ИИ. Бальзак - 5

Бальзак - 5

Мой текстик:

Приступы гнева и приступы похоти. Иногда могу и солгать, и украсть. И любовь приступами, и смелость. Несешься, как все любители быстрой езды, яростно выключая разум. Мозгляк раздутый, кровью и спермой налитый…

Каким надо быть богом, чтобы не осатанеть на холодном ветру, не превратиться  в кусок мерзлого, вздрагивающего мяса…

«Я оптимист, но  все же хочу сообщить вам про слабость человеческую и  холодный ветер».

Холодный ветер опустошил и заморозил, ослепил и обозлил – как выбрать любовь и смелость, а не похоть и гнев для полноты и теплоты жизни?

Взрослый человек должен быть волевым – но не убей жизнь души, что изначально безвольна… Всё равно расти нужно не за железобетонной стеной, где так легко воображать себя рыцарем с забралом при настрое романтическом или Дон-Кихотом при настрое ироническом…

-----

Пародии ИИ в стиле Бальзака

1

Этот человек, чей череп, отягощенный мечтами о славе и рублях, походил на раздутый пузырь, наполненный уксусом похоти и дрожжами гнева, вел жизнь, строго распределенную по полочкам канцелярского шкафа.

Кровь, та самая вялая кровь потомственного чиновника, внезапно вспыхивала, превращая мозгляка, смиренно склонившегося над ведомостью днем, в разъяренного титана или сладострастного фавна. Он лгал, мечтая о грандиозных интригах; он крал в мечтах брильянты светских львиц;  он был смел, как заяц, у которого отняли кочан капусты.

О, эти бешеные скачки по равнинам иллюзий, где разум, сей жалкий кучер, был вышвырнут с козел, а вожжи подхватывали окровавленные руки Похоти или судорожно сжимал кулак Бешенства!

поправляя на плечах клетчатый плед — единственный символ его барских амбиций...

Как же было из этой стужи выкроить тепло любви и доблестный покрой смелости?

Гюстав знал, что взрослый муж должен волей своей, как стальным панцирем, обуздать трепетную, безвольную душу-мотылька. Но, Боже! Заковать ее намертво — значило убить последнюю искру, ту самую, что мечтала о рыцарских турнирах при лунном свете или, в минуты иронии, о битве с ветряными мельницами, приняв за злобных великанов почтенных технарей из соседнего дома.

И потому он рос — если рост сей можно было назвать ростом, — не за стеной, но в вечном сквозняке, между порывом и рассудком, между грязным желанием и высоким порывом.

И когда рассвет, бледный и равнодушный, вновь заглядывал в его конуру, господин Гюстав, с мозгом, отяжелевшим от бесплодных бурь, но с руками, привычно холодными, вновь застегивал свой потрепанный сюртук.

Ибо таков уж был его рок: носить в себе целую бурю, имея в кармане лишь шесть су на обед.


2




Вот человек, чей портрет требует всей суровой кисти, какой писались некогда терзания раскаявшихся грешников. Представьте себе кабинет на улице Арколь, где в четыре часа пополудни уже царит полумрак, отчего пламя единственной свечи дрожит, как душа нерешительного любовника. Здесь, в кресле с потертым сафьяном, восседал господин Жак Л'Ом, существо, чье нравственное бытие являло собою непрерывную бурю, сравнимую разве что с водами Сены в ноябре. Он был не стар – ему едва минуло тридцать; но тридцать лет, прожитых с яростью атлета и чувственностью сатира, наложили на его чело печать преждевременной усталости, той самой, что поедает сердца парижан, вкусивших всех плодов, но не нашедших ни одного, что утолил бы голод.

– О, безумная скачка! – воскликнул он в пустоту, и голос его звучал хрипло, ибо гнев, терзавший его вчера из-за проигрыша в двадцать франков, еще сидел в горле, как заноза. – Да, я мчусь, выключив разум, сего жалкого счетовода жизни!

Но что есть мой мозг, сей «мозгляк раздутый», как вы изволили сказать, о беспощадный внутренний голос, если не лаборатория, где кровь благородных порывов и сперма низменных вождей вступают в химическую свару, производя на свет лишь ядовитые испарения.

«Быть богом… – размышлял Жак. – Но разве я не пытаюсь быть им в малом? Властвовать над своими страстями? Это все равно что пытаться управлять запряжкой взбешенных коней в тесном переулке Сент-Оноре!»

И здесь мы должны вступить в святая святых этой души. Жак Л'Ом был, по сути, оптимистом – он верил в свет любви и в теплоту подлинной смелости. Но слабость человеческая, о которой он так хотел возвестить миру, была его собственной плотью и кровью. Любовь являлась ему приступами, подобно вспышкам нервной горячки, и столь же быстро сменялась унынием. Смелость была порывом, за которым следовала трусливая дрожь.

– Взрослый человек должен быть волевым! – провозгласил он, ударив кулаком по конторке, отчего задребезжали стаканы с позавчерашним абсентом. – Но что есть воля, как не тюремщик для души, сей прекрасной безумицы, что по природе своей ветрена и безвольна? Построить вокруг себя стену из принципов, из железобетонных «должен»?  Но душа там замерзнет и умрет, как растение в погребе!

Так изнывал в своей клетке господин Жак Л'Ом, типичный продукт нашей эпохи – эпохи лихорадочных нервов и расшатанных идеалов. Он жаждал и тепла, и бури, и чистоты, и греха, желая объять необъятное и в итоге раздираемый на части самим собой.