ИИ. Бернхард -4

Бернхард -4


Мой текстик:

Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…

----





Пародии ИИ в стиле Томаса Бернхарда


1

Этот велосипед, этот университетский городок, этот велосипед в университетском городке, который есть не что иное, как кладбище мысли, а точнее, отсутствия мысли, это кладбище, по которому он и гоняет, этот немец, этот так называемый ученый, развеваются его так называемые патлы, эти жалкие остатки волос, эти выцветшие от постоянного раздражения, от постоянного чтения никчемных текстов, написанных никчемными коллегами, патлы, я говорю, которые развеваются, как знамя полного поражения, поражения перед лицом глупости, которая его окружает, глупости этого городка, этого велосипеда, этого самого существования, которое он продолжает лишь по недоразумению, по укоренившейся, противоестественной привычке дышать этим спертым воздухом аудиторий и библиотек.

И его лицо, это худое, странное лицо, эта маска, вылепленная из усмешек и прищур, эта гримаса, которую он вынужден принимать, чтобы не закричать, чтобы не издать тот окончательный вопль, который положит конец всему этому цирку, этому университету, этому велосипеду, эти тонкие брови, эти ниточки презрения, и тонкие губы, эти лезвия, которые нашептывают проклятия, бормочут, поют безумные песенки, чтобы заглушить гул идиотии, исходящий от студентов, от профессоров, от самого асфальта под колесами его велосипеда, этого велосипеда, на котором он катается, словно белка в колесе, по кругу, ведущему в никуда, от библиотеки к факультету, от факультета к столовой, где подают отраву, и обратно, всегда обратно, вечный возврат одного и того же ада, сопровождаемый свистом ветра в ушах и шелестом этих патлов, этих постыдных патлов.

И всё это движение, эта бессмысленная гонка, это лишь попытка, тщетная попытка, убежать от самого себя, от того факта, что он тоже часть этого механизма, этого конвейера по производству глупости, что его язвительности, его усмешки, его раздражения, всё это лишь симптомы, симптомы болезни под названием «интеллектуальная жизнь», болезни, которая неизлечима, которая прогрессирует с каждым оборотом колеса, с каждой прочитанной страницей, с каждой произнесенной лекцией, отравляющей и его, и тех несчастных, кто его слушает, если таких еще найдется, что крайне сомнительно, абсолютно сомнительно и невероятно.

И так он и будет кататься, пока не сломается велосипед, или пока не отвалятся колеса от этого университетского асфальта, или пока его патлы не запутаются в спицах вечности, этой бесполезной, смехотворной вечности научных степеней и опубликованных статей, и тогда всё замолкнет, наконец-то замолкнет, останется лишь тишина, без бормотания, без пения, и это будет, без сомнения, единственный достойный результат, единственно мыслимый конец для всей этой нелепой, отвратительной, повторяющейся до тошноты процедуры под названием «жизнь ученого на велосипеде», которую, впрочем, нельзя назвать ни жизнью, ни ученостью, это надо сказать прямо,  это невозможно.

2

Эпиграфом пусть будет: О велосипед! Ты – последнее прибежище разума, утратившего почву под ногами и обретшего вместо неё два вращающихся навстречу бессмыслице колеса.

... его длинные патлы, эти жалкие остатки былой интеллектуальной гривы, развеваются, как знамёна потерпевшего окончательное поражение легиона.

Его прищуры — это не прищуры, а судорожные попытки сузить поле зрения до размеров спичечного коробка, чтобы не видеть тотального идиотизма, расползающегося по лужайкам и бетонным коробам аудиторий.

бормотание, являющееся черновым вариантом будущей никчемной статьи, и пение — да, пение! — бессмысленный набор нот, который есть не что иное, как звуковое доказательство того, что его мозг, перегревшись от тщетности, начал плавиться и издавать случайные сигналы.

Он мчится на своём велосипеде, пытаясь обогнать собственное раздражение, но оно всегда на полколеса впереди, оно всегда ждёт его у следующего поворота, у следующей канализационной решётки

весь этот университетский городок, и все эти студенты, и все эти книги в библиотеке — лишь декорация для этого вечного, бессмысленного кружения на двух колесах, кружения, которое он, в своём ослеплении, называет мыслью, называет жизнью, называет движением вперёд, хотя на самом деле это есть не что иное, как топтание на месте, сопровождаемое свистом ветра в его жалких, выродившихся патлах. И в конце концов он умрёт, этот учёный немец, умрёт прямо на велосипеде, посреди этого асфальтового чистилища, и его последней мыслью будет раздражение на то, что педаль чуть скрипит, а последним звуком — короткое, язвительное бормотание, обращённое к механизму, который так и не смог стать для него спасением.


3



Вообще-то, это не велосипед, это циклическое, я сказал бы даже, циклоидальное доказательство абсурда