Часть 2. Антонина Василевна Брянцева...

Венера Спиридоновна Хомутова приехала в эту школу тридцать лет назад. До этого она преподавала математику в педагогическом училище, но со здоровьем было неважно: нервные срывы следовали один за другим, и врачи посоветовали ей переехать в деревню. Тогда ещё тридцатитрёхлетняя женщина, Венера Спиридоновна сразу же согласилась и, приехав, была приглашена в качестве инспектора РайОНо, но отказалась, чем озадачила заведующего.

Была она маленькая, тоненькая, с большой тяжёлой косой. На щеке её светился небольшой шрам, который превращался в маленькую ямочку, когда она смеялась.

Ей дали квартиру, она уступила её семье молодожёнов, которые, она была уверена в этом, нуждались в жилье больше приезжей одинокой женщины.  Поражая всех предельной скромностью и простотой, Венера Спиридоновна вскоре приобрела большой авторитет рабочих совхоза, учителей, детей.

Была она очень строга, даже десятиклассники, которые были на две головы выше, на уроках боялись шевельнуться. Она не делала замечаний, чтобы не отвлекать весь класс, просто до конца урока не сводила глаз с того, кто нарушал дисциплину. Объясняя, она писала на доске, решала, а виновнику казалось, что «Дормидонтовна» и затылком следит за ним.

 Её боялись? Возможно, но только если случалось у кого-то горе, шли к ней. Учительница не отказывала ни в совете, ни в помощи, ни в деньгах. Жила Венера Спиридоновна одна, зарплата была приличная, поэтому она рада была поделиться, помочь.
Всякие люди приходили. Брали взаймы. А вот отдавали не все. Считали, забыла: многие ведь приходят.

Но она помнила. У неё был аналитический ум и прекрасная память. И всё же никому не напомнила о долге, просто вычёркивала этого человека из числа порядочных людей - и всё.
Новая учительница математики была жизнерадостным человеком. Живя в селе, она организовала художественную самодеятельность, привлекла в хор мужчин, ездила с агитбригадой в поле, допоздна засиживалась в школе, вызывая подчас ревность у своей коллеги Нины Петровны, муж которой «подгуливал».

С людьми была её жизнь. Дома, в наконец-то полученной квартире, её ожидала пустота и одиночество. Никто не знал, почему она одна. Многие считали, что муж приезжего педагога погиб на войне, но с расспросами не лезли, и она за это была благодарна людям, потому что война отняла у неё всё, и вспоминать это было невыносимо.

Шли годы, она старела и всё чаще, приходя с работы, усаживаясь в кресло к камину, который соорудили ей благодарные ученики, доставала из саквояжа маленькую выцветшую фотографию молодого лейтенанта и говорила вслух усталым голосом:

- Здравствуй, Андрей! Здравствуй, любый!
И замолкала, погружаясь в воспоминания…

Была она родом из Чернигова, города, почти ею забытого, так как еще с довоенных лет  не навестила его ни разу, осталась работать в городе, где погибла её радость, её любовь - её Андрей.

Иногда в это время кто-нибудь приходил в гости, она торопливо прятала фотографию, открывала дверь, спешила на кухню готовить чай.

В этот день женщина пришла в школу к первому уроку (ее занятия начинались со второго, но она всё равно шла в школу к восьми, это было заведено у неё как утренний чай). Посидев на уроке Раисы Захаровны, молодой учительницы математики, наставником которой была (Венера Спиридоновна не пошла бы на этот урок, так как чувствовала себя плохо: давило грудь, ныла не совсем вылеченная рана от ожога, болела голова, но её пригласила на этот урок завуч, Лидия Петровна, и она согласилась), провела второй урок и вошла в учительскую. Саквояжа на месте не было. Учительница математики удивилась:

-  Товарищи, видел кто-нибудь мой саквояж?
-  Да вот же он, милейшая Венера Спиридоновна, - поднял его физрук. – Держите!
-  Почему он открыт? - растерянно посмотрела женщина на учителя физкультуры. – Я никогда не бросаю его открытым…
-  Тут уж я вам ничем помочь не могу, - развел руками физрук. – Сам только что вошел.

Учительская опять наполнилась голосами.
Предчувствуя недоброе, Венера Спиридоновна вытащила саквояж из-под стола. Время, звуки - всё исчезло. Она открыла потайной карман: фотографии не было. Испугавшись, торопливо перерыла все содержимое саквояжа, но дорогую фотографию - единственную память о своей некогда счастливой жизни - не нашла…

 То само ценное, чем она, оставаясь наедине с собой, жила все эти годы, исчезло. Женщина медленно опустилась на стул. Её окружили. Подошла Нина Петровна.

- Венера Спиридоновна, что-то пропало? Что? Деньги?

К своему удивлению, Венера Спиридоновна вспомнила, что из саквояжа исчезли и деньги. Сколько их было?
- Да, и деньги тоже пропали… шестьсот рублей. Я принесла для Яны Ивановны. Да, да, обещала взаймы Яночке и положила их в потайной карман… А теперь их нет…

 Это обрадовало её. Может, фото взяли случайно? Но никому не сказала о фотографии, боялась прослыть смешной, сентиментальной.

   -  Что случилось? — вошла в учительскую Лидия Петровна.
   - Да вот, у Венеры Спиридоновны деньги пропали.
   -  Как? В учительской? А может, вы забыли их дома?
   - Может быть, забыла, - согласно кивнула головой Венера Спиридоновна. - Но фотографию я забыть не могла.
   -  Какую? Какую, миленькая? - Нина Петровна опять была около неё.

Обворованная учительница сняла очки, протёрла стёкла, промолчала. В глазах Нины Петровны блеснул недобрый, скорее даже - злой огонёк. Волна забытой ревности вновь поднялась в ней, сметая доброту, желая смешать теперь, тридцать  лет спустя, доброе имя своей коллеги с грязью, но морщинистое лицо сидящей перед ней женщины, взгляд её добрых и умных глаз остановил огонь, кипящий в груди Нины Петровны.

Венера Спиридоновна встала, подошла к шкафу с журналами, протянула руку к 11-б и вдруг медленно стала опускаться на пол.

В учительской было шумно, пропавшая фотография - пустяк, потому и не обратили внимания на ставшую неузнаваемо старой Венеру Спиридоновну, её горе.

Алина Сергеевна не произнесла ни одного слова, но она всё поняла. Она поняла, почему Венера Спиридоновна не заметила пропажи денег. Это напомнило Алине её собственную дорогую память, и она уже была уверена, что её догадка верна.

   -  Товарищи, помогите!

И сразу стало тихо.
Подошли коллеги к Алине, помогли поднять и усадить на стул старую учительницу, послали за медсестрой…
 А немного спустя Костя Битков и Серёжа Данилов вели свою «Пирамидоновну» домой. Была она молчалива. На пороге квартиры, благодаря ребят, она смущённо сказала:

   -  И он пропал. Сначала Аллочка, потом он…

По дороге назад ребята поговорили об этой фразе, не понятой ими, а, придя в школу, рассказать об этом забыли, так как включились в общий водоворот школьных событий.


   -  Сергей Иванович Гордеев, 1952 года рождения, вынужденный холостяк, - шутя, отрекомендовался историк сидящей за столом Алине Сергеевне. - Извините, что паясничаю. Но мы с вами почти незнакомы, а нам предстоит вместе работать. И хотелось бы именно на вас произвести впечатление весёлого человека.
    -  Алина Сергеевна, - ответила учительница русского языка. - Год я умышленно умолчу, с вашего разрешения.
   
Они посмеялись, но смех вышел не очень-то веселый.

    -  Что-то случилось сегодня? Я из своей препараторской не выхожу, кроме как на урок, и всё узнаю последним.
    -  Да, происшествий много, если судить по количеству исчезнувших кошельков, а трагедия одна:  у Венеры Спиридоновны исчезла фотография, видно, очень дорогая, из-за неё она чуть сознание не потеряла.
   -  Ну, положим, не из-за неё. Я видел сегодня Венеру Спиридоновну, она была необычно бледна, видимо, заболела.

Недовольная его несколько резким тоном, Алина Сергеевна взглянула на часы: Звонарёва задерживалась. Поставив на место журнал, Алина сложила книги портфель, туда же спрятала очки, щёлкнула замком и сердито взглянула на историка.

   - Что-то сказал невпопад? – смущенно спросил тот.
Алина Сергеевна промолчала, направляясь к двери.
   - Я с вами, - вдруг сказал Сергей Иванович, ещё больше удивив девушку. - Венера Спиридоновна приглашала меня на чай, а сегодня я сам приготовлю ей чай, да такой, какого она ещё не пробовала.
   -   Хвастун, - улыбнулась Алина.
Они прошли по пустым школьным коридорам. В раздевалке техничка спросила, не они ли потеряли кошелёк с ключами. Они не теряли.

   -  А я так всем уже называлась - никто не признается…

Техничка была новая. Школе на техничек не везло. А эта и вовсе была незнакома. Совхоз большой, но людей своих Алина знала.

