Страшная ночь

Страшная ночь.

Я часто думаю о смерти. Точнее, не о самой смерти, а о людях, которые ушли. Мне вот интересно, ощущают ли они что-либо в тот день, когда должны умереть? Просыпаясь утром, возможно, кто-то испытывает некий дискомфорт, или некое чувство? Но, скорее всего, человек начинает свой день, как обычно, не зная, что сегодня умрёт. Вот допустим, у него были планы, мечты на будущее, но в назначенный час, когда этого меньше всего ожидаешь, бац, и всё. Случился инсульт, попал под машину, или нечто другое. Не столь уж и важно. И вот теперь я думаю, предчувствовали ли Марина и Роман, что умрут в тот день…

Мне вспоминается наша последняя встреча за неделю до этого. Было воскресенье, мы жарили шашлыки на заднем дворе. Марина смеялась. У неё был такой заливистый, немного детский смех, который заставлял улыбаться всех вокруг. Она испачкала нос в кетчупе, а Ромка, с нежностью, которую редко увидишь у мужчин его склада, вытирал ей лицо салфеткой. Они обсуждали отпуск в Турции, спорили, какой отель выбрать. Рома хотел горы, Марина море. Обычные, до тошноты живые споры.

Глядя на них тогда, я думал: «Какая крепкая пара». Сейчас эта мысль кажется мне злой насмешкой судьбы. Если бы я только знал, что в голове у брата уже тикал часовой механизм, что в телефоне Марины уже копились сообщения от другого, я бы… А что бы я сделал? Сказал бы: «Рома, не убивай её в следующий вторник», ладно?

В то утро, я уверен, всё было до ужаса буднично. Марина, вероятно, варила тот свой любимый кофе с корицей, запах, который въелся в стены дома так глубоко, что даже смерть не смогла его выветрить. Рома искал ключи от машины, ругаясь на вечный бардак. Они поцеловались на прощание? Или уже тогда между ними висела холодная стена отчуждения?

Трагедия, как это часто бывает, не стучится в дверь. Она выбивает её ногой.

Всё это произошло в начале одиннадцатого, когда домой, как в анекдоте, внезапно вернулся муж. Вот только итог оказался совсем не весёлый. Мой брат увидел жену в объятиях другого. Да, со стороны благоверной не особо умно оказалось приводить любовника в супружескую постель. Но что уж теперь…

Не особо размышляя, Ромка сходил в гараж, где взял ружьё. Вернувшись, он хладнокровно застрелил любовника, а потом и супругу. Минут через тридцать, мой брат повесился, предварительно опустошив бутылку виски.

Примерно так всё и происходило, если верить экспертам, которые прибыли на место убийства и самоубийства. С другой стороны, по поводу хладнокровности я бы с ними поспорил. Вряд ли муж, застав супругу с другим, будет ходить с ясной головой. Скорее наоборот.

И теперь находясь в доме своего брата, я думаю о том, знал ли кто-нибудь из них, что в тот день умрёт? Возможно было беспокойство, сон, или что-нибудь ещё? Ведь говорят же, умирающие перед своей смертью видят близких и родных людей, тех, кто ушёл раньше. Так почему бы и не быть некому чувству? Да, одни вопросы, и нет ни одного ответа.

Поймите, я не берусь судить моего брата и жену. Кто я такой? Он сделал то, что сделал, и возврата уже не будет. Их обоих не вернуть обратно к жизни. Ромка и Марина лежат в могиле, похороненные девять дней назад. Бог им судья, но никак не я.

После похорон, я остался в доме брата. Не знаю и зачем. Возможно хотел привести в порядок некоторые дела, да и не по-людски как-то сразу уезжать обратно. Я долго стоял в той самой комнате, где произошла трагедия.

Знаете, у смерти есть запах. Это не тот сладковатый душок разложения, который показывают в фильмах. Нет, свежая смерть пахнет медью, порохом. И этот запах смешивался с ароматом Марининых духов «Chanel» и алкоголем, который источала пустая бутылка виски.

Я стоял посреди комнаты, сжимая в руках ведро с хлоркой, и чувствовал себя археологом, раскапывающим руины чужого безумия. Кровь — удивительно стойкая субстанция. Она не просто пачкает, она пропитывает суть вещей.

