Пушкин в Записках ПА Каратыгина

серия  ПАК сериала  Эпитомы пушкиномании)
Встреча с Пушкиным - 1818
(см. Записки - т1 - academia_1929)
Еще у нас в то время был воспитанник К о н д р а (т. е. Кондратий) Дембровский, который (тоже) обещал в детстве сделаться замечательным талантом, но малый рост и некрасивая наружность сделали из него ничтожного фигуранта.
Однажды мы в длинном фургоне (называемом линия) возвращались с репетиции. Тогда против Большого театра жил камер-юнкер Никита Всеволодович Всеволожский которого Дембровский учил танцовать. Это было весною в 1818 г. Когда поравнялся наш фургон с окном, на котором тогда сидел Всеволожский и еще кто то с плоским приплюснутым носом, большими губами и с смуглым лицом мулата, Дембровский высунулся из окна нашей линии и начал им усердно кланяться. Мулат снял с себя парик и начал им махать над своей голой головой и кричал что то Дембровскому.
1 Приятель Пушкина и пособник его любовных шалостей. Ср. в письме Мансурову (27 октября 1819 г.): „Каждое утро крылатая дева летит на репетицию мимо оков нашего Никиты, попрежиему подымаются на нее телескопы и .. . но увы*.. .

Эта фарса нас всех рассмешила. Я спросил: «Кто этот господин?», и Домбровский отвечал
мне, что это сочинитель Пушкин, который тогда только начинал входить «в известность» по
издании первой своей поэмы «Руслан и Людмила». Тут же Дембровский прибавил, что после
жестокой горячки Пушкину выбрили голову и что на днях он написал на этот случай стихп,
которые Дембровский прочел наизусть:
Я ускользнул от Эскулапа,
Худой, обритый, но живой...
Вот случай, когда я в первый раз увидел
нашего бессмертного поэта.
Дембровский, который и сам пописывал кое какие стишки, был уже тогда страстный поклонник Пушкина и приносил бывало в школу рукописные его эпиграммы, экспромты и послания. Как то раз, после веселого обеда у Всеволожского, Пушкин вызвал Дембровского записать на него эпиграмму... эпиграмму на Пушкина! Гигант вызвал карлика на борьбу с собою. Разумеется бедный фигурант долго отговаривался от этой чести, но наконец рискнул и написал какую то пошлость. Пушкин не задумался ответить ему и отпустил, в свою очередь на Дембровского злую эпиграмму, которая сильно его переконфузила. Сколько мне помнится в эпиграмме Дембровского было сказано что то о некрасивой физиономии Пушкина. И вот ответ Пушкина:
Когда смотрю я в зеркала,
То, вижу, кажется, Эзопа.
Но встань Дембровский у стекла —
Так вдруг покажется там ...

***
Катенин, критику которого всегда так уважали Пушкин и Грибоедов, был человек необыкновенного ума и образования, тонкий критик и знаток театра.
Пришла и моя пора... и мне судила судьба испытать первую любовь. Мальчику 1б-ти лет, окруженному такими соблазнительными картинками, мудрено было не увлечься. Я не играл на гитаре, не курил еще табаку, не чистил сапогов на подоконнике, но стал так же умильно поглядывать на окошко третьего этажа, в котором изредка появлялась избранная мною красавица.
Страстный Пушкин сказал в своем «Кавказском пленнике»:
Но вы живые впечатленья —
Первоначальная любовь,
Как первый пламень упоенья
Не возвращаетесь вы вновь!