   - Слушайте, не нравится мне эта женщина. Какая-то юркая, глаза всё время бегают.
   -  Да ну вас, Сергей Иванович, вам, я вижу, всё не нравится.
   -  За фотографию извините. Да и не верю я, чтоб женщина столь долго верность хранила.  Ерунда и  бравада.  Впрочем,  может,  и бывает такая любовь...
    - Вы думаете, что это любимый человек? - Алина Сергеевна даже остановилась. – А вдруг это фотография ребёнка?
     - Да, если ребёнок, тогда конечно…

Сергей Иванович посторонился, пропуская вперёд обгоняющих их школьников. Он не закончил фразу и шёл уже молча. Что-то его удручало, заставляло молчать. Наблюдательная Алина это заметила. А молодому учителю вдруг захотелось рассказать этой внимательной девушке историю своего вынужденного одиночества, историю, которая заставляла сжиматься его мужское сердце. Он тронул её за руку.
     - Пришли, - Алина удивлённо взглянула на историка, абсолютно не поняв его жеста. И тот поспешно убрал руку, толкнув ею дверь.  Она оказалась незапертой.

  Костя Битков и Наташа Зайцева остались вдвоём: ушли одноклассники, разошлись классные дежурные. В школе было необычно тихо, и Наташа оставила Костю оформлять календарь «Литературные новинки», о котором предупредила их Алина Сергеевна.

Наташа сидела за столом и писала. Она писала медленно, выводя каждую букву своим красивым почерком. Наташкины тетради учителя называли прописями каллиграфии. Костя исподлобья посмотрел на девочку. Она, казалось, не замечала его: прикусив кончик языка, старательно выводила буквы. Он зевнул и стал смотреть в окно.

На улице падал снег.  Он, видно, и не думал переставать: завалил уже расчищенные утром дорожки. В который раз грейдер утюжил шоссе, а снег всё валил и валил.

Вокруг было тихо, и мягкие мокрые хлопья падали прямо, оседая на пушистую землю.

Мимо окон шли учителя. Вон пошла «немка» в своих коротеньких сапожках, ахая и вскрикивая, когда нога проваливалась в снег.

      - И как они не мёрзнут? - усмехнувшись, Костя глянул на Наташку: она сидела в тёплых колготках. «Ишь, ты, молодец!» - почему-то удовлетворённо подумал он.

Казалось, ничто не могло взбудоражить его сегодня.
Он был похож на кота, развалившегося возле тёплой печки, когда, услышав свою   кличку, тот только лениво, словно отмахиваясь, шевельнёт хвостом, мурлыкнув что-то понятное ему одному, и, не открывая глаз, продолжает лежать, грея спину, лапы, жмурясь от тепла, исходящего от горящих углей.

И вдруг внимание Биткова привлекла знакомая серая шапка. Но он сразу не мог стряхнуть состояние ленивого блаженства и потому ещё какое-то время оставался спокоен.

Откуда-то взявшаяся мысль, словно острая игла, всё больше колола его мозг, заставляя стряхнуть с себя этот полусон и вскочить. Костя повернулся к окну, но ничего уже не увидел. Тогда он бросился в коридор. Целый ряд окон давал ему возможность убедиться в верности своей догадки. В конце уже занесённой снегом дорожки шли Алина Сергеевна и Сергей Иванович.

Расстроенный, опустошённый, Костя вошёл в класс.

   - Ты что, куда это так побежал? - Наташка привстала со стула (она сидела за учительским столом) и, покусывая кончик большой тяжёлой косы, с удивлением смотрела на юношу.
    -  Понимаешь, Алина пошла с новым историком, - Костя чертыхнулся.
    -  Ну и что? А мне он, между прочим, нравится. И правильно, и молодец! Она и так скоро старой девой станет, а всё из-за того, что времени нет. А помнишь, какая она была? Да ведь ты ничего не знаешь. Слушай…

И Наташка, забыв о недописанной статье, уселась на стол и стала рассказывать. Глаза её, с чуть припухшими веками, заискрились и как-то распахнулись, и вся она словно засветилась изнутри.

А Костя видел всё, о чём она говорила: и первое сентября, и первоклашек, и её, Алину Сергеевну, тогда ещё совсем молоденькую учительницу с подкрашенными глазами, слышал её ровный спокойный голос: «Я  поведу вас,  дети,  по дороге  знаний.  Она  будет трудна, но несказанно интересна».

   -  Нет, ты не представляешь себе, как она учила нас чтению. Каждая буква   жила   в особой   стране.   Мне   почему-то   особенно   запомнилось знакомство с буквой «Ф». Знаешь, Алина Сергеевна пришла тогда очень нарядная и сказала, что сегодня мы отправляемся в гости к новой букве. В её доме висят разноцветные фонарики, раздаются звуки фанфар, на улицах фокусники показывают фокусы. Живут в этой стране факиры, Феди, Фени... Мы все, конечно, догадались, что идём в гости к букве «Ф».
      
Наташка говорила долго и горячо, а он  вдруг понял, что Алина Сергеевна могла учить и его, Костю, ещё в первом классе. Он раньше как-то не думал об этом. Растерянно глядя на Наташку, Костя вдруг осознал, что его чувство к Алине могло быть просто обожанием, какое испытывают дети к горячо любимой матери.

    -  Да ты меня не слушаешь совсем! - возмутилась Наташа.
    -  Скажи, ты почему решила идти в педагогический?
    -  А ты не понял? Да у нас все девчонки идут в пединститут или в педучилище, и даже ребята. Правда, мне Алина Сергеевна настоятельно советует идти в медицинский.
     - И Ленка Суббота?
     - Суббота учится плохо не потому, что тупица, а потому что ей уроки учить некогда. У неё шесть братьев и сестрёнок, а мать одна, не успевает. Отец ведь умер. А Валерка?  Не знаю. Он ведь не наш, а приехал, как и ты, в девятый.

Наташка не понимала озлобленности Кости. Она не сознавалась даже себе, что этот приехавший к ним мальчик сразу занял её сердце. Ни о ком она так не думала, никто так не волновал её, как Костя. И сейчас она была на седьмом небе от счастья, что он рядом, говорит с ней, слушает её. Она хотела ему сказать, что после девятого класса все решили остаться и идти в десятый класс, чтобы не расставаться с Алиной: тогда-то Нина Петровна и отказалась от них, и 10-Б передали Алине Сергеевне.

Он был в том же составе, что и девять лет назад, когда она принимала первый класс. Позже добавилось ещё два ученика - Костя Битков и Валерка Брянцев, странный, но симпатичный парень.

Наташка рассказывала, как они ходили с Алиной Сергеевной домой к ребятам, как их угощали чаем. Но один визит особенно запомнился ей.

Они пришли к Борису Соколову. В доме было накурено, слышалась музыка, и Алина отправила детей домой, а сама толкнула дверь и вошла в темные грязные сени. Наташка домой почему-то не пошла и вошла следом. Из дальней комнаты доносился детский плач, пьяная ругань. В доме притихли. Маленькие, чистые раньше комнаты были неузнаваемы. Везде накурено, темно.

За столом сидели какие-то пьяные мужики. Мать Бориса, Екатерина Ивановна, с папиросой в одной руке, с книгой в другой, сидела на длинной лавке, покрытой дырявой шалью.

    -  Лавка эта была довольно широкой, напоминала старинные полати. Здесь же ползал малыш, он кричал, хватал пальцы бабки и совал их в рот…

Наташка помолчала, словно заглядывая в недалекое прошлое.

    -  В дверях стояла женщина, -  тряхнув  головой, продолжила свой рассказ девочка. - Её открытое платье, испачканное во многих местах, свидетельствовало, что застолье длилось не первый день. На столе в беспорядке стояла и лежала грязная посуда. Все курили. Увидев нас, мужики шумно подвинулись, уступая Алине Сергеевне место за столом, а она гневно оглядела присутствующих и подтолкнула меня к выходу. Я вышла, но и в коридоре слышала, что малыш, ползающий по лавке, плакал обессиленно и невыносимо жалобно, потом затих…

Эту сцену вспоминала, проверяя поздним вечером сочинения своих учеников, и Алина. Она помнила, как ее окликнули и пригласили за стол. Потом кто-то протянул ей довольно изящный светильник, предлагая купить его.

Визит был напрасным, говорить о Боре, его успеваемости было бесполезно. Она уже открыла дверь и тут увидела Борьку. Глаза его были наполнены страхом и ужасом. Он глядел то на неё, то на малыша. С криком «Умер!» мальчик бросился к ребенку. Тот проснулся и заплакал опять. А Борька, размазывая слезы по лицу, улыбался: «Жив!»

     - Чего ты испугался, дурачок? Он живуч, как кошка, - выплюнув сигарету, бросила мать малыша и пошла к столу, пьяно махнув рукой.
     -  Покорми его, Боря, - сказала учительни-ца.
     -  А чем? На молоко, - у него опять потекли слёзы, - денег нет.
   
Алина достала кошелек, дала мальчику три рубля. Вскоре Борис вернулся, неся перед собой стеклянную банку с молоком. Мальчик налил молока в бутылку, надел соску и дал малышу.
     - Успокоился наконец-то, - закуривая новую папиросу, сказала Екатерина Ивановна. - Надоел совсем.
     -  Что же вы не оформите Эдика в ясли? Ведь они рядом!
     - А платить чем?
Закрывая за собой дверь, Алина Сергеевна увидела Наташку.
      -  Наташа? Ты почему не ушла?

