Развод у моря гл. 7

С Виталиком Тея неожиданно легко подружилась. С ним можно было не держать дистанцию — он боялся своих возможных чувств к ней не меньше, чем она боялась своих к Андро. Виталик был вредный, придирчивый и надёжный. И полностью понятный — в отличие от Андро. Настолько прямой и конкретный, что сначала это вводило в ступор, а потом начинало нравиться.
      В школе и в Академии Тея таких, как Виталик, снисходительно обходила стороной — не дразнила, но и не подпускала идти рядом. А теперь, после того как они разбирали чертежи и заказы, Тея варила кофе, и они пили его вместе, обмениваясь короткими фразами о всякой ерунде или даже молча.
      Тее было интересно, как он отреагирует на Арбузика, и ещё интереснее — как кот отреагирует на него. Но Виталик оказался собачником, а Арбузик, скорее всего, догадался об этом по запаху и не делал попыток к контакту.
      Рисунки Арбузика Виталик раскритиковал, начав с того, что «не похоже», а закончив тем, что он вообще не понимает, зачем рисовать одного и того же кота столько раз. Тея предложила нарисовать его, но Виталик сухо отказался. И она поняла, что нечаянно задела больное — внешность.

      Тея так много времени проводила в квартире и потому, что была занята учёбой и работой, и потому, что невидимость была краеугольным камнем безопасности — от сплетен, от риска быть узнанной, особенно в летний и бархатный сезоны, когда в Батуми приезжало много тбилисцев.
      Но было и ещё одно, более важное обстоятельство — несформированность её нового внешнего «я». Она больше не могла быть красивой, ухоженной, хипповато-богемной: этот образ был слишком узнаваемым и слишком привлекательным. Денег на новый гардероб у неё не было — нужнее были собственные чертёжные принадлежности. И самое главное — она ещё не нащупала новый образ себя.
      Новая стрижка скрывала лоб и переобрамляла форму лица, но в восприятии Теи стрижка её упрощала. И пока не было возможности сделать другую, Тея предпочитала собирать волосы на затылке.
      Но теперь ей пришлось «вылупиться из скорлупы», потому что Андро был в рейсе. Чтобы не ходить в центр города, можно было что-то попросить купить и занести Виталика (и она просила), но простые ежедневные покупки ей приходилось делать самой в ближайшем магазине. На свои, заработанные черчением, небольшие деньги — оставленные Андро пятьсот рублей она сразу пометила для себя как «в долг на паническое бегство».
      Не сразу, но Тея заметила, что в этот раз ключ от комнаты Андро остался в дверях. А ещё на холодильнике она нашла оставленные им солнечные очки. И поняла, что «забыл» он их намеренно.

      Разумеется, она зашла в комнату — не чтобы рассматривать, ей нужны были вещи. Но совсем не удивилась, увидев металлическую кровать, почти такую же, как в спальне Олеси Николаевны. Над кроватью располагалась пара книжных полок, а у противоположной стены — шкаф. Он-то и нужен был Тее. Она вытащила пару рубашек и ветровку, потому что боялась, что её собственные вещи слишком узнаваемые и не вписывающиеся в образ. Воротники рубашек едва уловимо пахли его одеколоном, а в кармане ветровки Тея нашла пробитый и мятый трамвайный билет. Разглядела полустёртые на сгибах буквы «Одеса», «3 коп.», «показуй контролю» и оставила лежать в кармане. Одесса. Тея никогда не бывала там. И пожалела, что не спросила Андро, по какому маршруту они пойдут.
      Сама она пару раз ездила студенткой и пару раз с Ревазом — в Москву и Ленинград: большие города, обязательная программа экскурсий и мест, «очень хорошие люди» — друзья свёкра, которым требовалось передать подарки, калейдоскоп перед глазами и гудящие ноги. Одесса. Быть может, в этом городе не хватает чертёжниц, кто знает? Уезжать в никуда в самой большой стране мира страшно, но, пощупав трамвайный билет, можно выделить место на карте.

      Тея не носила ветровку с платьем — так получался слишком явный контраст прошлого и настоящего, женского и мужского. Она надевала свои джинсы, мужскую рубашку и ветровку, солнечные очки и распускала волосы. Получалась девушка, которая отгораживалась от мира и собственной женственности бронёй мужских вещей.
      Зима в Батуми была мягче тбилисской, но и дождливее. Тее со временем пришлось одолжить у Андро ещё свитера и куртку потеплее. Но хуже дела обстояли с обувью — зимней у Теи с собой не было, пришлось купить, и это сразу выбило её из месячного бюджета. Она не жалела себя, не жалела об утраченном комфорте — просто сделала выбор и теперь жила в нём.

