с сельсоветчиком. «На доклад пошёл! — привычно говорили люди, со стороны наблюдая за широкой походкой новоиспечённого активиста.
 
      Когда в хату, с мороза, с диким испугом забежали три старший сына кулака, Семён Евтихович, затекающий кровью, лежал на полу, с головой на руках жены. Лицо его было кроваво разбито, крепкие мозолистые руки бессильны, как плети. От страха и горя выли малые дети, боясь вылезти из укрытий, подойти к лежащему отцу, погибающей матери.

      Ещё год назад, сыны бы бросились на разбойников с кулаками, сейчас этого не могло случиться. Они, внутри, гневные и сильные, отчаянные и верные, застыли на входе покорными советскими «кулачатами», уже всё понимая, какая беда пришла в их всегда мирный дом, крепкую избу, уже бедную хату, погибающую семью…

      Видя чудовищную картину, понимая правильно ситуацию, ради спасения жизни, семьи, фамилии, добра, пали колен верные отростки кулака, перед главарём, попросили четыре дня: «Будет вам хлеб! Сами на весовую привезём! Только своё коммунистическое слово и обещание сдержите, товарищ Злобин!». Парни уже знали: надо мчаться в далёкие сёла, к многолетним друзьям отца, на базарах за любые деньги скупать зерно, в колхозный амбар, на весы скорей вести…

                5.

     Через шесть дней, в суетливый райком партии победителем зашёл Михаил Иванович Злобин. Одет он был в парадное, в начищенных хромовых сапогах, с неизменным нагрудным знаком члена «СВБ» на отутюженном френче, с глухим воротником, с радостным сердцем в бочкообразной груди, и подбитым носом посредине угловатой головы.
 
   — Здравствуйте, уважаемый товарищ Злобин! — одна женщина, работница отдела финансов, услужливо качнула тощей папкой и головой, даря тому белозубую улыбку.

     Другая, медлительная и полноватая, с пролетарской косынкой на голове, заполняя на стене график показателей 1930 года по труду, выгнулась, округлила зад, звуком выказала своё почтение и благодарность за взросшие показатели по хлебу.

     По ходу, работники всякого ранга, инструктора, партийцы и нет, не упустили возможность выказать своё приветствие и восхищение умелым «методом» жёсткого «раскулачника», коммуниста, о филигранной «ловкости» которого услышали на общем собрании.

     А были те, кто мимо прошёл, даже не поздоровался, вроде не увидел неприятную «громадину». Хлыст этих типчиков запомнил, на карандаш памяти взял.

        Навстречу Михаилу Ивановичу Злобину, поднялся первый секретарь райкома партии, товарищ Мягкий, крепко поздоровался, улыбчиво произнёс, хлопая того по крупному плечу:
   — Поздравляю Вас, уважаемый Михаил Иванович, я знал, что в вас не ошибся. Лукьянов был слабым организатором… мягкотелым… согласитесь? Жалел куркуля… его помёт…
   — Так точно, товарищ первый! Лукьян слабак, с добрым сердцем, слюда!! С таким мотором хлеба нам не вытрясти из кулачья! — отчиталось преданное лицо, умилённо глядя крысьими глазками на яркий орден на чужой груди, награда ещё с гражданской.
   — В крае, товарищи просили меня, чтобы я вас поощрил ценным подарком!

    У Хлыста, тотчас, калейдоскопом, словно на базарной рулетке закрутились формы и виды материальных ценностей: «Деньги! Много денег!»… «Именной наган!»… «Дородный жеребец!»… «Патефон!»… «Путёвка на горячие воды Закавказья»…

Пока он мечтал, Мягкий продолжал мягко стелить:
   — Они сказали, что ваш метод возьмут на вооружение, в другие районы скинут, для выполнения! Восхищаюсь вами… такого махрового кулачищу вокруг пальца обвести… сколько брали его на абордаж… а только вы смогли! Хлеб прибыл, а кулак убыл! Ха! Ха! Ха!