На тумбочке всё ещё лежал раскрытый журнал, который читала Марина. Кроссворд, заполненный наполовину. Слово по вертикали: «Будущее». Она не успела дописать последнюю букву. Ручка валялась на полу, закатившись под кровать. Я поднял её. Обычная, синяя, погрызанная на кончике. Дурацкая привычка невестки, когда она задумывалась. Меня вдруг накрыло такой волной тошноты и горя, что пришлось опереться о стену.

— Зачем, Ромка? — спросил я в пустоту.

Пустота ответила мне лишь скрипом половиц на втором этаже. Дом словно прислушивался ко мне, оценивал нового жильца.

На обоях всё ещё были видны брызги крови, когда головы любовников разлетелись от выстрелов. Умоляла ли Марина своего мужа, видя, что на неё смотрит ствол ружья? Что делал любовник в свой последний миг? Да и сам Ромка… Снова одни вопросы.

Как мог, я очистил дом, выбросив всякий хлам, так как собирался продавать это жильё. Даже за пару дней успел переклеить обои в той самой комнате, заменив на новые, благо работы не особо много. Оставил только кровать, а всю мебель распихал по всему дому, освободив таким образом место.

В тот же день, когда я заканчивал переклейку обоев, ко мне заглянул сосед, дядя Вася. Старик жил через забор и, кажется, знал о происходящем на нашей улице больше, чем участковый. Он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и курил дешёвую папиросу, пуская едкий дым в морозный воздух.

— Ты это… ночевать тут опять собрался? — спросил он, не глядя мне в глаза.

Взгляд его бегал по окнам дома, словно он ожидал увидеть там кого-то.

— Ну да, — ответил я, вытирая руки от клея ветошью. — Дела закончу, дом подготовлю к продаже. А что?

Василий сплюнул в сугроб. Слюна была красной от табака, или, может, мне уже везде мерещилась кровь.

— Нехорошо там, Пашка. Ой, нехорошо. Собака моя, Полкан, третью ночь воет, мордой к вашим окнам. А вчерась…

Он замялся, понизив голос, будто боялся, что дом его услышит.

— Вчерась видел я свет в окне спальни, когда ты уехал. Тусклый такой, будто свеча горит.

— Тебе показалось, дядь Вась, — отмахнулся я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — Электричества не было, я пробки выкручивал.

— Может и показалось, — перекрестился старик дрожащей рукой. — Только тени там ходили. Две. Одна высокая, сутулая, как Ромка твой. А вторая… ползала. Мне было видно со второго этажа.

Меня передернуло.

— Хватит жути нагонять. Не было там никого.

— Ну, бывай, — буркнул сосед и поспешил уйти, ни разу не обернувшись, словно за его спиной разверзлась преисподняя.

Этот разговор оставил неприятный осадок. Я, конечно, материалист, но стоять в пустом доме, зная, что соседи видят в окнах «ползающие тени», было, мягко говоря, неуютно.

В одну из ночей, началась вся эта чертовщина. Улегшись спать на той самой кровати, где были убиты два человека, я услышал некие странные звуки…

Да, знаю. Кто-то мог задать вопрос, а не было ли другого места для ночлега, к примеру, в ещё одной комнате? Скажу так, не было. Комнаты были, а места не имелось.

Признаться честно, мне не слишком было приятно спать на этом ложе, но что поделать? Не укладываться же на полу, когда на улице стоит лютая зима, а в доме полы холодные. Можно конечно было вернуться к себе в квартиру, но я на тот момент жил в шестидесяти километрах, и поэтому, сами понимаете…

Кое-как умостившись, перевернув тяжёлый матрас, не раздеваясь, я попытался заснуть, но тщетно. Мои мысли вертелись вокруг произошедшей трагедии. Как-то не верилось, что двух близких людей не стало. Казалось, что сейчас услышу голос брата, и весёлый смех Маринки. Мне сноха всегда нравилась. Мы как-то с самого начала довольно хорошо ладили. И тут такой неприятный сюрприз…

Впрочем, признаться честно, мы с ней какое-то время встречались, но это было ещё до знакомство с Ромкой. Ничего серьёзного. Так, несколько недель ходили, держась за ручки, а потом я познакомил её с братом. И так получилось, что у них как-то склеилось сразу, а я нашёл себе другую девушку, свою будущую жену. Но все равно, тёплые отношения друг к другу у нас остались, дружеские, конечно.

