Деревенская быль

ДЕРЕВЕНСКАЯ БЫЛЬ

         Не знаю почему, но все думают, что все деревенские избы вовсе похожи друг на дружку словно сиамские близнецы: все серенькие, приземистые, непременно в жирных лопухах и непролазных зарослях одичавшей малины. А вот и неправда, а вот и не так -- ну, то-есть, не совсем так... Да, у Кузьмы изба и впрямь неказиста: два окна на улку глядят, три во двор, крыта не пойми чем - вроде шифером, а вроде и не шифером, к тому же чем-то странно схожа с расхристанной бабёнкой. И подле двора у Филоновых не всегда прибрано; зато хозяин -- гармонист. А вот у его соседа Афони... Эх, Афоня, Афоня!.. Нету его. Ещё вчера был, а нынче нету.
                *      *      *
      ... Уже и позабыл Кузьма, когда в последний раз брал в руки гармошку, а нынче взял. Сидит на табурете и наяривает: играет яростно, самозабвенно, а сам слезами обливается. Жёнка ему: "Что ж ты творишь, окаянный! Чего люди подумают об нас..." А Кузьма словно не слышит -- не до того ему, не жениных слов. Вчера он похоронил своего друга-приятеля Афоню. Только-только до семи десятков соседушко дотянул и -- на тебе... Жить бы ещё да жить! Ухайдакала, укатала бедолагу судьбина мужицкая. Нечем Кузьме утишить боль жгучую, сердечную: ни водкою горькою, ни винишком сладеньким. Играл Афонину любимую "По диким степям забайкалья, где золото роют в горах..." Будто похоронный марш играл. Дивился, бывало: "Афонь, ну чем она глянулась тебе, песня эта? Ведь окромя своей Устиновки ты ни  в горах, ни в степях, ни в больших лесах -- нигде не бывал... Да, ты ж срочную где-то в Хибинах служил, и то в предгорьях; а ты -- про горы... Где заболел ими?" Тот и сам не знал откуда у него эта "хворь"
                *      *      *
      ...Сомкнул гармонист меха, уронил буйну голову и утонул в воспоминаниях. Вспомнил, как однажды, давным-давно, годов эдак тридцать назад, Афоня пришёл к нему и сказал: "Играть научиться хочу... очень хотца! Покажь, а." Отчего же не показать -- показывал: на какую кнопку каким пальцем нажимать, как брать аккорды... ( трёхлетний внук Афони Лёнька, которого тот всегда брал с собой, белые кнопки называл таблетками) Год мучились! Научился ли Афоня хоть чему-нибудь? Нет, не научился. Ничуть! Плюнул в сердцах и больше к неподатливому инструменту не прикасался. Но приходить приходил, просил: "Кузь, сыграй, а!" "По диким степям?" "Ага." Играл. А Афоня, вытянув морщинистую шею и страдальчески сомкнув над переносицей косматые брови, пел. Пел плохо, мимо нот, но как вдохновенно! "Выступай мы на концерте, нас бы утопили в овациях" -- тая усмешку, говорил Кузьма и Афоня ему верил. Да и невелика беда, что Афоня с гармонью не поладил; ну не его это, зато он в технике силён, ох как силён! У Афони не изба -- терем сказочный: наличники резные, палисад резной, крылечко будто кружевное -- из дошечек сосновых набрано. Верея, -- столб, к которому крепятся ворота, -- и та у него резная, да не просто резная, а в форме былинного витязя выполнена: в островерхом шлеме, латах на мощной груди, правая десница воина держит копьё, левой он открывает-закрывает вычурной резьбы дверь, да при этой процедуре ещё и речь молвит, совсем короткую речь голосом Афони. Входящему говорит: "Добро пожаловать! Здравствуйте!" Покидающему подворье: "Всего доброго! До свидания". Как любопытствующие ни выискивали откуда, из какого потайного динамика слышится Афонина речь, так ничего и не нашли. Прицокивали деревенские: "Ах, какой уважительный витязь!" Увы, оказалось, не всегда и не со всеми страж ворот бывает столь вежлив и приветлив, в чём однажды убедился и Кузьма. А дело было так: Впрочем, всё по порядку.