      Когда Тея в первый раз оставалась одна в квартире Литвиненко, она многого не знала. Например, где находится гараж. А теперь знала — и где гараж, и как выглядит машина. И обнаружила, что на машине ездит какой-то мужчина; он же иногда копается в гараже и вежливо здоровается, когда Тея проходит мимо, без попыток углубить знакомство. В этом совместном пользовании машиной Тея видела продолжение того же образа мыслей и жизни — «ты мне, я тебе», — что в Зестафони, что с «хорошим человеком» в квартире. «Хорошим человеком», пользующимся машиной, вероятнее всего, был Дато — ближайший, как она поняла, друг Андро. С Дато Тея была знакома заочно — по телефону, и его номер «на всякий случай» оставил Андро на тумбочке в прихожей.
      Иногда — редко, в солнечные дни — Тея позволяла себе прогуляться по Пионерскому парку или просто по улицам. Для неё это означало выйти на свежий воздух, дать отдых глазам и позволить мыслям течь ненаправленно. Ещё реже она позволяла себе выйти к морю, посмотреть, как тёмные, штормовые волны бьются о гальку, и подумать в этот момент, на каких волнах сейчас качается судно, сошедшее с ремонтных верфей Николаева. Работа над чертежами требовала предельной концентрации, сужала мир до кончика карандаша и листа кальки. Прогулки «размывали» этот фокус, возвращая ей способность видеть мир целиком, в цвете и свете, а не только в линиях и проекциях. Работы она брала много, и в отсутствие Андро приходилось самой готовить.
      Тея попросила Виталика соорудить на балконе подобие навеса для блюдца Арбузика, достаточно широкого, чтобы кот при желании мог там и просто посидеть или поспать. Виталик сделал фактически табуретку на тонких ножках с широким верхом из фанеры и листа железа поверх — очень по-батумски. Тея не раз видела во дворах такие ржавые листы, которыми снаружи были обшиты стены с подветренной стороны. Но Арбузик там всё равно не задерживался, предпочитая уходить в другое, неведомое Тее укрытие от дождя. Она нарисовала его мокрым, с упрямо нахохлившимся видом, с острыми «иглами» мокрой шерсти на спине и голове. И поскольку он приходил по такой погоде нечасто и ненадолго, переключилась на зарисовки клёна под окном.


      Впервые в жизни она встретила Новый год одна. Мальчишки кидали «бомбочки» во дворе с раннего утра, поэтому Тея знала — даже Арбузик не придёт (но еду всё же на балкон выставила). Это было ощущение сомневающейся пустоты — ради такого одиночества ли она бежала? Под звуки хлопушек и крики соседей она недолго посидела за столом сама с собой. Потом открыла дверь и постояла на пороге комнаты Андро, но так и не зашла. Встретилась взглядом с портретом Олеси Николаевны в гостиной, сказала: «Но вы же как-то справлялись», — и пошла спать.
      А утром пришёл Арбузик, и Тее захотелось изобразить его в стиле кубизма.

      Однажды весной раздался настойчивый, громкий трезвон дверного звонка. Тея замерла, оторвавшись от чертежа. Внутренне она жила с ожиданием, что такое неизбежно случится. К звонку добавился нетерпеливый стук, и Тея заставила себя переступить испуг беглянки ужасом квартирантки — неужели затопила соседей? Она открыла дверь и увидела женщину — высокую блондинку с формами и ярко-красной помадой, одетую дорого, но не богемно, а скорее как «роскошный бабец», — стилистика, по опыту Теи, более характерная для приезжих жён хорошо зарабатывающих специалистов или высокопоставленных военных. Та тоже неспешно, внимательно и насмешливо-снисходительно осмотрела Тею с головы до ног и сказала:
      — Ой, ошиблась квартирой.
      Тея не была настолько глупа, чтобы поверить в «ошиблась дверью». Вероятнее всего, это была женщина из прошлого Андро. Вторжение выбило Тею из колеи — злонамеренной бесцеремонностью и собственным испугом. Она испортила чертёж и потеряла покой с работоспособностью. Настолько, что спросила, кто это может быть, у пришедшего Виталика. Тот в ответ дёрнул головой и сказал:
      — А, это Лерка. Не обращай внимания, у её родителей квартира во втором подъезде. Через пару недель уедет.
      — И всё? — нахмурилась Тея.
      Виталик тоже нахмурился.
      — Не дождалась она Андро из армии. Давнишнее это.
      То, что родители Лерки жили — и, видимо, до сих пор продолжали жить, раз она приезжала их навестить, — в этом доме, означало, что с Андро они были соседями и, вероятно, друзьями с детства, учились в одной школе, как и Виталик, узнавший Лерку по Теиному описанию. И значит, это была первая любовь, не выдержавшая испытания армией после школы. И предельно банально, и больно, потому что в юности ещё нет опыта, нет «мозолей расставания». Тее подумалось, что между строкой «квартира плохо переносит одиночество» в записке Андро и сказанным Виталиком «не дождалась» есть тонкая болезненная нить — Андро не хочет ощущения одиночества, но боится, чтобы его ждали.
Тея спросила у Виталика:
      — Но ведь с тех пор были и другие?
      Виталик насупился.
      — Такие вопросы требуют другой… дистанции.
      И в этом он был прав, а Тея не хотела нарушать существующую дистанцию ради желания понять, как Андро справился после «не дождалась».