До моего слуха донеслись некие звуки. Слабое покашливание, которое слышалось из кухни. Нет, это не могли быть соседи. Частный дом, а вдобавок отделённый ещё участком. Так что сами понимаете.

Сначала я списал это на осадку дома. Дерево, оно ведь живое, дышит, реагирует на перепады температур. Но звуки имели странную ритмичность. Тум… шорк… тум… шорк… Словно кто-то тяжелый делал шаг, а потом волочил ногу. Или что-то тяжелое тащили по линолеуму.

Я лежал, глядя в потолок, где в лунном свете плясали тени от веток дерева за окном. Ветки стучали по стеклу, будто костлявые пальцы, просящиеся внутрь. Но пугало не это. Пугала тишина в паузах между стуками. Она была густой, ватной. В такой тишине слышно, как кровь шумит в ушах.

Внезапно мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Изо рта вырвалось облачко пара. Я натянул одеяло до подбородка, чувствуя себя маленьким мальчиком, который прячется от монстров. Но монстры были не под кроватью.

— Рома? — прошептал я.

Голос дрогнул и сорвался.

— Брат?

Звук шагов прекратился мгновенно. И тут же, прямо над ухом, раздался отчетливый, влажный вздох. Кто-то стоял у изголовья. Я чувствовал запах. Не духов, не алкоголя. Запах сырой земли и застоявшейся воды, какой бывает в цветочных вазах, если не менять её неделю.

Поднявшись с кровати, я с осторожностью направился на кухню, но ничего там не обнаружил. Даже выглянул в окно, пытаясь рассмотреть что-либо в темноте. Также ничего. Обошёл весь дом. Меня ждало разочарование, или лучше сказать, облегчение.

Я вернулся в постель, но реальность, казалось, начала трещать по швам. Сначала это были мелочи. На кухне действительно самопроизвольно включилась вода. Я слышал, как она с шипением бьёт в металлическое дно раковины. Я вскочил, чтобы поглядеть, но едва дошел до порога спальни, как кран перекрыли. Резко. С визгом.

Затем началось светопредставление. Лампочка в коридоре замигала, отбивая какой-то безумный ритм, похожий на азбуку Морзе. Точка-тире-точка… Вспышка, темнота. Вспышка, и на долю секунды, в конце коридора, мне почудился силуэт. Нечеткий, размытый, но до боли знакомый. Он стоял, опустив голову. Руки плетьми висели вдоль тела.

— Эй! Кто здесь?! — рявкнул я, стараясь придать голосу уверенности, которой не было и в помине.

В ответ, тихий, дребезжащий смешок. Он доносился отовсюду: из вентиляции, из-под пола, с чердака. Это был не смех человека. Так может смеяться гиена или сумасшедший.

Вдруг дверь в ванную, которая была заперта, с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что посыпалась штукатурка. Оттуда пахнуло густым паром, хотя горячей воды в бойлере не было уже неделю.

Я попятился. В нос ударил тот самый запах духов «Chanel», но теперь он был искажен, смешан с запахом паленой плоти.

— Маринка? — сорвалось с губ.

Радио на кухне, выключенное из розетки, вдруг заорало на полной громкости. Это была не музыка. Это был белый шум, сквозь который прорывались обрывки фраз.

«…не больно… совсем не больно… смотри на меня…»

Голос был мужской. Голос моего брата. Но звучал он так, словно его прокручивали задом наперед.

Нервы, скажу, у меня довольно крепкие. Но на тот момент я, честно признаться, усомнился в своём разуме. Не сошёл ли окончательно с ума? Или быть может, возможно, это лишь игра воображения? Знаете, как бывает, когда находишься в таком месте, где произошла какая-нибудь трагедия. Мерещится разное. А тут ещё непроизвольно начинаешь накручивать себя.

Я, застыв истуканом в коридоре, пережидал всё происходящее, размышляя, вызвать ли такси, после чего бежать домой, или продолжать стоять испуганным тушканчиком. Но в этот миг разом всё смолкло, погружая дом в благословенную тишину.

