Ночь, звуки, цвета и феи

Долгая ночь. Детские пальцы слабо удерживают шершавую плотную ткань штор, в слипающихся от усталости глазках отражаются нечёткие лунные очертания, прячущиеся за редкой покачивающейся листвой. Она медленно кладёт голову на широкий пыльный подоконник, перемотанный скотчем, переводит взгляд в угол, где в чёрных тенях спрятано лицо святой на иконе. Святая Ксения, подаренная дедушкой при рождении, должна была охранять покой, защищать, но она всегда безучастна. И это раздражало. Девочка лишь изредка болтала с ней, потому что устала бояться, вот и сейчас видны лишь отблески нимба.

Малютка обиженно отвернулась, злость окончательно прогнала сон. Повернувшись к соседней кроватке-машинке, она проверила, спит ли младший брат, а затем прокралась обратно, стараясь наступать лишь на нескрипучие части паркета, но одна всё же издала едва уловимый треск. Девочка быстро бросилась в кровать, укрываясь одеялом, прижимая плюшевого жирафика, сердце бешено колотилось, паника внутри нарастала, малютка знала, что родительский слух или нюх, или предчувствие всегда были острыми, и они прибегали на любой шорох, проверяя, спят ли дети, и почти всегда малышка попадалась.

Но прошла секунда… Две, три, и ещё бесконечное множество. Ничего. Тогда она аккуратно вынырнула из-под тонкого одеяльца и прислонилась ухом к стене с выпуклым голубым блестящим узором, ковыряя поверхность, девочка делала то, что умела лучше всего.

Сливаться.

Она стала продолжением стены, закрыв глаза, затаив дыхание, малышка слушала. Слушала. По телевизору идёт знакомая передача, тяжёлые шаги, открывающаяся и закрывающаяся дверь балкона, тиканье часов на кухне, отодвигающийся стул, противно поскальзывающийся по ковру.

"Против узора останется след," — не просто слышала, она была там, чувствовала кожей сквозняк, веки не поднимались, но картинка отчётлива. Папа, сидевший на кресле, играет в шутер, параллельно останавливаясь, смотрит любимый сериал с полуоткрытым ртом, рядом стоит бутылка "Святого источника", она узнает это по неприятному скрипу сжимающегося пластика.

"Мамы нет, где же мама?" — малютка отстраняется, возвращается, открывает глазки, хмурит бровки, беспокойно вздыхая. Тревога.

Девочка уверенно отдёргивает штору, легко и тихо забирается на подоконник, прислоняется лбом к холодному грязному окну, пытаясь через пятна разглядеть эти яркие точки на чистом небосклоне. Звезды всегда для неё далеки, непонятны, однажды кто-то сказал ей, что если умирают дети, то они становятся звёздочками. И малышка поверила, хотела уйти, став самой яркой, стать любимой, полезной, освещая путь. Потому что была грешна. Потому что все кругом только и говорили об этом. О позоре, чести, лжи, страхе, о разврате. О прикосновениях. Но почему-то, увидев ребёнка, стоявшего на окне, Его охватила злость, Он столкнул с окна. Удар? Или нет? Малышка помнила только гнев. Чей? С того дня ей запретили приближаться к окну, выкинули ручку от него, наругали, но никто не сказал, что на этот раз было не так.

Грязная.

Грязная?

Звезды — скучно. Теперь безразличный детский взгляд блуждал по окнам дома напротив, придумывая странные истории о его жителях. Где-то загорался тусклый свет, где-то фиолетовые огоньки гирлянд, где-то включался, тёмных окон становилось все больше, и резкие огоньки разных форм и цветов менялись в сознании малышки, предвещая сон.

Но ночь будет долгой…

Раздался оглушительный звон. Бьющаяся посуда. Что-то упало внутри маленького сердца. Возилось тысячами лезвиями. Как она могла не услышать, как открывалась входная дверь, как не догадалась по поворотам ключей в замке, что мама…

Что мама…

Теперь не нужно слушать, теперь слишком громко, теперь хотелось заткнуть уши. Малютка сильно прижала колени к себе, затыкая уши подушкой. Тише. Но когда казалось, что всё заканчивалось, стоило отодвинуть подушку, как снова становилось слишком громко. Она разбирала каждое слово, но не понимала их значений. Отчего ощущения тела менялись: ладони потели, сердце колотилось, голова раскалывалась на части, бледная, почти фарфоровая, кожа покрывалась мурашками.Малышка не знала, что происходило, но явно что-то неприятное.

Лунные лучи подсветили пуговки-глаза потрепанного плюшевого жирафика, неуклюже развалившегося сбоку. Она тут же поднесла его ближе к лицу.

"Не бойся, я тебя защищу, хочешь закрою тебе ушки?" — и, что-то читая в живых глазках игрушки, девочка прижала четыре крошечных ушка, накрывая своими детскими трясущимися пальчиками.