Пробормотав что-то невнятное, Наташа попрощалась с учительницей и побежала домой, а Алина, медленно идя по давно знакомой улице, всё размышляла о семье Соколовых. Она знала, что ни мать Бори, ни его приехавшая сестра не хотят работать,  видела это - и не могла понять! Они же обе - матери! Какое же надо иметь сердце, отмахиваясь от тянущегося к матери голодного ребенка? И почему Бог дает детей таким женщинам? Что ожидает Эдика, какая судьба ему уготована?

...Пройдут годы. Эдик вырастет, но не будет носить фамилии Соколовых. У него другая семья, другая мать. Тогда, после злополучного посещения, Алина Сергеевна ходила к директору в ясли. Николай Михайлович был очень внимательным и заботливым директором. Он очень любил молодежь и откликнулся на просьбу молодой учительницы, нашел для Эдика место в садике: а вдруг, и правда, Людмила одумается? Но они ошиблись.


О таких, как Людмила, говорится в пословице, что горбатого могила исправит.

Эдика взяли в круглосуточную группу, тогда только открывшуюся. Детей в группе было мало, и «крестник», как называл малыша директор совхоза, совсем разучился плакать. Он стал веселым улыбчивым толстячком.

Потом, года два спустя, его усыновила бездетная семья Тереховых. В деревне поговаривали, что Людмила продала Эдика за двести рублей и обещала никогда не напоминать сынишке о себе. Тереховы переехали под Воронеж, чтобы злые языки не напоминали сыну о его настоящей матери.

Ходили слухи, что родная мать Эдика была в Афганистане, служила медсестрой и там погибла.
Некоторые утверждали, что посадили её за воровство, и там она, не справившись с какими-то авторитетами, отравилась. Всё это были слухи, толком никто ничего не знал, и о ней вскоре забыли. В совхозе она больше не появилась...

Наташка замолчала.

    -  А теперь Борька живет у бабушки? - Костя дотронулся до её плеча.
    - Да, – Наташка кивнула. – Но сама баба Дуся живет у сына с невесткой. Дядя Ваня ещё ничего, а вот тетка Ольга..., - Наташка махнула рукой. - Но все равно, когда тетка на работе, Борис ходит домой кормить
младших. То картошки им отнесет, то молока. В общем - что баба Дуся готовит у Шаховых, то и несет Борька домой.

Они помолчали.

     -  А мать? - опять прервал молчание Костя.
     - А что - мать? Проснется от пьяного сна и посылает Борьку за самогоном. А если тот заупрямится, грозит, что отравится. Уж лучше б отравилась,  зараза! – вырвалось у девочки,  и она,  смутившись,  опять замолчала.

Наташа была права, рассказывая Косте о тяжелой жизни Бориса Соколова. Сколько раз, приходя домой, видел подросток пьяное распухшее лицо матери, которая, проснувшись и увидев сына, вытаскивала из кармана скомканные деньги и просила достать опохмелиться.

Какое чувство испытывал мальчик, глядя на ее синюшное лицо?  О какой сыновней любви к этой женщине можно было говорить?

... Алина Сергеевна сделала всё, чтобы Екатерина Ивановна пришла на собрание, и та обещала. Закрыв тетрадь Соколова, учительница долго сидела, глядя перед собой невидящими  глазами, и картины недавнего прошлого пронеслись перед ней лентой короткометражного фильма. Стряхнув с себя воспоминания, Алина повернулась к часам: полночь.

Она вздохнула. Осталась тетрадь Валеры Брянцева. У мальчика был хороший слог, он много читал, умел анализировать, но писал так безграмотно, что учительница, проверив его работу, уставала гораздо больше, чем от всех проверенных сочинений. Вздохнув, она открыла тетрадь, решив, что найдет ответ на мучивший её вопрос: почему у Валеры нет друзей? Не в матери ли дело?

Алина поправила указательным пальцем очки и взяла ручку. Перевернув лист тетради, она ахнула. Число, тема сочинения - все было, но больше в тетради не было ни строчки.
    - Что такое? Что это?

Она же видела, что весь урок Валерий писал, и она была уверена, что он пишет сочинение. Один раз она даже встретилась с ним взглядом. В глазах мальчика было столько горечи, невысказанной обиды, что учительница опешила. Она зачем-то надела очки и ещё раз посмотрела на Брянцева, но он писал. А теперь она не понимала, что происходило, куда подевалась его работа?

Алина Сергеевна вспомнила, что классе в пятом она дала детям сочинение « Если бы я встретился с волшебником...». Она тогда ещё только знакомилась с детьми, и ей хотелось узнать, чем живут её ученики, что их интересует, волнует.

И сочинения получились. Были они разные: смешные, серьезные, были и такие, что не очень обрадовали учительницу.
В прошлом году она спросила у Брянцева:
   -  А что бы ты пожелал, Валера, встретившись с волшебником?
 Мальчик внимательно посмотрел на учительницу и бросил резко, словно уколол её:
   -  Черную «Волгу. 
   -  Зачем тебе машина? – удивилась Алина.
   -  Чтобы уехать подальше.
   -  Ты поссорился с мамой?
   -  Нет, - с какой-то непонятной усмешкой сказал Валера, - с ней я никогда не ссорюсь. 
   -   Вот и молодец. Мама твоя очень устает на работе, а она у нее не из легких. А ведь мама уже немолода, а без специальности - тяжело, она же женщина...
   -  Это она-то не имеет специальности? - вдруг вырвалось у Валерия.

Он почувствовал, что сказал лишнее, сердито взглянул на учительницу и, не простившись, вышел.

С тех пор Алина Сергеевна стала внимательнее присматриваться к Брянцевым. Она часто видела их вместе. Валерий нес тяжелую сумку с хлебом, встречая мать вечером около школы, когда заканчивала работать столовая. Но шли они молча – высокий широкоплечий юноша и мать, невысокая пожилая женщина в черном пальто, какие выдавали раньше учащимся профтехучилища, в ботинках, поверх чулок надеты мужские носки, в стареньком платке, какие повязывают женщины на лоб во время уборки свеклы.

Была Алина и дома у Брянцевых. Жили они в маленькой квартире старого дома барачного типа. У них было тепло, чистенько, но поражала она неустроенностью.

Около стены стояла кровать Антонины Васильевны, застеленная стареньким «солдатским» одеялом, в углу - стол, в другом углу - самодельная тумбочка, оставленная старой хозяйкой. В тумбочке хранились кое-какие книжки Валерия да его учебники, взятые в школьной библиотеке; у стены напротив стола стояла кровать Валерия, с таким же одеялом, но убранная хуже. Видно было, что застилал её сам мальчик. Больше в квартире никакой мебели не было.

В кухне стоял стол и две табуретки, лавка с двумя ведрами воды, кружка, на полу - тазик (сюда, видно, сливали воду, когда умывались). Вместо коврика или половика у двери лежала плотная бумага или картон, служившая раньше коробкой, а теперь разровненная и сшитая в один большой кусок.

Большим событием в жизни Валерия было приобретение телевизора. Теперь он занимал место в центре квартиры на тумбочке. Паренек повеселел, даже меньше стал уединяться, и все чаще Алина Сергеевна видела его в обществе Володи Неведрова.

Пораженная убогостью обстановки, Алина Сергеевна тогда спросила:

   -  А не лучше ли было купить холодильник? Он же больше необходим, чем телевизор.
    -  Нет, что вы. На телевизор Валерик сам заработал, и это его как-то уравновесило с товарищами.
    
Да, Антонина Васильевна была права. Теперь Валера Брянцев мог с ребятами обсудить хоккейный матч, кино. Телевизор, как ни странно, сблизил его с одноклассниками,  даже подружил.

 День собрания подошел. Сегодня Алина Сергеевна до собрания сходила к Венере Спиридоновне, рассказала последние школьные новости, поведала также и о том, что участились пропажи. Видно, в школе завелся вор.

   - Сначала думали, что воруют ученики, но, когда пропали новые туфли у учительницы второго класса Ирины Николаевны, засомневались. И все-таки на некоторых ребят тоже падает подозрение.
   -   Надеюсь, не на твоих, Аленька?
   -   Не знаю, Венера Спиридоновна, мнения разделились. Дело в том, что только вчера произошел вот какой случай. Решетилова и Углова сидели в учительской, вдруг со стороны коридора, где вверху окно, показалась голова и исчезла. Обе выскочили в коридор, но не узнали, кто заглядывал, так как мальчишка убежал. На перемене выяснилось, что с урока отпускали трех учеников: моего Соколова, Рязанцева из 6-А и Петрову из 10-А.
   -  Да Рязанцев маленький, он, пожалуй, не подпрыгнет. А что Соколов?
   -  Я у него не спрашивала. Но он не может!
   - Не волнуйся, девочка, я тебя понимаю, но почему – не может? Кто у него отец? Он ведь и сейчас сидит за тех кроликов, что украл на ферме. А мать? Пьяница. А сестра?
   -  Вы тоже так считаете? Нет, он не мог! – она помолчала. - А тут, как назло, он пришел в новой шапке и новом свитере. Все учителя так и налетели на меня. Я пообещала все выяснить, а завтра дать ответ.
          -  Алечка, а ведь у меня в тот день и горжетка пропала.
  - Что вы говорите? Ваша роскошная лиса? Ну, что же вы молчали? Это же не деньги - ее-то в магазин не отнесешь.
Алина взглянула на часы.
   - Ой, засиделась, а у меня ведь собрание. Я вам говорила о нем, боюсь: поймут ли мамы?