Обойдя жилище, я везде включил свет, а также телевизор, чтобы не было так страшно. На кухне врубил радио, какую-то музыку. После этого лишь слегка успокоился, всё ещё чувствуя мелкую дрожь в руках, размышляя, не уехать ли отсюда?

Утерев со лба холодный пот, на ватных ногах я направился к кровати, усаживаясь на неё, пытаясь сообразить, что только что произошло. Мне хотелось покинуть это обиталище безумия, но, как в каком-нибудь фильме ужасов, просто-напросто боялся сделать шаг, так как это могло спровоцировать нечто здесь присутствующее на новые действия.

Мои веки стали медленно смыкаться, и опустив голову на подушку, я и сам не заметил, как погрузился в сон. Возможно всему виной та непонятная ситуация. Кто-то заедает стресс, кто-то занимается спортом, кто-то гасит в алкоголе, а я сплю.

Я подскочил от грохота выстрела. Светящиеся часы показывали начало второго ночи. В комнатах царила темнота, так как свет и телевизор по какой-то неведомой причине оказались выключенными. Кто-то дико завопил, а следом раздался ещё один хлопок. Оглядевшись, я не увидел, а скорее почувствовал, что рядом со мною некто лежит. Протянув руку, уткнулся во что-то липкое, мокрое. При неверном свете луны, я смог разглядеть человеческую фигуру. Это была женщина. Марина. Она лежала голая, мёртвая. От правой части лица почти ничего не осталось. Выстрел изуродовал некогда красивые черты, перемолов всё в кровавую кашу из кости, плоти и волос.

Но вдруг голова Марины дёрнулась и повернулась в мою сторону. На меня уставился единственный уцелевший глаз, поблескивая лихорадочно во мраке. Рот слегка приоткрылся, и из глубин послышался замогильный хрип. Затем из чёрных недр возник кровавый пузырь, лопнув с характерным звуком. И мои железные нервы дали сбой. Ведь не каждый день просыпаешься рядом с покойником в одной постели.

С громким воплем я скатился с кровати, запутавшись ногами в одеяле. На четвереньках пополз прочь, поскуливая от животного ужаса, продолжая слышать заунывные хрипы. Через пару метров наткнулся на что-то твёрдое. Ощупав руками, понял, что это две ноги. Кто-то висел под потолком, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Штанины оказались мокрые, с неприятным запахом мочи.

Я отпрянул в ужасе, повалившись на спину, но тут же усаживаясь. Позади раздавались хрипы, а впереди раскачивался в петле мой брат. Я ощущал себя загнанным в угол зверем. Хорошо, что ещё другого типа, убитого любовника, не было слышно и видно.

За спиной тяжело скрипнула кровать, а потом на моё плечо легла холодная ладонь Марины. Она змеёй обвила меня за шею, притягивая затылком к своей обнажённой груди, начиная шептать мне на ухо кровавыми губами какие-то слова:

Её кожа была неестественно холодной и какой-то скользкой, словно покрытой тонким слоем слизи. Я чувствовал, как её грудная клетка не вздымается при дыхании, но слова всё равно вылетают из её изуродованного рта.

— Милый, ты ведь знаешь, что я не могу без тебя… — прошелестела она.

Голос её булькал, словно горло было забито кровью.

«Господи помилуй!»

Она подняла руку. Пальцы оказались сломаны, вывернуты под неестественными углами, ногти сорваны, и провела ими по моему лицу. Ощущение было такое, будто ко мне прикоснулись сырым мясом.

— Посмотри на меня. Посмотри, что он со мной сделал.

Она приблизила свое лицо к моему. Единственный уцелевший глаз вращался в глазнице, живя своей отдельной жизнью, а пустая впадина, где раньше был второй глаз, сочилась черной жижей.

— Я… я не Рома… — выдавил я, боясь вдохнуть этот смрад.

— Какая разница? — хихикнула она, и из уголка рта выпал кусок плоти, шлепнувшись мне на ключицу. — Вы все одинаковые. Вы все хотите одного. Тепла.

Она прижалась ко мне всем телом. Я почувствовал холод каждой клеточкой кожи. Это был абсолютный, космический холод небытия.

— Ты ведь останешься с нами? — шептала она, кусая мочку моего уха.