и был отчасти прав. Первоначальная любовь бывает всегда вспышками юного сердца, порыв
души, которая жаждет нового нежного чувства.
Все это, разумеется, холостой заряд, без дальнейших последствий. Такие дебюты обыкновенно бывают неудачны, но зато как приятны эти живые впечатления первоначальной любви! Какое нежное наивное чувство наполняет тогда молодое сердце!.. А наивность, замечу в скобках, есть грация глупости.
Ах, и я тогда, глядя на окно третьего этажа, уносился в седьмое небо. Читая «Кавказского пленника», я воображал себя на его месте, а она представлялась мне страстной черкешенкой. Я выучил тогда эту прелестную поэму наизусть: любовь без поэзии немыслима. Я был счастлив. Мне отвечали взаимностью на мою любовь, отвечали не словами, не пантомимою, нет! у любви свой язык — язык немой, но вполне красноречивый.
***
 Девица Настасья Семеновна Новицкая была в то время первая танцовщица, несравненно талантливее Истоминой, воспетой Пушкиным; но она была не очень красива, лет 25 или 26,  поведения безукоризненного. Она была учительницею танцев в Смольном монастыре, Екатерининском институте и пользовалась особенною благосклонностью вдовствующей императрицы
2 Семенова ушла со сцены 17 января 1820 года вследствие интриг Е. И. и А. М. Колосовых, которым покровительствовал директор театров, кн. Тюфякин. Пушкин, стоявший в этой борьбе всецело на стороне Семеновой (ср. Дополнение 3-е к Восп. А. М. Каратыгиной), отозвался на это недоконченным стихом; „Ужель умолк волшебный глас“. Впрочем личное соперничество обеих артисток осложнялось борьбой двух сценических и литературных направлений: классическая трагедия, в которой владычествовала Семенова, отживала свой век.

***
Наводнение 1824.  На Смоленском кладбище многие свежие могилы были размыты водою и несколько гробов всплыли из подземной утробы и отошедшие братия, но воле буйного ветра, снова понеслись, если не в ж и т е й с к о е море, то на взморье. В театре возня подпольных крыс и мышей, которые подняли пронзительный писк, прыгали по креслам, лазали на стены и искали  спасения в верхних ложах. Но утру 8 ноября мы с братом пошли по некоторым улицам. Тут мы увидали ужасные следы наводнения, и поняли, чему мы вчера подвергались: многие заборы были повалены; с иных домов снесены крыши; по улицам стояли барки, гальоты и катера; улицы были загромождены дровами, бревнами и разным хламом, — словом сказать повсюду было страшное разрушение. Говорили, что некая молодая вдова, проживавшая в одной из дальних линий Васильевского острова, накануне похоронила па Смоленском кладбище своего старого супруга, над прахом которого не расположена была плакать и терзаться, потому что покойный сожи­
тель мучил ее своей ревностью. Проводив его на место вечного упокоения, она также думала найти, наконец, душевное спокойствие; но каков же был ее ужас, когда вечером рокового дня она увидела гроб своего сожителя у самого крыльца ее дома! Нечего делать, пришлось бедной вдовушке вторично хоронить своего неугомонного мужа. Некто скряга Копейкин на Петербургской стороне по Каменноостровскому проспекту сидел во время наводнения у себя на заборе, с багром в руках, и, пользуясь даровщинкой, ловил приплывающие к нему дрова. Иные несчастные, застигнутые водою на улице, искали спасения и карабкались на его забор, — и он не только не подавал им помощи, но с жестокостью спихивал их багром в воду.

Бессмертному нашему поэту роковое событие подало мысль написать своего чудного «Медного Всадника». И точно, мудрено себе вообразить более грозную и поэтическую картину, которая представлялась в тот злополучный день. На Сенатской площади, где посреди бунтующей стихии величественно возвышалось медное изображение чудотворного строителя Петербурга. Здесь невольно приходят на память стихи
превосходной поэмы Пушкина:
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра

А.И. Якубович. Любили мы с братом слушать его красноречивые рассказы о кавказской жизни и молодецкой, боевой удали. Это был его любимый конек, тут он был настоящий Демосфен. Дар слова у него был необыкновенный. Речь его лилась безостановочно; можно было думать, что он свои рассказы прежде приготовил и выучил их наизусть; каждое слово было на своем месте и ни в одном он не затруднялся Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы, блестели из под усов его и две
глубокие черты появлялись на его щеках, и тогда его улыбка имела какое то зверское выражение.
 „Якубович“ - писал Пушкин 30 ноября 1825 А. А. Бестужеву,—„герой моего воображения. Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc — в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился на Кабарде— поэзия моя была бы лучше“. Как явствует из вновь найденных материалов о начатой Пушкиным в 1831 г. большой прозаической вещи, условно обозначенной исследователями, как „Роман на Кавказских волах“, в основу характеристики центрального персонажа должны были лечь данные о А. И. Якубовиче. („Пушкин и его современники", вып. XXXVII, Л„ 1928.)