Уже в дверях Алина Сергеевна вдруг оглянулась и сказала:

   -  Я еще раз прошу вас о том же. Иначе мы не найдем фотографию вашего Андрея, позвольте рассказать хоть моим кружковцам.
   -  Что ты, девочка, столько времени прошло. Ее теперь и след простыл - Она замолчала, словно колеблясь. - Посмотри, у меня есть газетная вырезка с фотографией мужа, может, твои басурманы хоть переснимут ее?
   
Алина бережно взяла в руки старую пожелтевшую вырезку и попрощалась.

Венере Спиридоновне вдруг стало как-то особенно одиноко, и она тут же, еще не зная, куда, стала собираться. Надела шубу, накрыла недавно купленный пуховый платок, обулась. Валенки были теплые, калоши она терпеть не могла, поэтому постояла минуту-другую в раздумье, зная, что на улице днем потеплело, и снег был мокрый, но все-таки отодвинула калоши и пошла к двери. Споткнувшись, наклонилась и подняла связку присланных книг по математике.

    -  Фу, опять эти книги не на месте, - недовольно пробормотала она, положила их на табурет и вышла.

Зима, кажется, вспомнила о своих обязанностях. Мороз крепчал. Небо, темное, сплошь усеянное звездами, казалось даже черным, так как на улице около каждого дома фонарь бросал столб света. Старая женщина медленно шла по улице, скрипел снег под ногами; разбуженные шагами, то там, то где-то рядом полаивали собаки; пахло дымом, светились окна домов.

    - А пойду-ка я к Щегловым! – вдруг решила она, и уже уверенно заскрипели по снегу ее валенки.

А воздух был настолько чистым, хрустящим, что Венера Спиридоновна задыхалась от его свежести. Он был вкусен, этот деревенский зимний воздух!

Щегловы жили на другом конце улицы Соколовской, почти на самом ее краю. Раньше этой улицы не было, была деревня Соколовка, а теперь, когда совхоз разросся, все близлежащие деревни присоединились к нему и стали улицами.

Домик Щегловых почти по самые окна утопал в снегу. Они светились, бросая перед собой яркий сноп света. Венера Спиридоновна представила, что хозяйка, Екатерина Петровна, наверное, сидит и вяжет шапку   или   рукавички   своему   внуку   Роману,   а   Владимир   Давидович готовится к урокам.

Скрипнула калитка, отворяемая гостьей. В другом конце двора залаял пес Малыш. Хозяйка в это время, наверняка, повернув голову, послушала и по лаю определила: гости.
Потом позвала мужа, тугого теперь на ухо (сказывалась контузия на войне):
    -  Володь, кто-то пришел.

Скрипнула дверь. На пороге показался мужчина лет шестидесяти, среднего роста, с седыми, прямо белыми волосами.

Венера Спиридоновна стояла на дальнем крыльце, не дыша. Почему-то ей вдруг расхотелось заходить в дом, нарушать размеренную жизнь своих коллег.

Владимир Давидович пожал плечами и ушёл в дом, закрыв дверь. Старая учительница слышала, как загремела задвижка. Малыш обидчиво поскуливал.

Венера Спиридоновна подала голос, позвала его. Лохматый черный пес узнал её, обрадовался. Она подошла к собаке, потрепала шерстку, что-то сказала, а сама вдруг до боли поняла, что её никто не ждет, пропади она, замерзни в снегу, ведь не останется ни одного родного человека, кому она была бы по-настоящему дорога, близка. Она вдруг позавидовала и этому псу, у которого есть хозяин, и Екатерине Петровне, инвалиду первой  группы, потерявшей здоровье отчасти во время войны, а, скорее всего, после неё, когда зимой ходила учить ребятишек за восемь километров отсюда, а на ногах были лишь туфли, вставленные в калоши. У неё есть дети, внуки. А она, Венера, прожив шестьдесят три  года, не оставит после себя никого… Никого!

Венера Спиридоновна заспешила домой, чтобы ещё - уже который раз – убедиться, что она действительно одна. А для этого надо опять пересмотреть все документы, хранимые бережно и аккуратно.
Их было много, этих официальных бумаг, они шли отовсюду, и везде стояла одна и та же фраза «Не значится».

      Собрание мам 11-б класса началось в семнадцать часов.
Родительский комитет ещё в сентябре прошлого года постановил: начинать собрание в точно назначенное время. Это решение было доведено до сведения всех родителей. На собрание пришли двадцать три мамы. Избрали рабочий президиум и объявили повестку собрания:
    1. Успеваемость.
    2. Половое   воспитание школьников.
    3. Являемся ли мы примером для детей.
Об успеваемости говорила, конечно, Алина Сергеевна. Ее выступления всегда были интересны, изобиловали фактами, советами о том, что нужно делать и как помочь справиться с трудной программой нынешним школьникам.  По второму вопросу выступила школьная медсестра, Бакирова Зульфия, татарочка, совсем недавно приехавшая работать в совхоз. Она с удовольствием согласилась прочитать лекцию для родителей. Лишь один раз её прервал возмущенный голос Линкиной мамы:

    - Ну, вот ещё! Стану я развращать свою дочь! Придет время, сама все узнает. Рано ей ещё забивать голову подобными глупостями.
Её прервала Лидия Петровна Зайцева, Наташина мама:
    - Людмила Николаевна, мы дадим вам слово в прениях.

Но выступать Людмила Николаевна не захотела. Она пересела на свободную парту от своей соседки, Марии Федоровны Неведровой, работницы норковой фермы, и со скучающим видом стала протирать носовым платком снятую с пальца массивную золотую печатку.
После обсуждения лекции присутствующие поблагодарили медсестру и, когда она вышла, предоставили слово классному руководителю Алине Сергеевне.

     - Уважаемые мамы! - голос учительницы немного дрожал, она заметно волновалась. - Сегодня мы будем говорить о вас разумом, мыслями ваших детей. Пусть они сами скажут о вас то,  что им нравится в вас, что они любят, а …, – она помолчала, подыскивая нужные слова, – чего не понимают.
Сразу стало шумно, послышались вопросы:
    -   Что, и Светка моя будет?
    -   И мой Вовка? Да что он скажет обо мне тут?
    -   А моя Лина не придет, она сегодня занимается. У неё музыка.
    -   Какая музыка? Кружки в шесть  часов уже не работают. Что вы говорите?
    -   А она занимается дома. Не зря же мы купили ей пианино.
    -   Да, да, музыкой занимается ваша Линочка, как же..., - бросила вдруг мать Игоря Мельникова. - Музыкой, да не той! У неё другая музыка на уме.
   -  Лидия Петровна, ведите собрание, - Алина Сергеевна не ожидала такого всплеска эмоций в самом начале своего выступления. Так же внезапно спор утих.
   -  Ах, мамы, уважаемые мамы! Не волнуйтесь! Вот у меня в руках, - Алина Сергеевна взяла стопку тетрадей, - двадцать три тетради. Я беру работы только тех учеников, чьи мамы сегодня среди нас. Я буду читать выдержки из сочинений ваших детей.
    -  Можно вопрос? – подняла руку Екатерина Ивановна Соколова. Она сидела между шкафами, и Алина не заметила её сразу.
    -  «Пришла! - в душе порадовалась она. – Пришла!» – и  взяла со стола ещё одну тетрадь в синей обложке.
    -  Да, пожалуйста!
    -  А с фамилиями как будет?
    -  Вы не дослушали меня, Екатерина Ивановна.  Я не закончила свою мысль.
    -  Извините, - женщина села, но её, видно, очень волновал этот вопрос, и она дрожащей рукой поправила волосы под платком и затихла.
    - Неужели пьяная? – донесся до учителя голос Зайцевой. Алина Сергеевна  внимательно  посмотрела  на  Соколову.   На  лицо   Екатерины Ивановны падала тень, и определить степень трезвости было нельзя, но вопрос, заданный Соколовой, убедил Алину в обратном.
    - Фамилии ребят я называть не буду. Вы сами узнаете, кто пишет, - она оглядела женщин. — Начнем?
   
В классе наступила тишина, как на уроке, когда учитель берет ручку и смотрит в журнал: у кого нет оценки?

Алина Сергеевна открыла первую тетрадь и стала читать.

    - «… Когда я закончу школу, я никуда не поеду, буду работать в совхозе. Все заработанные деньги стану отдавать маме, а лучше ещё – куплю ей красивое дорогое платье и туфли. Пусть наденет, чтоб все видели, что она у меня ещё молодая и очень красивая. Только она уже ничего не покупает для себя. Все отцу и нам. А отец часто приходит пьяный, ругается и даже дерется с братом. А мы с мамой уходим и прячемся на чердаке. Мама вся дрожит и говорит: «Сынок, а вдруг они порежутся?» Буду работать, заработаю много денег и увезу маму на край света. Я никому и никогда больше не позволю обижать её».

   В классе послышалось тихое всхлипыванье. Валентина Петровна, уткнувшись в платок, снятый с головы, горько плакала. Сидевшая рядом с ней Мария Федоровна успокаивала её:

   -  Не плачь, Валюш, смотри, какой сын вырос!