         Вы конечно же слышали как звучит падающая капель: "Динь-динь, буль-буль, плим-плим, кап-кап..." Монотонно, скучно... А вот у Афони капель исполняет "Вальс Мендельсона"... Не верите, думаете чушь несу  Вот-вот, я сам не верил, никто не верил: как это -- в музыке мужик "дуб дубом" и вдруг... Проверить бы, но как -- на небе ни облачка .Ждали дождя  И дождались: в первый день недели прямо с утра закропал дождик, небольшой дождик, но с крыш потекло, весело потекло... Что тут началось: вся деревня! -- все сто девятнадцать человек, -- собрались у избы Афони: послушать вальс... И вальс зазвучал: "Тамта-та-та-тта, тамта -та-та-та-та, та-та..." Может то был и не "Мендельсон" и может не вальс вовсе, но очень уж похоже, ну прям заслушаешься! Расходились будто помолодевшие. И ещё приходили... Всем понравилось, деревне всей, а супруга Афонина, -- вот чудачка! -- и на дух сей вальс не приемлет; заладила: "Переделай на чёнить другое, не то я твою консерваторию в пух и прах разнесу!" И ведь разнесёт, и ведь ухайдакает -- с неё станется... Хотя ей и бить-то, в общем, нечего: внизу, под крышей не рояль стоит, там всего-то два десятка разнокалиберных стеклянных пузырьков на порожних жестяных банках и всё... А насчёт переделать; это запросто, это можно, это в два счёта! Правда репертуар у "композитора" пока невелик; сколь Афоня ни старался, ничего окромя "Мазурки" и "Танца с саблями" у него не вышло... В общем, выбирай, Татьяна Петровна! Ничего не выбрала. А тут, как на грех, дожди заладили. Публики хоть и поубавилось, но не намного; даже с дальнего хутора послушать свадебный вальс пришли, а с ними прикултыхал и девяносто-пятилетний бобыль дед Макар с рыженькой шавочкой Дуськой; говорят, беспородная Макарова "сожительница" с таким упоением подвывала музыкальной капели, что даже голоса лишилась...
        А Татьяна Петровна лютовала; всё ей набрыдло: и сам вальс и его поклонники... Ладно бы просто слушали, а то ведь и в избу толкутся: тот погреться, тому водицы испить, кому в зеркало поглядеться... А вырезанный из дуба дурень с копьём знай долдонит: "Добро пожаловать! Здравствуйте!" "Всего доброго! До свидания" Тьфу! Она поступила хитро: на музыкальный инструмент не посягнула, но музыку отключила, и вот как: рымбу (так у нас называют водосток) приделала -- не сама, конечно, Кузьма сие деяние совершил. Выждала коварная когда супруг по делам в город отлучится, и к соседу: "Так, мол, и так: Афоня, мол, попросил тебя рымбу подвесить... Не откажи, Кузь! Он бы и сам, да куда с его ногами..." Как другу отказать -- сделал Кузьма. Когда корячился под крышей, спросил ещё: "Чего эт на него нашло, да ещё так срочно?.." -- "А кто его ведает, -- отвечала хозяйка. -- Ну вот, а водичку -- на тепличку; неча её на вальсы тратить!" От угощения мастер отказался, сказав: "вечерком загляну".
         Вот и вечер. Идёт Кузьма к другу: недалече ему идти -- через три заколоченных избы терем Афони. А вот и он -- с резным палисадом... Поднялся Кузьма на взлобок, подошёл до калитки, протянул руку, а ему: "Поди к такой-то матери и больше не приходи! Понял?" Опешил Кузьма и, задрав голову, вопросил у стража в островерхом шлеме: -- Т-ты это... Ты что меня гонишь, нехорошими словами обзываешь? Что худого я сделал тебе?" А страж ему: "А то не знаешь... Рымбу подвесил зачем?" -- "Дык попросили же..." -- "Кто попросил?" -- "Ну как же... Ты же сам... Тойсь, Танюша твоя, по твоему повелению..." -- "А ты и ухи развесил, брехуху-бабу послухал... Эх! Ладно, входи уж, коль пришёл." Покосился Кузьма на "швейцара" в средневековых доспехах и бочком, бочком... Протиснулся.
                *   *   *
         Обиделся ли Афоня на соседа? Кто его знает. По его признанию он и сам намеревался прекратить представление: потешил, повеселил народ и довольно, а то ведь и приесться, наскучить может, да и дожди не всегда идут, к тому же он ещё чего-то замыслил, а чего не говорит -- сюрприз готовит.
         Дотемна просидел Кузьма у Афони. За что про что гутарили мужики, о том нам не ведомо, хотя догадаться нетрудно. Ну конечно же о делах домашних, о детях, внуках, о погоде... Странная она какая-то в этом году: где должно было жарить, там залило, а где лить -- зажарило... Может это нам сигнал свыше, который люди ещё не расшифровали? Может и это обсуждали мужички? Как знать, а только вышел Кузьма от Афони в добром настроении, точно фильм хороший поглядел.