Зубы клацнули.

— Рома скучает. Мы хотим играть. Здесь так скучно, Пашенька…

В этот момент Ромка в петле начал раскачиваться сильнее. Веревка скрипела: хррр-скрииип, хррр-скрииип. Он поднял синие, распухшие руки и захлопал в ладоши. Беззвучно. Просто сводя ладони, которые проходили друг сквозь друга. Его шея была вытянута. Неестественно длинная, позвонки выпирали, прорывая кожу.

— Ты знал, паша. Что ты мне всегда нравился?

— Я…

— Помнишь, как мы встречались тогда… Целовались в сквере у школы?

— Я… Я…

— Поцелуй меня, — попросила Марина, и её рот распахнулся, открывая черную бездну глотки, в которой что-то шевелилось. — Отдай мне своё дыхание, как тогда, много лет назад.

После чего, наклонившись, провела влажным языком по моей щеке, медленно, будто наслаждалась этим моментом.

— Подари мне поцелуй.

Ромка по-прежнему болтался в петле, глядя на нас выпученными мёртвыми глазами. А его язык, будто громадный слизняк, высунулся изо рта, слегка подрагивая. Руки безуспешно тянулись в нашу сторону.

— Давай, милый.

Её губы нашли мои, и я почувствовал вкус крови. Голова пошла кругом, а тело Марины, как мне показалось, стало немного теплее.

— Нет! Не надо! Не хочу!

— Я не хочу возвращаться обратно, — вдруг всхлипнула она, слегка отстраняясь. — Туда… Там плохо… Не так, как здесь…

Куда? — осмелился я спросить.

Её ответ утонул в поцелуе. Это было не прикосновение женщины, а прикосновение бездны. Вкус крови на моих губах сменился привкусом ржавого железа и формалина. Я хотел отстраниться, закричать, но моё тело предало меня. Оно стало ватным, чужим, словно гравитация Земли вдруг перестала действовать именно на меня.

— Иди за мной. Я покажу.

В этот миг реальность дрогнула и лопнула, как перетянутая струна. Холод. Пронизывающий, абсолютный холод, от которого не спасает одежда. Темнота комнаты, освещенная лишь луной, распалась на пиксели, скрутилась в воронку и исчезла. Меня выдернуло из собственной плоти, вывернуло наизнанку и швырнуло куда-то в сторону.

Когда зрение вернулось, я понял, что стою посреди гостиной. Но это была не та гостиная, которую я знал. Стены пульсировали, словно под обоями текли вены гигантского организма. Окна распахнуты, но за ними не было ни ночи, ни знакомого двора. Вместо этого в комнату лился ядовито-желтый, стерильный свет, не дающий теней.

Я посмотрел на свою руку. Она была полупрозрачной, мерцающей, как помехи на старой видеокассете. А рядом стояла Марина. Теперь она не была изуродованным трупом. Она выглядела так, как при жизни, красивая, сияющая, но её глаза… В них плескалась вековая тоска и ледяное спокойствие существа, которое видело то, чего не дано видеть живым.

— Смотри, — звучал её голос не в ушах, а прямо в моем мозгу.

Эхо разносилось, будто мы стояли в огромном пустом ангаре.

— Куда?

Она указала на центр комнаты. Там, словно на театральной сцене или голографической проекции, разворачивалось действо. Я увидел их. Романа и Марину. Живых.

— Это то, чего не случилось, — прошелестела она. — Осколки вероятностей. Смотри внимательно.

Я увидел брата. Он сидел за столом в офисе, держа в руках телефон. Его лицо было серым от усталости.

«Алло, Марин? Да, задерживаюсь. Отчет не сходится. Буду поздно».

Картинка мигнула. Я увидел Марину в спальне. Тот самый любовник, чье лицо было мне незнакомо, поспешно натягивал брюки. Он целовал её в щеку и выскальзывал через заднюю дверь за пять минут до приезда Ромки.

Сцена сменилась. Теперь они ужинали. Тишина за столом была плотной, как кисель. Они жевали, не глядя друг на друга. В их глазах была пустота. Ненависть, загнанная так глубоко, что она стала привычкой. Они жили. Они состарились в этом доме, ненавидя каждый день, проведенный вместе, медленно убивая друг друга равнодушием. Я чувствовал этот холод. Холод нелюбви, который был страшнее пули.