 О том, что муж Валентины Петровны пил горькую, знали все. Да ведь мужики-то многие пьют, но все жалели ее еще и потому, что старший сын, рослый красивый механизатор по прозвищу Витька «Сова», тоже стал прикладываться к бутылке. И часто двор оглашался отборной руганью двух пьяных мужиков.

Через несколько лет автор этого сочинения, Володя Неведров, заживо сгорит с отцом в собственном доме. Мечта мальчика не осуществилась. Он никуда не уехал и не смог спасти мать от смерти. Валентина Петровна умрет от сердечного приступа, и старший сын всю оставшуюся жизнь будет винить себя в этом. Стараясь заглушить боль утраты, он потянется к бутылке, и спасти его от алкоголизма сможет только жена…

Женщины ее жалели. Каждая из них была матерью, каждая понимала, какая горькая обида на старшего сына, а может, на себя лежит на сердце их подруги, веселой хохотушки Вали, которая предпочла красавцу офицеру, любившему ее безумно, Володю – гитариста.

Да недолго звенела гитара в молодой семье. Стала свекровь портить жизнь молодой невестке, жаловаться сыну на лень ее, несговорчивость, и исчезли веселые лучики из глаз Вали, умолк ее звонкий голос, спрятались под темный платок золотистые косы. И все чаще вспоминала она свою юность, Федора, который души в ней не чаял, простить не могла себе своей ошибки, притихла, стала незаметна в доме. Так и растворилась Валя Томина, став тенью своего мужа, который и не называл – то ее никак. Если говорил с кем-то, то бросал, кивая в ее сторону: «А моя-то дура, вот дура…» А говоря с ней, иногда, когда был в настроении, называл по имени: «Валь, а Валь, да ты что, оглохла?» Но жизнь прожита, почти прожита…

Валентина Петровна по глазам подруг поняла, что читают другое, а может, третье сочинение. Она все это время находилась в каком-то оцепенении, ничего не слышала. Вся ее жизнь пронеслась перед ней как в кино.

   - «…поэтому я и люблю мою маму, ее трудовые руки, которые красивее всех холеных, белых. Дороги мне эти руки не золотыми украшениями, а твердыми точечками мозолей. Каждая из них имеет свою историю, но все они – свидетельство ее честного труда. Я очень хочу быть похожей на маму».

Она улыбалась, Мария Федоровна. Да, это ее Катя часто трогала еще крошкой мозоли, называя их «точечками». Она тогда не понимала, что такое труд, а мать не умела ей объяснить, но потом Катюша и не спрашивала: просто, если трудилась мама, она становилась рядом, неумело, но помогала ей стирать, чистить картошку, доить корову (она держала хвост, чтобы та не мешала маме и не ударила ее).

Однажды она попыталась подоить в свое маленькое ведро телочку Зорьку и, не найдя вымени, вдруг расплакалась, что маме не за что будет похвалить ее.
Теперь она знает, что такое труд. И пусть ее мама не передовик производства, она все же хочет быть похожей на нее, честную, умеющую доводить до конца начатое дело.
Марии Федоровне было приятно, что почти все товарки разделяют ее радость.

А учительница между тем продолжала:

    - Эту работу я прошу прослушать очень внимательно. Написана она грамотно, и любовь к маме дочь высказывает часто, и все же меня волнует этот ребенок.

«Когда я прихожу домой, я сразу же иду и целую свою мамочку. Ведь она обеспечила нашу жизнь, устроила ее так красиво. Мои ноги в японских тапочках мягко ступают по коврам, в комнатах полумрак, шторы у нас тяжелые, дорогие. Мама умеет жить красиво. Папа часто ссорился с мамой, но мы с мамочкой его победили. Теперь он молчит, а мама гладит меня по голове своей красивой рукой, пахнущей кремом, и говорит, что и мне она обеспечит столь же красивую жизнь…»

Алина Сергеевна закончила читать и закрыла тетрадь. И тут она заметила, что почти все женщины убрали свои руки под парты. Сами они смущенно улыбались, словно прося извинения за что-то. И только Людмила Николаевна Бобринева сверкала золотом, вытирая краешком тонкого батистового платка глаза с подкрашенными ресницами.

   - А у меня эта девочка вызывает серьезные опасения, - начала вдруг Зайцева. – У мамы красивые руки! А почему же она не вспомнила о руках бабушки, которая и свиней кормит, и корову, и моет все, и стирает. А если что случится, и мама вынуждена будет пойти работать на ферму, она что, разлюбит мать?
   -  Или умрет бабушка, и все придется делать им вдвоем с мамой, тогда что?

Людмила Николаевна вдруг вскочила.

   - Да, это написала моя Линочка, а вы просто завидуете и мне, и моей дочери. Да, завидуете!
   -  Люда, мы не враги тебе, но и ты пойми, что неверно воспитываешь дочь. Ведь она ничего не умеет, не знает, как хлеб растет, хоть и живет в деревне.
   -  А зачем ей это знать? Я не собираюсь оставлять ее в деревне. Слава богу, живем прилично, уедет в город, купим кооперативную квартиру, пусть только замуж выйдет.
  -   Да она уже сейчас только этим и живет – мечтами о замужестве, - опять вступила в разговор Мельникова. - Это же надо: звонит нам и в десять, и в одиннадцать часов вечера. Игорь другой раз уже спит, а она его просит позвать.
  -  Ну, и не зови, велика беда! Подумаешь, голодранец какой-то! И вообще, мне неясно, что вы тут устроили. Кто вам дал право оскорблять мою дочь? Я в район поеду. Я хорошо знаю Виталия Ивановича, он мне поможет разобраться во всем! – бросила Бобринева Алине Сергеевне, шумно вставая и направляясь к выходу. Потом вернулась, взяла забытую модную сумочку и, шелестя платьем, удалилась.

У всех этот уход оставил неприятный осадок, но собрание продолжалось. Сочинения были прочитаны, многих мам они заставили задуматься, иных огорчили, а на столе перед Алиной Сергеевной лежали еще две тетради. Она вздохнула и раскрыла верхнюю.

  - «… А мамы в полном смысле этого слова у меня нет. Мои младшие брат и сестра даже не знают, какой может быть мама, так как никакой ласки и заботы они не видят. Хочу стать воспитателем детского дома, собрать всех несчастных малышей и никому не давать их в обиду... ».

В классе воцарилась такая тишина, что учительнице стало жутко. Все молчали, потом женщин словно прорвало. Они, как одна, повернулись к Соколовой.  Та сидела с совершенно белым лицом и, еле шевеля губами, спросила:
  -   Неужто так и написал: «Нету мамы?» Неужто написал?
  -   А ты что думала? – накинулись на нее женщины. - Ты думала, он тебе поклоны бить будет? Ты что дома устроила? А?
  -   Где твоя совесть? Ты же мать! Где ваш Эдик?
  -  Он усыновлен, - попыталась было оправдаться Соколова, но женщины, сердца которых изболелись, видя ежедневно голодных детей Соколовой, дали себе волю.
  -  Пусть они никогда не назовут  тебя матерью, никогда! Тебе сорок лет, на кого ты похожа? Ты ж не работаешь, тебе б быть, как цвет в банке, а ты в бабку превратилась.

Алина Сергеевна растерялась. Такой реакции она не ожидала никак. И вдруг все разом стихли. Учительница нервно сняла очки и снова их надела. Она совсем не знала, что делать: Соколова стояла на  коленях и просила у них, женщин, которые только что кричали, готовые вцепиться ей в волосы, прощения! Она рыдала…

Долго потом вспоминала эти слезы Алина Сергеевна. И не могла понять: что заставило женщину, морально падшую, не имеющую женского облика, заплакать, зарыдать? И не находила ответа.
… А матери ее учеников вдруг обступили ее, подняли, усадили за парту и стали вытирать ей слезы, успокаивать. Вот уж эта женская психология, поди, пойми ее.

   -  Ну, Катя, - говорила мать Кости Биткова, - ну с кем не бывает? Остепенись. Тебе еще лет тридцать  жизни отпущено, а может, больше. Ведь ее-то можно иначе прожить.
  -  Хочешь, мы пойдем к Соину и будем просить, чтоб тебя взяли на работу, а детей в садик?
  -  Правда, если работать начнешь, книжки читать уже некогда будет, - пошутил кто-то из женщин.
  -  Книжки можно и вечером читать, когда дети спят, было б желание, - прервала Биткова.
Соколова, готовая к чему угодно, не ожидала такого сочувствия, поэтому она опять расплакалась, растерянно оглядела присутствующих и, обращаясь ко всем, сказала:
  -  Все. Поверьте, все вы поверьте: завтра пойду проситься на работу, а пьянок в моем доме больше не будет. Как же это я – не мать? При живой матери дети – сироты?

Она оглядела всех и, видя сочувствие, жалость к себе, а не отвращение, брезгливость, чем обычно провожали ее встречные, вдруг сказала:
  -  Спасибо вам всем, и вам, Алина Сергеевна, за Борю спасибо…

 Но Алина навсегда запомнит это родительское собрание, как свою собственную ошибку, допущенную ею, хоть она и не представляла, как иначе можно было достучаться до разума, до сердца опустившейся женщины.