Послышалось сопение со стороны, малютка встревоженно оглянулась. Ещё более крошечный малыш устало потирал глазки, светлые, словно у ангела, волосы были растрёпаны. Мальчик непонимающе хлопал глазками, посмотрев на сестру, он хотел прислониться к стене. Слиться.

Но девочка не позволила. Ему нельзя становиться продолжением этих стен, этих скрипучих половиц, этого гремящего пластика, этого сквозняка, этой иконы, спрятанной за шторой.

"Эй, они фильм громко обсуждают", — малютка стала серьёзнее, почти взрослой, лишь слезы, застилавшие глаза, и трясущиеся руки выдавали. Она видела, что малыш не верит, он хотел прислониться. Девочка схватила запястья брата и прошептала: "Давай их перекричим?"

Они иногда дурачились, ползали по большой маминой кровати или перекидывались игрушками, иногда ссорились и почти всегда попадались, поэтому малышка надеялась, она умоляла ту святую, что должна была оберегать, просила о том, чтобы малыш поверил.

"Ля-ля-ля," — качая головой из стороны в сторону, произносили дети. Когда брат справлялся самостоятельно, она вернулась в кровать, уже не боясь скрипа паркета. Страх. Ответственность. Страх ответственности.

Шум стихал, оставался тот, что от редко проезжавших машин на улице. Этот приятный. Заглушал все остальные. Малышка подождала, пока заснёт брат, затем прижалась к стене. Шагов стало больше, дверь на балкон открывалась чаще, отчаянно девочка искала определённый звук. Мамин. Сердце тревожно пропускало удары. Учащенное дыхание. Такт. Такт. Такт. Виски сдавливали голову, тело резало болью. Текли слёзы. Вспоминались слова. Ядовитые. Плохие?

"Лишь бы они оба были живы," — молила малышка, обращаясь к святой, крепко сцепила руки, обещала вести себя всегда хорошо, прося забрать собственную жизнь, только бы…

Мама.

"Мама," — голос, узнаваемый из тысячи, она нашла бы его в толпе, в полной темноте, в полном хаосе панелек. А затем тихо открывающаяся дверь в комнату. Малютка накрылась одеялом, подглядывая. Точно мама. Спокойная, безразличная. Безучастная, прямо как святая за шторой. Но она здесь. Живая.

Тени блуждали по зеркалам, приближаясь к груди, сдавливая легкие, обездвиживая конечности, сдавливая глотку. Агония. Почти безумство, что-то разрывало детское тело изнутри, она то открывала одеяло, рыча в подушку, то зажмуривая глаза, пыталась заснуть, то била жирафика от беспомощности, то целовала его, просила прощения, то проводила ногтями по коже, оставляя красные следы, то плакала от безвыходности, то кусала запястья, то подолгу смотрела на чертову икону, то на спящих родных, то в темные окна, то, кладя подушку на лицо, прижимала, то, задыхаясь после этого, ложилась на спину, свесив голову, дожидаясь, когда же прильёт кровь, то раздирала губы. Малышка не понимала, что происходило в её голове и в теле, что за яркие пятна проецировались в голове, что за слова произносились за стенкой.

Тревожность.

Всходило солнце. Она любила утро субботы за спокойствие, за отсутствие страха. Лучи игрались с бликами, с тенями, смешиваясь в причудливые узоры на блёстках обоев. Девочка взглянула на Святую, та сияла всеми цветами радуги. Радуга. Малышка никогда раньше не видела вживую, она тихо позвала брата, отодвинула штору, сминая ткань в ладонях.

"Здесь ничего нет," — зло отвечал мальчик, раздражённый обманом сестры.

"Ты специально так говоришь!" — повышала голос старшая, разглядывая необычные переливания на стене. — "Ты не можешь этого не видеть!"

Брат обиженно хмыкнул и лёг обратно.

Услышав, что мама передвинула ногу во сне, девочка поспешила задёрнуть шторы, но всё же украдкой наблюдала, как тёплый свет проникал в комнату.
"Может, я фея?" — Фея. Та, что приносит монетки вместо зубов, или та, что из диснеевского мультика, или из того, который мама приносила на CD-диске. Малютка наблюдала за тем, как плавно колыхались листья, представляя себя феей природы, управляющей деревьями, цветами. Или волшебницей ветра, она отогнула крошечный пальчик и проводила им в воздухе, думая о направлении ветра, жалея его, убаюкивая в мыслях.

И ветер подчинялся, затихал, разгонялся, двигался в унисон с листьями, с шелестом, с зеленоватым цветом, с приятным покалыванием.

Веки тяжелели, реснички путались, дыхание выравнивалось, заплясали чудные формы и странные цветные композиции, затягивая в прекрасный далёкий мир сновидений.