— Видишь? — спросила Марина. — Мы были мертвы задолго до выстрелов. Судьба просто нажала на курок раньше, чтобы избавить нас от мучений.

Реальность снова дернулась. Новая сцена.

Роман входит в спальню. Видит их. Но вместо ружья он просто оседает на пол и начинает плакать. Тихо, по-бабьи подвывая. Любовник убегает. Марина кричит, обвиняет его в слабости. Развод. Суды. Пьянство. Ромка спивается за год, замерзает в сугробе под забором. Марина выходит замуж за любовника, который начинает бить её через месяц.

Сотни вариантов. Тысячи исходов. И ни в одном из них не было счастья. Этот дом был проклят не смертью, а их жизнью.

Я подошел к окну, завороженный тем, что творилось снаружи. Это было похоже на безумную картину сюрреалиста.

Не было ни улицы, ни соседских домов, ни города. Дом парил на огромном куске скалы, дрейфующем в багровом, воспаленном небе. Вокруг, в фиолетовой дымке, висели другие такие же острова, куски зданий, больничные палаты, обломки мостов. Между ними, в нарушении всех законов физики, летали серебряные сферы. Они проносились с жутким свистом, оставляя за собой инверсионный след.

Внизу, в бездонной пропасти, вращались гигантские шестеренки размером с небоскреб, перемалывая серую пыль, попадавшие куски.

— Где мы? — прохрипел я, чувствуя, как разум отказывается воспринимать эту геометрию безумия.

— В месте, где время не имеет значения, — ответила Марина, подойдя ко мне вплотную.

От неё пахло холодом межзвездного пространства.

— Это мой личный ад. Моя клетка. Я создала её из своего чувства вины, и теперь не могу уйти. Те сферы… они стражи. Они ищут беглецов.

Она повернула меня к глухой стене в коридоре. Там, где раньше висела картина с пейзажем, теперь проступал контур двери. Она была высокой, обшитой черной, матовой кожей, с ручкой в виде человеческой кости. Дверь вибрировала, издавая низкочастотный гул, от которого дрожали зубы.

— Я не могу её открыть, — появились истеричные нотки в голосе Марины. — Мертвые не могут открывать двери в Новое. Мы привязаны к старому. Нам нужна плоть. Нам нужна теплая рука. Нам нужен проводник.

Она поглядела на меня с надеждой.

— Помоги.

— Ты что, я не могу… — попятился я. — Я хочу проснуться! Отпусти меня!

— Ты не понимаешь! — исказилось её лицо, снова превращаясь в ту кровавую маску, которую я видел на кровати.

Кожа лопнула, обнажая разбитый выстрелом череп. Глазница вновь опустела.

— Если я останусь здесь, Рома тоже останется. Он там, снаружи, висит в пустоте! Мы будем кружиться здесь вечно! Ты должен помочь нам! Впусти меня!

— Но как…

— Я стану тобой, а ты, мной. Вместе мы войдём… Ты проведёшь меня.

— Я… Я не могу так.

— Больше некому помочь, Паша. Спаси нас. Не дай нам здесь остаться навсегда.

— Ну… А что там, за дверью?

— Там? Там начало и конец. Жизнь и смерть. Покой и новый шанс…

Я сглотнул вязкую слюну, лихорадочно размышляя. Мне было чертовски страшно, но бросить вот так её я не мог. Просто не мог.

— Хорошо. Ладно.

— Ты даёшь своё согласие? — уточнила Марина.

— Ну… Да, я даю своё согласие.

Прежде чем я успел среагировать, она шагнула не ко мне, а в меня. Это было похоже на удар током в тысячу вольт. Меня словно окунули в ванну с жидким азотом. Я почувствовал, как её сознание, холодное, липкое, чужеродное, просачивается в мои нейроны. Мои мысли смешались с её воспоминаниями. Вкус дешевого вина, боль от пощечины, страх, оргазм, звук выстрела, темнота, печаль и радость.

Я потерял контроль над телом. Моя рука… Нет, наша рука, поднялась помимо моей воли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, но команду отдавал не я.