Последняя работа осталась непрочитанной. Это была работа Брянцева, мать которого тихо, словно она тут лишняя, случайно пришедшая с улицы, сидела за последней партой, у самой двери. Она не поднимала глаз на учителя, и Алина Сергеевна решила на этом закончить разговор о мамах, отпустить всех домой. Она прекрасно понимала, что оглашать «работу» Валерия нельзя. Поблагодарив родителей, Алина Сергеевна попрощалась с ними и стала складывать тетради в ровную аккуратную стопку. В классе осталась только Антонина Васильевна Брянцева, которая молча следила за руками учителя.

  - Вы не стали читать сочинение Валерика, видно, он написал что-то такое, что заставило вас умолчать. Спасибо, - прервала молчание Антонина Васильевна.

Голос ее звучал уверенно и просто, не было в нем привычного то ли страха, то ли унижения. Учительница подняла голову, сняла очки, привычно потерла переносицу, чуть заметно вздохнула.

  -  Валера, Антонина Васильевна, ничего не написал. Вот его тетрадь, посмотрите.

Мать раскрыла тетрадь и вздрогнула: сын ничего не написал, даже слова «мама» не было на чистом листе бумаги. Алина Сергеевна смотрела на эту немного странную, непонятную ей женщину и не узнавала ее. Нет, одета она была по-прежнему, обута,  наверное, тоже. Но сидела она прямо, уверенно смотрела на учителя, и во взгляде ее было столько вымученного, горького достоинства, что учительница как-то внутренне сжалась, ожидая необычного откровения…

Брянцева приехала в совхоз почти два года назад. Она, собственно, и не собиралась сюда, хотела остаться в областном городе и осталась бы, если б случайно не познакомилась с Марфой Трифоновной Лихачевой.

Приехав в город, Брянцева стала просить у начальника железнодорожного вокзала два места в комнате отдыха. С трудом, но получила разрешение, уплатила в окошко кассы деньги, поднялась с Валериком наверх.

В комнате стояло несколько кроватей, застланных синими одеялами. Все кровати были аккуратно заправлены, чисты. В углу, на одной из них, лежала старая женщина. «Колхозница», - решила про себя Брянцева.

Она поздоровалась и решила занять две кровати в дальнем углу, но колхозница вдруг позвала ее и предложила разместиться рядом.
   - Хоть поговорим, а то тут скука смертная, - она была рада поговорить, но Антонина Васильевна не разделяла ее радости.

Она хмуро взглянула на женщину, но все-таки послушалась ее, видно, по привычке не противоречить. А старушка уже говорила о том, что в городе какая-то суматоха, все бегут, все торопятся, в магазинах очереди. То ли дело в деревне.

   - Марфа Трифоновна Лихачева, - отрекомендовалась она. - Приехала я в больницу. Какая-то «колология». У нас в совхозе своя больница, но такого отделения даже в райцентре нету. Потому сюда и направили.

Впервые Антонина Васильевна улыбнулась.
  -  Онкология, наверное?
  -  Да, во-во, эта самая «акалогия». Сегодня была, смотрел профессор, такой высокий, красивый. С бородой, как у батюшки. Сказал, что это пустяк, «питилимома». Завтра в десять утра операция.

Антонина Васильевна поняла, о каком заболевании вела речь Марфа Трифоновна. Эпителиома – рак кожи, правда, она знала, что своевременное вмешательство хирургов сводит опасность почти к нулю.

Марфа Трифоновна не знала, что такое «питилимома», потому была абсолютно спокойна. Она спустила ноги в теплых пуховых носках с кровати, достала гребешок и стала расчесывать длинные, но по-старчески жидкие волосы, продолжая рассказывать.

   - Хорошо у нас, совхоз большой. Совсем, как в городе. Газ у всех, в баллонах правда, но бери, пожалуйста, кто захочет, телевизоры, мотоциклы, многие ездиют на машинах. Своя пекарня, три магазина, баня, больница, школу – десятилетку отгрохали, правда, клуб никак не доделают, но обещали к майским праздникам.

Марфа Трифоновна рассказала неожиданной слушательнице о себе, своей сестре Аришке, с которой они вдвоем жили в своем домике, об Аришкиной дочке Вале, которая была ей, как родная.

   -  А ваша семья как же? – спросила ее Антонина Васильевна, чтобы как-то поддержать разговор.
   -   Нету семьи. Муж на войне погиб. Да я и не жалею об нем, бил меня сильно, матюкал, хоть я и ни в чем не виновата была. Ну, первый муж девкой меня взял, да не оценил, что ж от другого ждать? Так и осталась одна. Работала сперва в колхозе, сейчас на пенсии. Перешла жить к Аринке, так и живем вместе.
Она замотала волосы в пучок, заколола их гребешком.
   -  Вот и свет зажгли, пора вечерю собирать.

О какой вечере шла речь, Антонина Васильевна  не поняла, но, когда женщина вытащила из сумки пакеты и пакетики, поняла, что речь шла об ужине. А Марфа Трифоновна уже разламывала вареную курицу, достала яйца, кусочек сала, порезала его, потом поставила на стол банку с грибами, бутылку из-под шампанского, чем смутила и Антонину Васильевну, и ее Валерика.

  - Молоко, - произнесла деревенская женщина, - домашнее, не то, что в городе. Ну, садитесь, а то мне одной этих продуктов в месяц не одолеть. Ой, забыла, - вдруг спохватилась она и нырнула под кровать, откуда вытащила еще какой-то сверток, развернула его. В комнате запахло жареной рыбой, с луком, потянуло чем-то домашним, уютным. На столе появились не то окуньки, не то карпята.

   -  Садись, сынок, ты что стесняешься? На то она и еда, чтоб ее есть.

Валерка никогда не видел такого обилия вкусных вещей. Его тянуло к столу, но он вопросительно смотрел на мать, и Марфа Трифоновна поняла, что у матери с сыном отношения далеко не простые, что жизнь у них трудная, потому и решила напрямик спросить ее, Антонину: что она? Куда едет? Зачем? Но это потом, после ужина.

   - Садитесь, а то обижусь, или гребуете мной?

И Антонина Васильевна почувствовала к этой старой женщине расположение, сердце ее, закрытое от всех (даже сын не понимал ее), вдруг приоткрылось. И в эту щелочку потекли тепло и ласка, излучаемые глазами старой незнакомой женщины. Глаза Антонины повлажнели, она с благодарностью взглянула на Марфу Трифоновну и села к столу. Сын последовал ее примеру, и вскоре стол опустел. Валерка ел аппетитно и много, а старая колхозница с удовольствием смотрела на него: она любила, когда много и аппетитно ели. Наевшись, Валерка попил молока, сказал удивленно:

   -  Да это сливки, мам!
Марфа Трифоновна только улыбнулась в ответ.
   -  Я спать, мам, ладно? – с хрустом потянувшись, спросил Валерий.
   -  Да, конечно, сынок, ложись.

Валерка разделся  и укрылся с головой. Он всегда так спал. А женщины сидели за столом и молчали. Обе ждали, пока заснет мальчик.

Марфа Трифоновна видела, что ее нынешняя соседка готова рассказать ей о чем-то важном для нее, что мучит ее, чему она сама не находит ответа.

И старая женщина решила помочь ей.

   -  А что, милая,- сказала она, собирая в газету остатки еды, в другую она складывала кости, яичную скорлупу. - Далеко ли едешь? Откуда?

И Антонина Васильевна тихонько, чтоб не разбудить сына, вдруг поведала этой старой чужой женщине о своей жизни в городе, о том, что работала она посудомойкой в столовой, получала семьдесят рублей, иногда чуть больше, двадцать пять платила хозяйке за флигель, а сорок пять обеспечивали ей с сыном жалкое существование. Почему в столовой? Да потому, что оттуда она могла принести то недоеденные котлеты, то непроданный гуляш, то картофельное пюре. Почему не шла на другую работу, лучше оплачиваемую? Да все из-за здоровья. Она растратила его, а точнее потеряла.

   - Жить на семьдесят рублей очень тяжело. И потому я в последние годы все чаще ловлю себя на мысли, что очень хочу найти свою родину. Всю свою сознательную жизнь я провела на Донбассе. Как я туда попала, не знаю. Моя приемная мать умерла и перед смертью все рассказала мне. Она не знала ни моего настоящего имени, ни возраста. Подобрала меня где-то неподалеку от железной дороги, где разбомбили поезд. Она всегда повторяла мне еще при жизни, что я родилась в рубашке. Теперь, прожив большую часть жизни, я поняла, что рубашка-то была с чужого плеча, вот и плачу теперь за нее…

Она вздохнула. Ей было тяжело, и даже это частичное откровение не принесло ей облегчения.
   -  Так ты что, одна? И никого у тебя нету? Окромя Валерия?
Собеседница кивнула. Марфа Трифоновна погладила ее по голове, покрытой старым вылинявшим платком.

   -  А слышь-ка, Тоня, поехали-ка в наш совхоз, - вдруг решила она. - У нас жить можно. Наш совхоз зверей держит. А знаешь, чем их, проклятых, кормят? Свининой, мясом разным. А то смалец чистый привозят в бочках, сухари хорошие. Или, вот еще, рыбу. Настоящая сельдь. Мой племянник Сашка, шофером работает, так он эту сельдь засолил. Пальцы проглотишь. Что магазинная! Я вот сегодня по магазинам ходила. Очереди. Спрашиваю: «Что дают?» - «Минталь», - говорят. А у нас этим самым "минталем" норок кормят. Поехали, девочка, ты не сумлевайся. Картошки мы тебе дадим с Аришкой. У нас ведь два огорода: у ней тридцать соток, а у меня – пятнадцать.