***
Для остроумной шутки вовсе недостаточно одного ума, нужен особый склад дарования. Водевилисту тяжело совладать с драмой, а драматургу не под силу легкая, игривая шутка. Немцы люди очень серьезные и положительные, но их водевильные шутки, пословицы могут быть забавны только их землякам. Немец шутить не любит, — или не умеет. Державин и Пушкин признаны в свое время великими поэтами, но их сценические попытки далеко уступают их собственным произведениям в других родах поэзии. Шиллер был гениальный драматург, но его комедии не имели никакого успеха. У всякого свой талант или способности.

***
Однажды я встретил в библиотеке Смирдина А. С. Пушкина, который очень хвалил мне мою пьесу, и я па другой же день послал ему печатный экземпляр. Полевой в своем «Московском Телеграфе» также отозвался о ней довольно благосклонно, несмотря на то, что московский журналист выведен у меня ничтожною личностью.

***
Гр. Василий Валентинович Мусин-Пушкин, бывший с ней в коротких отношениях, жил открыто и роскошно; он был большой гастроном; круг его знакомых составляли знатные аристократы, художники, артисты и литераторы; в числе последних нередко бывали у него: Крылов, А. Пушкин, Грибоедов, Гнедич, Жуковский
и другие, из художников: Варнек, Венецианов. Граф был человек светлого ума, доброй души и высокого образования и имел полное право на прозвище мецената. Его взгляд на литературу, художества и искусства был верен безукоризненно. Он всегда радушно принимал своих гостей и бывал ласков со всеми одинаково.

***
Любовь моя к этой милой девушке возрастала с каждым днем более и более. Хоть Пушкин и сказал в своем «Кавказском пленнике:»
Но вы, живые впечатленья —
Первоначальная любовь
И первый пламень упоенья,
Не возвращаетесь вы вновь,
но я чувствовал, что я не мог жить без той, кого снова избрало мое сердце. Я чувствовал, что она вполне достойна моей чистой любви.

Я занимался с гардемаринами по два и по три часа, заставлял их читать Пушкина, Гоголя, Кукольника и других, давал им выучивать целые сцены, а на Рождестве или на масленице устраивал домашние спектакли—у меня до сих пор еще сберегаются печатные афиши этих спектаклей.

В следующем 1838 году апреля 25-го назначен мне по контракту бенефис. Этот бенефис составился у меня довольно удачно: я взял «Русалку» — Пушкина , потом «Пятпадцатилетний король» комедию в 2-х действиях, перевод с французского, «Дом на Петербургской стороне» — водевиль, переделанный мною тоже с французского, и оригинальный водевиль ; propos, под названием: «Ложа 1-го яруса на последний дебют Тальони».