         Зимой же, когда все летне-весенние хлопоты позади, а соленья-варенья, закрутки-закатки опущены в погреба и можно заняться ничегонеделаньем, повалять дурака, приходил Афоня со своею разлюбезной Петровной к Фетисовым на чай. Чай пили зверобойный, из чёрного семилилитрового чугуна, томлёный в печи, с шиповником и калиной... Потрескивали в грубе поленья, о чём-то бубнил телевизор... Афоня просил: "Кузя, сыграй!" -- "По диким степям?" -- спрашивал Кузя. "Ага!" После того, как бродяга из песни добрёл-таки куда шёл, хозяйка дома Авдотья говорила, вздыхая: "Танюша, а давай-ка нашу." И, соединишись плечами, затянут: "Гуля-я-яет по Доу, гуля-я-яет по Дону, гуля-я-яет по Дону казак молодо-о-ой..." Допоют, поохают, повздыхают и сменят "пластинку", другую зачнут: "Куда бежишь, тропинка милая, куда бежишь, куда ведёшь? Кого ждала, кого любила я, уж не догонишь, не вернёшь..." Потом "скричат" про то, как белым снегом ночь метельная все стёжки замела, а там вновь про молодого казака, что по Дону гулял-разгуливал, а там... И так чуть ли не до полуночи. "Парни" им: "Будя тоску нагонять! А ну-к давай весёлое чёнить!" А они отрут слёзки да как врежут "В роще калина, всё стало видно, соловушки все поют..." Ну вот, совсем другое дело, а то рассопливились... А как смолкнут, Афоня палец к губам и шепотком: "О, тихий ангел пролетел..." И вновь загомонят.
         Ссорились ли они меж собою? Всяко было. Но любые ссоры у них почему-то всегда превращали в смешные недоразумения. Помнит Кузьма, как однажды Афоня потерял ключ от своего "жигуля". Ездили в лес по грибы. Грибов набрали, но "посеяли" ключик. Супруга ему: "Где он у тебя был?" "В кармане задних штанов" -- отвечает обескураженный Афоня. "Где, где? -- округляет глаза "половина". -- это што за штаны такие -- задние?!" Поняв, что сморозил нелепость, Афоня обречённо выдыхает:  Дырочка там... выпал... Но я найду, я обязательно его найду, иначе как мы отсюд?!" И бросился на поиски. И нашёл ведь! Как? Он и сам не ведает как. Говорит, забрёл в чащу, кусты   раздвинул: глядь! -- на валежинке ключит лежит -- от его "шохи" ключик...
         И меж семьями у них брани не было, не считая мелких перепалок, без которых скука точно сожрала бы их всех. Почему? Да по качану. Во-первых, о развлечениях здесь даже не вспоминают; это раньше, при народе, в клубе было и кино, и концерты, и танцы-жманцы... А нынче... Да что там! Связь никакая; чтоб позвонить -- на  бугор бежать надо, телевизор работает через раз, да и что в нём можно узреть кроме сводок о происшествиях, пошлятины и рекламы... Одна отдушина -- канал  "Культура"! Мира, добра и благоденствия его сотрудникам! Н-да. Вот и избегают устиновцы скуки, как могут. К примеру, прошлой осенью за деревенской околицей  появился берёзовый крест со звездой на заострённом верху и надписью на фанерной табличке: "Здесь похоронены комнатные цветы, умершие мученической смертью.". Кто водрузил его, так и не узнали... Долго судачили о том "инциденте".
                *      *      *
      ...Супруга вкатилась в избу вся какая-то возбуждённая, запыхашаяся и к Кузьме:
      -- Всё сидишь, горюешь всё... Побрился бы, что-ли; зарос-то как!
Кузьма только рукой махнул:
      -- Перед кем харапутиться, перед кем красоваться мне!
      -- Как это перед кем? А перед сыном с невесткой, а перед внучатами! -- И подбоченясь: -- Звонили. Едут.
Как пружиной подбросило Кузьму...
      -- Что ж ты молчала, а?
      -- Вот, сказала...
      -- Сказала она... Когда же будут?
      -- К вечеру обещались.
      -- Ну, дык это ж совсем другое дело. Грей, баб, воду -- бриться буду! Эх, ма! Жизнь-то продолжается!
      -- Продолжается, -- согласилась Кузьмина "половина" и засеменила на кухню мужу воду греть.