— Давай, Пашенька, — прошептали мои собственные губы, но интонация была её, женская, заискивающая. — Просто поверни ручку. Умоляю тебя. Прекрати всё это.

Я шагал к двери, как марионетка. Ноги казались деревянными. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Я пытался остановиться, упереться пятками в пол, но тело шло вперед с неумолимостью танка. Пальцы обхватили костяную ручку. Она была ледяной, обжигающей.

— Спасибо, — прозвучало у меня в голове.

Ручка повернулась с влажным хрустом, напоминающим перелом сустава. Дверь распахнулась. За ней не было ни коридора, ни другой комнаты. Там оказалась лишь ослепительная, плотная белизна. Густой, молочный туман, который клубился и тянул к нам свои щупальца. Из этого тумана доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: далекий, монотонный гул и скрежет металла о металл, как будто вращались вселенского размера шестерёнки.

— Идем, — скомандовала Марина внутри меня.

Мы сделали шаг. Туман ударил в лицо, забивая легкие, лишая возможности дышать. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку. Меня рвануло назад с такой силой, будто к груди привязали трос и дернули лебедкой. Крик застрял в горле.

— Я буду помнить тебя всегда, — донеслось откуда-то угасающим эхом.

Вопя и матерясь, я вскочил на ноги, преодолевая разом расстояние до стены, с силой шлёпая ладонью по выключателю. Под потолком зажегся яркий свет, ослепляя меня на какое-то время. Тяжело дыша, проморгался и увидел…

Я не увидел абсолютно ничего. Смятая постель, и всё. Мертвецы отсутствовали. Не было Марины. Не было моего брата. Я находился один в комнате.

С облегчением переведя дух, думая, что мне всё привиделось, или приснилось, я поднёс к лицу ладонь, чтобы утереть пот, и замер. Моя рука была выпачкана в крови. Я вспомнил, как пытался ощупывать то, что лежало рядом, и наткнулся на нечто липкое, влажное. Значит, выходило так, это всё не являлось бредом. Но откуда взялась кровь, если фантомы исчезли? Точнее, почему она осталась на моей руке, голове с волосами, и на выключателе, по которому я ударил ладонью.

В ту ночь я так больше и не уснул. До самого утра просидев со светом на кухне, я пил кофе и курил сигарету за сигаретой, со страхом прислушиваясь к малейшим звукам, вздрагивая от любого скрипа. Мертвецы, или призраки, кто они там были на самом деле, больше не появлялись.

Вот только, интересно, почему я их видел ночью, когда убийство произошло почти в обед? Снова вопросы. Наверное, потому что ночное время более благоприятно для таких вот сил. По крайней мере, я так думаю.

Я продолжал сидеть на кухне, сжимая кружку так, что побелели костяшки пальцев. Солнце медленно вставало, заливая комнату серым, безжизненным светом зимнего утра. Но этот свет не приносил облегчения. Он лишь высвечивал грязь под ногтями и засохшую кровь на моей руке. Я тер её губкой, тер до мяса, сдирая кожу, но бурые пятна, казалось, были не на поверхности, а где-то глубже, под эпидермисом.

В то утро я понял одну страшную вещь. Они не исчезли с рассветом. Просто они стали невидимы. Я чувствовал их присутствие за спиной, когда наливал воду. Я видел боковым зрением, как дрожит занавеска в гостиной, хотя окна были закрыты. Дом изменился. Он впитал в себя их агонию и теперь был сыт.

Когда я выходил, запирая дверь на ключ, мне показалось, что из замочной скважины донесся тихий, полный разочарования вздох.

— Не уходи… — прошелестел ветер в голых ветвях яблони.

Или не ветер.

«Опять»

Но нет, просто показалось. Нервы. Сумасшедшая ночь. Страшная ночь. Ведь Марина ушла, и всё по идеи должно закончиться. Я бы мог сказать, что оттуда не возвращаются, но как оказалось, ещё как возвращаются.

Шесть месяцев спустя, после всей волокиты с вступлением в наследство и оформлением бумаг, я наконец смог продать этот дом. Насколько я знаю, никто из новых жильцов не жаловался на нечто подобное, с чем довелось столкнуться мне. Фантомы их не посещали. Ну, а я ту ночь запомнил на всю оставшуюся жизнь, до сих пор вздрагивая от страха.