     Мягкий, отодвигая удобный стул, когда-то выполненный даровитым «лишенцем» и «выселенцем», присаживаясь на него:
   — Я бы вас просил товарищ, Злобин, кратенько расписать этот уникальный случай. Чую, помимо Красноярска и Канска, этот метод понравится и в Москве, самому товарищу Сталину.
 
     Михаил Иванович, стоял навытяжку, светился и моргал, словно маяк в тумане,  уже как путеводная звезда для таких как он. Ему хотелось от радости, подпрыгнуть, газы низом стравить, освободиться от воздушности наваливающихся лишних мыслей, поцеловать в губы такого замечательного человека, коммуниста, семьянина, чуткого и своевременного исполнителя центральной воли. Хотел подпрыгнуть, обнять улыбчивого иудея, но не позволяла напряжённая обстановка с Англией и хлебопоставками в собственной стране.

     Первый секретарь, открыл шкаф, достал оттуда гипсовую голову «Ильича», с чуть отбитым «ухом», протягивая её «герою» дня:
   — От имени коммунистической партии, от себя лично, награждаю…

     Хлыст, наваливая на душу и сердце огромный валун разочарования, на глазах скисая бульдожьим лицом, делая его совсем отвратительным, принял из рук «священную» голову, промямлил:
   — Спасибо, товарищ Мягкий! Но, мне бы лучше рубликов немножко! Уж больно они моей семье сейчас нужные…

    Первый секретарь, мрачнея, меняясь на глазах:
   — Не ожидал я, товарищ Злобин, что от вас потянет мелкобуржуазным душком! На моих глазах, деньги поставили выше головы нашего революционного светоча…

         Словно обгаженным и оплёванным, уменьшенным в росте и весе, вываливался Михаил Иванович Злобин из центра советской власти, ещё пять минут назад герой дня. Уже понимая: своим поганым языком посадил несмываемое пятно на перспективную большевистскую анкету и биографию…
               
                6.


        Эпилог:         

    Крестьянин-кулак Климёнов Федос Евтихович в 1930 году будет отбывать ссылку с семьёй в Туруханске Красноярского края, работать плотником в госучреждениях. О нём вспомнят в 1937 году, когда выйдет приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 года. За антисоветскую агитацию приговорят к ВМН. На день рождения расстреляют.

    Злобин Михаил Иванович, сын священника. Член ВКП(б) с 1919 года. Товаровед райпотребсоюза в г. Канск, будет арестован в 1937 году. За злоупотребление служебным положением в корыстных целях. За кражу государственного имущества и мошенничество, будет осуждён на 10 лет ИТЛ. Направлен на урановые разработки. Умрёт в тюремной больнице г. Магадан в 1942 году.

    Мягкий Иосиф Маркович. Еврей. В царское время сын владельца свечного производства в г. Ново-Николаевске. Красный партизан. Связной в отряде В.Г. Яковенко. В ходе «генеральной чистки» ВКП(б) в 1933 г. будет исключен из её рядов. Арестуют в 1937 году. Обвинение по ст. 58-10, 58-11 УК РСФСР. Приговорен к ВМН.

     Яковенко Василий Григорьевич. Русский, 1889 года рождения. Национальность русский. Уроженец с. Тасеево Красноярского края. Образование низшее. Член ВКП(б). Создатель Тасеевской партизанской республики. Один из разработчиков «Кодекса законов о земле». Писатель, автор книги: «Записки партизана» Проживал г. Москва, ул.Грановского,д 3, кв 59. Место работы: Директор Научно-исследовательского института нового лубяного сырья Наркомзема СССР. Арестован: 9 февраля 1937 г. Осуждён Военной коллегией Верховного суда СССР 29 июля 1937 г. Обвинён в активном участии в контрреволюционной террористической организации правых, в организации и руководстве «партизанским центром», возглавлявшим антисоветскую организацию в Сибири, ст. 58-8, ст. 58-11 УК РСФСР. Расстрелян в тот же день. Место захоронения: Москва, Донское кладбище.         


                26 января 2026 года