Заметив отрицательный кивок Антонины, женщина опередила ее:
   -  Да не даром дадим, отдашь, когда вырастет. И с жильем ладно будет. Моя же квартира пустая стоит, вот и будешь там жить. Конечно, не хоромы какие, но ведь к хоромам ты не привыкла? А там – комната и кухня большая. Квартира теплая, не бойся. Одна вот загвоздка – топливо, уголь. С углем у нас плохо. Машину покупают, кто как может. Другой триста рублей за машину сдерет. Зато дрова у нас тебе выпишут, а с углем что-то придумаем. Вон у нас бабка «Гажиха» умерла, у нее, кажись, был уголь.
   -  Да я никогда не жила в деревне. Не знаю, как быть, нет, право же, не знаю.
   -  Так и  что, что не жила? У нас приволье, чудачка! Огород тебе дадут, картошечка своя будет, кроликов заведешь, вязать – то умеешь? – вдруг спросила она.
   -  Когда-то вязала, - вздохнув, ответила Антонина. - Давно это было. Забыла, наверное, все.
   -  Нет, милая, труд - он не забывается, что умел, то вспомнится. Хотя и то, всему практика нужна, и на гармошке играть разучишься, если не брал ее долго в руки.

И, уверенная, что все будет так, как она говорит, Марфа Трифоновна вдохнула эту уверенность в Брянцеву.

И та второй раз поймала себя на мысли, что эта женщина, знакомая ей не более двух-трех часов, сумела и расшевелить ее, и заставить поверить в добро. Она редко встречала деревенских людей, но из книг, когда-то виденных фильмов знала об их способности быстро сходиться с людьми, помогать им, даже чуть знакомым, как она, Брянцева.

И, сама себе удивляясь, она согласилась.

   - Плохо, конечно, без специальности, но работу мы тебе найдем. У нас две столовых: одна, большая, для рабочих, а другая – в школе, а нет – в больницу пойдешь санитаркой или в полеводство. Не горюй.

На завтра Марфа Трифоновна уехала в больницу, а Антонина с Валеркой пошли к автобусной остановке. Нет, тут все было незнакомо. Такой красивый вокзал она видела впервые. И она, и сын долго разглядывали четкие фигуры рабочих, колхозниц, орнаменты из колосьев, украшающие здание вокзала.

   -  Издалека? – спросил лысеющий мужчина в темных очках. Антонина кивнула.
   -  Нравится вокзал? – продолжал он, обращаясь теперь к Валерке.
   -  Красивый! – ответил тот.
   -  Пленные после войны строили, немцы.
   -  Да ну? – удивился Валерка.
   -  Надо было заставить их весь город восстановить, – гневно произнесла Антонина и спросила. – Нам в город бы, в центр. Как туда ехать?
   -  А вот автобус, девятнадцатый номер, он и довезет вас.

Поблагодарив незнакомца, Брянцевы сели в автобус. Они проехали сначала старые одноэтажные домики частного сектора, потом подъехали к большому мосту через широкую реку. На берегах ее стояли деревянные перегородки, беседки без тентов. Видно, это был городской пляж. Что-то едва уловимое шевельнулось в груди Антонины, мелькнуло какое-то видение. И исчезло, оставив удивление и непонятную растерянность. Она даже закрыла глаза, пытаясь задержать мимолетное воспоминание. И не смогла.

Выйти решили на площади. Это была красивая площадь. Широкая, чистая, она была по-утреннему малолюдна.

   -  Голуби, мама, голуби!

Справа, у ступенек к Центральному почтамту, у памятника погибшим воинам, – везде были голуби. Они не улетали, когда Валерка протягивал к ним руку, а настойчиво клевали пальцы, требуя корма. Валерка достал из кармана кусок несъеденного калача, размял его в руках, дал птицам. Те окружили его, взлетали на плечи, на руки, не боясь, клевали за ухо, шею. Валерка был счастлив. Ему вдруг захотелось, чтоб товарищи по школе, а особенно по классу увидели сейчас и эту площадь, и голубей, но они, товарищи, остались в прошлом, в том городе, откуда они приехали сюда. Счастливый, Валерка, улыбаясь, сидел на корточках. Он и не заметил, как был сфотографирован корреспондентом «Молодой гвардии», и вовсе не знал, что, будучи уже в совхозе, увидит газету со своей фотографией, под которой будет стоять подпись «Гостеприимные птицы».

Мать он не видел, он забыл о ней, возясь с голубями. А она стояла у обелиска горожан, погибших во время Великой Отечественной, и читала фамилии .
- Хомутов А.Н., - неожиданно вслух произнесла она незнакомую, как и десятки других на обелиске, фамилию. – Много – то как…  А есть, конечно, и неизвестные.

Отойдя от памятника на несколько шагов, Антонина окинула взглядом площадь. Из-за куполообразной крыши здания, похожего на христианский собор, медленно выплывало солнце, окрашивая и серый асфальт площади, и перелетавших с места на место голубей, и редких прохожих в теплый оранжевый свет. В лучах восходящего солнца заиграли, засветились написанные бронзовой краской фамилии погибших горожан, а сам гранитный (а может, мраморный – Антонина плохо разбиралась в этом) обелиск вспыхнул ярко-красным цветом.

Мать и сын медленно шли по улице вверх, разглядывая дома. Валерка успевал заскочить в магазины и сообщал, что он там увидел.

А Антонина с тайной надеждой вглядывалась в улицы, пытаясь найти уголок, который она помнила очень отчетливо. Приезжая в любой город, женщина прежде всего искала этот уголок. И не находила. Миновали «Дом обуви», «Дом одежды», подошли к «Булочной». Напротив «Булочной» стоял, маня стеклянными витринами громадных размеров, гастроном.

    -  Нет, все не то, - вслух произнесла Антонина. – Не то.
 
Ее внимание привлекла маленькая девочка в красной, в белый горошек шапочке. Что-то очень знакомое было в ней. Она вгляделась в лицо девчушки – обычное хорошенькое личико с большими глазами. Девочка тоже посмотрела на нее и улыбнулась, а, проходя мимо, помахала ручкой.

Антонина подождала сына. Он стоял у киоска и рассматривал значки.
Солнце начинало припекать. Непонятное солнце! Ему все равно не растопить январского снега, хоть оно и старается вовсю.

    - Нет, и в горе я петь не забуду!
      Запою и в ненастную ночь.
      Без надежды надеяться буду,
      Буду жить. Прочь, печальное, прочь! –

вдруг вспомнились любимые строчки из стихотворения Леси Украинки. «Буду жить!» - повторила она. И стала смотреть по сторонам, опираясь о чугунную решетку низкого заборчика, который отделял тротуар от высоких деревьев. «Тополя», - вглядевшись, подумала. А за ними стояло серое трехэтажное здание. Двери то и дело открывались, впуская и выпуская смешливых девушек и хлопцев.
 
И опять волна чего-то непонятного шевельнулась в ее сердце. Что-то давно забытое опять пронеслось перед глазами. Она попыталась удержать это видение, но оно исчезло, оставив звон старого, уже снятого с эксплуатации трамвая.

«Да это здесь?» – вдруг робко шевельнулась у Антонины мысль. Она приподнялась на цыпочки, словно заглядывая в те далекие годы, когда она девочкой ходила тут (тут ли?) с отцом и мамой. Она четко вспомнила, что она всегда держалась за руки.

«Если это мой город, тут, напротив, должно быть еще одно здание, не жилой дом, но красивый и высокий».

Антонина пошла вперед. Справа, радуя глаз, стояло бело-розовое здание с колоннами. Забыв о сыне (впервые!), она пошла, почти побежала через дорогу к этому зданию. Табличка не сказала ей ничего, но все-таки она была почти уверена, что нашла, нашла свой город. «Медицинский институт» - прочла она. «А там, там – что?» Она вернулась к сыну, который терпеливо ждал ее. Прошла мимо, направляясь к двери серого здания. « Педагогическое училище», - прочла женщина. И эта табличка ни о чем не говорила ей, но здание это она помнила, помнила! Антонина прислонилась к стене. Она была бледна, в висках стучало.               
    -  Вам плохо? – участливо спросила, наклонившись к ней, интеллигентка, очень изящно одетая, с портфелем в руках.
    -  Нет, нет. Все хорошо.
 И Антонина вдруг пришла в себя, вгляделась в лицо этой интеллигентной особы, и ненавидя ее, и завидуя ей, и прося прощения.
    -  Кого–то вы мне напоминаете, милочка, - сказала та. - Но - кого?
Антонина усмехнулась и произнесла на чистейшем английском языке:
    - It is a lie of your sight, madam (обман зрения, сударыня), - чем очень удивила и озадачила даму с портфелем, сказала и пошла к сыну,  чтобы обрадовать  его:
    - Ты знаешь, Валерик, этот город, вернее, этот уголок кажется мне очень знакомым. Может, это мой родной город?
    - Как это – родной? – удивился тот. – А наш город?
    - Погоди, сынок, когда-нибудь я все тебе расскажу.
            
