ИИ. Бальзак - 4

Бальзак - 4

Мой текстик:

Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…

----


Пародии ИИ в стиле Бальзака

1


В Париже нашлись бы наблюдатели, кои окрестили бы его сумасшедшим; в Лондоне – чудаком; в Риме – нищим монахом, потерявшим свой монастырь. Но здесь, в этом царстве метафизического тумана и пивного пара, он был не более и не менее как Профессором. Да-с, господа, целым профессором, квинтэссенцией германской учености, восседающей на двухколесной машине, сей аллегории человеческого прогресса, что движется вперед лишь при условии неустанного вращения педалей и постоянной угрозы падения в грязь.

Вообразите же себе длинную, сухопарую фигуру, в которой кости, казалось, вели нескончаемую и яростную войну с кожей, стремясь прорвать ее в самых неожиданных местах – острыми коленями, выдающимися скулами, локтями, похожими на наконечники алебард. Сия фигура облечена была в поношенный сюртук, чей первоначальный цвет стал жертвой химических опытов, дождей и философского пренебрежения к внешности. Он сидел, вернее, восседал на велосипеде, как демон средневековой легенды на своем летающем посохе.

Но истинную поэзию, ужасную и величественную, являла его голова! О, эта голова! Из-под потертой фетровой шляпы, подобно потокам лавы из жерла вулкана мысли, вырывался хаос волос – длинных, седых, патлатых, развевающихся на ветру, как знамя интеллектуального анархизма. Каждая прядь, казалось, жила своей собственной жизнью и была пропитана дымом трубок, чернилами старинных фолиантов и едкой пылью университетских чердаков.

Лицо его было картой целой жизни, прожитой не в салонах, а в лабораториях и библиотеках.  На сей карте главными городами были глаза, маленькие, глубоко посаженные, но излучавшие фосфоресцирующий огонек насмешки и всеведения.  Брови, две тонкие, ироничные дуги, были вечно в движении, как дирижеры оркестра его сарказмов.

Он гонял на своем велосипеде не для того, чтобы куда-то приехать, а для того, чтобы мыслить в динамике, чтобы ветер выдувал из патлов дурные мысли, а тряска по булыжнику упорядочивала в голове хаос теорий.

И когда он исчезал в вечернем тумане, за углом готического корпуса, оставляя за собой лишь звон колокольчика и эхо какого-то ругательства, обращенного к Гегелю, вы понимали, что видели не просто чудака....



2



Это был не просто человек на двух колесах, нет; это была воплощенная Идея, носящаяся по аллеям, подобно призраку, которого породило столкновение метафизики Канта с практической механикой.

Вообразите же себе хрупкий остов, вскормленный более кофе и критикой «чистого разума», нежели добрым эльзасским пирогом. Лицо его, заостренное и подвижное, как у средневекового схоласта, являло собою карту всех умственных бурь.

велосипед был лишь грубым аналогом его мысли, вечно катящейся вперед и вечно ускользающей от окончательных формулировок.

Его улыбка, лукавая и мгновенная, была кратером, из которого на мир изливалась тончайшая лава иронии. Весь он был диалогом, спором, монологом, обращенным к безмолвным стенам библиотек и к равнодушным кронам лип.

пел что-то бессвязное от  переполненности внутренними силами

вся его суть заключалась в одном – в этом вечном движении,  в этом язвительном бормотании, что было ничем иным, как тихим, непрекращающимся скандалом, который его душа затеяла с самой вселенной. Он был последним алхимиком, превращавшим воздух сопротивления в золото мысли, а велосипед его был философским камнем, таинственным и простым, как сама Истина.

--