***

Димитрий Тимофеевич Ленский…
[В конце 1830-х годов приехал в первый раз в Петербург Димитрий Тимофеевич Ленский, известный в то время остряк и переводчик-водевилист. Года за полтора до того мы с ним заочно познакомились: я посылал ему в Москву для его бенефисов мои пьесы; а он взаимно предлагал мне свои; мы даже вели с ним постоянную переписку, но не знали друг друга в лицо,— тогда, разумеется, еще не было фотографии, не
было также и литографических наших портретов. Сосницкий подговорил меня разыграть с ним з н а к о м ых  незн а к о м ц е в; он предупредил меня, что когда Ленский будет у него обедать, он позовет гоже и меня, но только непременно выдаст меня за другого. Сосницкий жил тогда на Крюковом канале, против Никольской церкви. В условный день и час, когда Ленский пришел к нему и собрались гости, Сосницкий послал за мною, — моя квартира была тогда недалеко от него. Эго было в летнюю пору; он с Ленским и с некоторыми из наших товарищей стоял па балконе; я прохожу мимо, Сосницкий кричит мне:
— Андрой Иванович, Андрей Иванович! Что вы \ меня давно не были? Зайдите, пожалуйста !
Я поклонился и поднялся к нему на лестницу. Все гости были предупреждены об этой мистификации и едва могли удержаться от смеха при моем появлении. Сосницкий отрекомендовал нас друг другу; меня он выдал за какого то чиновника Андрея Ивановича, — фамилии теперь не помню, — служащего в Кронштадте. Подали обедать, меня посадили рядом с Ленским; он был весел, шутлив и остроумен. Разговор, разумеется, шел больше о театре; потом речь зашла обо мне. И тут Ленский ('просил Сосницкого.
— Да когда же, наконец, я увижу Петра Каратыгина? Вы говорите, что он живет на даче? Завтра же поеду к нему. Я просто полюбил его заочно по его письмам ко мне, по пьесам его, наконец, по всем отзывам о нем.
Мне кажется, если бы я его встретил на улице,— непременно бы узнал.
Эта фраза всех рассмешила, но Ленский не обратил на это внимания. В конце обеда подали шампанское и радушный хозяин предложил тост за здоровье московского гостя. После обеда все мы из столовой перешли в кабинет, закурили трубки и продолжали еще мистифицировать Ленского. Наконец, Сосницкий велел подать новую бутылку шампанского и предложил Ленскому выпить за здоровье Петра Каратыгина.
— О! с большим удовольствием, — отвечал Ленский; И тут же первый предложил мой тост. Все
выпили, кроме меня.
Сосницкий обещал ему на другой день показать Кронштадт и Леш кий потребовал, чтоб кронштадский чиновник, Андрей Иванович, непременно с ним поехал; он долго не мог без смеха вспомнить о сыгранной с ним мистификации и тут сказал Сосницкому: — Ай-да, петербургский народец! Вот вы иногда упрекаете москвичей в двоедушии, а сами люди двуличные. — Это почему? — спросил Сосницкий. — Да как же, — сказал он, показывая на  меня: — разве этот злодей не в двух лицах представлялся мне сегодня?

Покойный Ленский был человек очень умный и образованный, хороший товарищ и приятный собеседник; игривое шампанское как то особенно возбуждало его остроумие; жаль, что большая часть его эпиграмм, куплетов и экспромтов неудобны для печати 1.
1 В своих эпиграммах и экспромтах Ленский не щадил ни друзей, ни начальства. Однажды он был приглашен па свадьбу артиста Ильи Васильевича Орлова. По окончании венчания, подойдя к молодым, он вместо поздравления выпалил следующий экспромт:
Илья, Васильев сын, Орлов
Женился для приплода.
Посмотрим жеребят
Орловского завода!
Орловские рысаки в то время славились на всю Россию. Как то, перед началом действия в опере „Роберт-Дьявол“, в котором участвовала балерина любовница директора, Ленский был свидетелем такой сцены : она, изображавшая „тень“, лежала в гробу, а он стоял перед ее гробом и вел с нею оживленную беседу. Нужно заметить, что близость директора к танцовщице уж очень рельефно обозначалась ее полнотой, несколько нарушавшей иллюзию и мешавшей ее сценическому успеху. Димитрий Тимофеевич подходит к директору и, шутя, говорит:
— Всесильны вы, ваше превосходительство! — Каким образом?— А таким, — ответил Ленский, указывая на танцовщицу, — и сущим во гробех живот даровав“. (А. .Алексеев, „Воспоминания актера“, стр. Б9).

С Ленским, до самой его кончины (в 1860 году), мы были в самых добрых, приязненных отношениях. Бывая в Петербурге, он всегда посещал меня; проживая в Москве, вел со мною постоянную переписку. Для образца его игривого слова и остроумия, привожу на выдержку одно из писем, сохранившихся в моих
бумагах: …