Но сын с увлечением разглядывал все вокруг.

    - Кинотеатр, мам, смотри – красивый.

 На противоположной стороне высился современный, прямо какой-то легкий, воздушный кинотеатр «Юность». Несмотря на раннее время, к нему спешили люди. И Антонине вдруг захотелось пойти в кино, ведь она столько лет не была в кинотеатре.
   - Мам, давай сходим! – позвал Валерка. – Смотри, «Москва слезам не верит», - издали прочел он. - Две серии.
   - Нет, Валерик, сходи сам. Все пятьдесят  копеек сэкономим, - как всегда, ответила сыну.

Она привыкла к самостоятельности сына и уже не предупреждала ни о чем. Валерке очень хотелось мороженого, но он знал: денег мало, кто знает, когда они получат. Благодарно взглянув на мать, он взял мелочь и побежал в кино. А бедно одетая женщина все бродила по этой улице. Нет, она не могла ошибиться. Свернув, прошел трамвай в парк, и тут услужливая память преподнесла ей подарок: Антонина увидела молодого офицера, высокого, темноволосого, он крепко держал за руку девочку в красном, в белый горошек платьице.
   - Андрей, трамвай! – произнес чей-то удивительно мягкий голос. Девочка оглянулась, но ее подхватили сильные руки отца и понесли по воздуху в трамвай.
   - Мамочка, скорее! – звонким голосом крикнула малышка.
Антонина слабо застонала. Она словно видела сейчас отца, а матери вспомнить не могла. Перед глазами проносились огонь, падающие вагоны, кровь, но матери рядом не было.

   -  Стоп, - сказала себе Антонина. - Трамвай шел  в ту сторону, в город. А не сюда, куда-то на окраину.
   - Девочки, - обратилась она к прохожим, - как называется это место?
   - Эта площадь? Площадь Перекальского.

Антонина кивнула, но название ничего не говорило ей. Она вздохнула: видно, опять ошиблась.

   -  Все. Больше не стану искать, - произнесла она громко.
   -  Вы что-то потеряли? – обратился к ней старик, широкий в плечах, несколько сутулый, сопровождаемый худой высокой старухой.
   -  Нет, просто я опять ошиблась.

Необщительная в последние годы, Антонина опять заговорила с незнакомыми людьми, чувствуя в этом возникающую потребность.

   -  Час назад мне показалось, что это мой родной город. Девочкой я была в войну вывезена, родители погибли, я не знаю ни своего настоящего имени, ни возраста. И помню-то я кусочек города, мне показалось, этот.

Старуха, оглядев ее, брезгливо сморщила губы, а ее спутник, словно не заметив, что она дергает его руку, предложил:

  - Пойдем, сядем и поговорим.

И Антонина пошла. Они пересекли площадь, спустились вниз, прошли мимо здания из красного кирпича.

  -  Театр, - вдруг вырвалось у Антонины.
   -  Да, голубушка, театр, - сказал старик, входя в каменные белые ворота. – Парк «Юных пионеров», - произнес он. - Пойдем, посидим.
  -  «Будь готов!» - прочла Антонина на левой стороне. – «Всегда готов!» - прочла на правой.

Они уселись на первую скамью, смахнув с нее белый, искрящийся снег. Он был везде: на дорожках, на высоких кленах, ровно подстриженных кустах.

   -  Так что тебя смутило, милая? – несколько хрипловато спросил приветливый горожанин.
   -  Илья Филиппович, не приставай к человеку, - произнесла высоким голосом его спутница.
   - Подожди, Оля, надо помочь женщине.
   - Видите ли, - неуверенно, чувствуя неприязненный взгляд старухи, начала Антонина. - Мне кажется, что я девочкой гуляла по этим улицам, гуляла часто, потому что запомнила эти два здания…
  -  И театр, - прервал Илья Филиппович.
  -  Да, и театр. Но я помню, что трамвай ходил в город, - она махнула рукой, показывая направление трамвая. - А тут и линии-то нет.
Илья Филиппович внимательно смотрел на странную на первый взгляд женщину. И что-то казалось ему знакомым в ней, или он знал когда-то давно похожего на нее человека.

  - Послушай, сколько тебе лет? – спросил, не глядя на протестующий жест жены. – Лет пятьдесят, больше? Что молчишь? К тому спрашиваю, что глаза у тебя молодые и ясные, только горечи в них много. Можешь не отвечать, и так вижу: хлебнула ты, видно, через край.
Он достал кисет, свернул цигарку, закурил.

   - А трамвай был, милая, был. Он только лет пять, как вокруг пошел, может, больше.
   -   Был!? Был…
   -  Значит, твой это город, девонька. И не сомневайся. Ты где жила–то?

Антонина не знала. Она помнила, что было три или четыре улицы, а на углу стояла колонка. Она, маленькая девочка, ходила с мамой за водой. Папы часто не было. И еще услужливая память подсказала имя хозяйки. Ее звали или Нюра, или Мура, или Шура.

   -  Нет, такой не знаю. Фамилия твоя как?
   -  Брянцева. Но это фамилия приемной матери, - больше она ничего не знала.
   -  С нами по соседству жила семья, дочка у них была, помню. Маленькая толстушка. Баловали ее очень. Имен-то я уже и не припомню, а фамилия какая-то на лошадь похожа или на сбрую лошадиную.
   -  Лошадиная, значит, фамилия, - грустно улыбнулась, вспомнив рассказ Чехова.

Ее собеседник, пытаясь вспомнить своих давних соседей, внимательно вглядывался в уставшее, изможденное лицо незнакомки. Большие, черные, какие-то бездонные глаза смотрели внимательно и напряженно: она ждала, она так надеялась получить помощь!

   -  А ты, видно, красавицей была в молодости, - выдохнув струю горячего дыма, произнес ее собеседник, за что получил толчок в бок от своей худой длинной спутницы.

Шурша шинами, катили мимо парка легковые машины и грузовики. Торопясь, бежали к остановившемуся автобусу люди. Жизнь текла своим чередом.

   -  Который час? – у Антонины не было часов, и она боялась пропустить окончание сеанса в кинотеатре и потерять Валерика. Илья Филиппович, медленно сняв перчатку, поднял рукав пальто, и незнакомка увидела большие, наверно, еще довоенные часы.
   - Одиннадцать часов двадцать три минуты, - старик закашлялся, поперхнувшись дымом. Старуха стала стучать по его спине, бросая неприязненные взгляды на Антонину.
   - Спасибо вам за участие, - поднялась та. - И простите, что отняла у вас время, – она искоса глянула на старую семейную пару. – А в возрасте моем, Илья Филиппович, вы ошиблись. Мне сорок, – и, кивнув на прощание, быстро пошла через площадь к кинотеатру.
  -  Хомутовы они были, девонька! Хомутовы! – кричал, радостно улыбаясь и махая руками, Илья Филиппович, вспомнив, наконец, фамилию соседей.

Антонина оглянулась и увидела махавшего руками старика, что-то кричавшего ей, но она не услышала его слов: проходящий трамвай, прозвенев на повороте, заглушил его слова и умчался в сторону парка.
   - Славный старик, - подумалось ей, и вновь тепло разлилось в ее груди. Уже в который раз ловила она себя на мысли, что в этом городе ей очень спокойно и даже комфортно, если в ее положении можно так сказать.

А вечером в семнадцать сорок пять они с Валериком ехали в электричке в какой-то совхоз, куда везла их неугомонная баба Марфа. Антонина Васильевна не стала рассказывать ни Марфе Трифоновне, ни Валерке о своей встрече со стариками, о том, как помогали они ей. «Лошадиная фамилия», - усмехнулась она и тут же забыла обо всем, что произошло в парке.
   -   Ты чему улыбаешься, Тоня?
   -  Да так, ерунда. Я вот все хотела вас спросить, Марфа Трифоновна, как образовалась ваша болячка?
   -  Эта, что ль? – попутчица легко коснулась пальцем наклейки. – Да как? Появился прыщик. Мне бы, дуре старой, его не трогать, а я выдавила да прижгла одеколоном, он опять вырос, я его снова прижгла, и так «наприжигалась», что все, мочей никаких нету. Я потом и лист от «доктора» прикладывала, и «ихтиолку». Ничем - ничего. Спасибо, хоть люди надоумили к врачу сходить, а то б, кто знай, что выросло.
   -   Слышишь, Валерик, а ты все давишь, давишь, - заметила Антонина сыну.
   -   Да ладно тебе, мам, - буркнул тот.

Он очень внимательно смотрел за окно, любуясь зимним пейзажем, открывшимся ему за окном электрички. Во многих городах они жили, когда он был еще малышом. Переезжали часто, словно скрывались от кого-то. Потом приехали на Донбасс. Там жили несколько лет, а теперь вот, среди зимы, - благо еще каникулы! - едут в какой-то совхоз. Мысль, что придется жить в деревне, радовала Валерку, но как-то их встретят люди, как-то они станут жить? Это тревожило мальчика, он видел, что волновалась и мать.

А Антонина под стук колес вспоминала, как ее везли в колонию, везли далеко, в Архангельск. И она, молодая, хорошенькая девушка, ехала без слез, хоть срок заключения был немалый. А слез не было. В последний раз она плакала в тот самый предновогодний день…