      После этого разговора Тея осознала и ещё одну вещь: она не невидима, раз на неё пришли посмотреть, — значит, слухи в доме циркулируют, и её пребывание в квартире Литвиненко расценивают как аномалию — осталась и при Андро, и в его отсутствие. Интриги, вероятно, добавляло и то, что к ней в отсутствие Андро приходил Виталик, и оба были не женаты. Виталик к тому же привозил покупки и периодически подвозил её на своей машине. Тея не могла ни отказаться от его помощи, ни заставить дом перестать сплетничать.
      Весна принесла больше тепла и новые, затяжные дожди. Андро должен был вернуться к середине мая, поэтому на майские праздники Тея затеяла генеральную уборку и на сей раз попросила у Дато лестницу, чтобы можно было достать до люстр, потолков и верхней части окон. Дато, громко стуча по ступенькам, приволок лестницу — и да, это оказался именно мужчина из гаража. Тея поблагодарила его на пороге со словами: «Дальше я сама, спасибо», — понимая, что нахождение в квартире с ней третьего — неизвестно, женатого ли — мужчины может лишь усугубить ситуацию. Она всерьёз думала об Одессе и даже узнавала, можно ли из Батуми туда добраться на теплоходе.
      Тея убралась и в комнате Андро — но только по внешнему периметру, не трогая содержимое шкафа, ящиков и коробок под кроватью. И как раз к окончанию уборки раздался звонок в дверь.
      Пожилая властная женщина представилась домкомом и спросила:
      — На каком основании вы тут проживаете?
      — По взаимной договорённости. Временно, — ответила Тея. — Я знакома с хозяином.
      Лицо у женщины осталось каменно-невозмутимым.
      — Будьте добры, паспорт.
      — Подождите здесь, пожалуйста, — Тея отступила вглубь прихожей и чуть прикрыла дверь, оставив домкомшу за порогом. — Сейчас принесу.
      Тея вспомнила подслушанную в театре на репетициях реплику: «Ты либо боишься, либо играешь». Она понимала, что сейчас бояться не время — надо играть.
      — Прописаны в Зестафони, значит. Работаете там же? — закончив переписывать данные из паспорта в записную книжку, спросила домком.
      — Да, — Тея кивнула. — Сейчас в отпуске.
      — Возвращайтесь, замуж выходите и рожайте. А то двадцать седьмой год уже — скоро как старородящая пойдёте.
      В ней видели «лимитчицу», — поняла Тея, — и советовали исчезнуть «по-хорошему» там, откуда приехала, а не ловить удачу в доме с высокими потолками и лепниной посреди портового города.
      — Вы, наверное, акушер-гинеколог? — спросила Тея.
      Женщина нахмурилась.
      — Откуда вы знаете?
      — Чувствуется опыт, — ответила Тея.
      И привычка без спроса лезть под чужие юбки — но эту часть она не озвучила вслух, зная, что конфликт не сыграет на руку ни ей самой, ни Андро, когда он вернётся.

      Виталик нечаянно задел свёрнутым ватманом тумбочку в прихожей и чертыхнулся, заметив, что бумага помялась в месте удара.
      — В общем, неприятности, — сказал он сразу, сложив ватман и кальку на стол.
      Тея молча ждала продолжения.
      — Кто-то из соседей написал анонимку. Про аморальное поведение и всё такое.

      «Кто-то», скорее всего, подразумевало Лерку, хотя оставались и варианты, но авторство было неважно. Потому что дальше значение имели последствия.
      — Меня в бюро уже полоскали перед праздниками. Сказал — присматриваю за невестой друга, пока тот в отъезде, — Виталик виновато развёл руками, показывая позой и голосом, что смог выбрать только самое очевидное. — Лишних рук у нас там нет, поэтому взяли объяснительную и отстали. Но по партийной линии наверняка передадут в пароходство. Даже если туда не написали отдельно.
      Тея почувствовала, как холодок спускается по спине. Её самый главный страх был не в том, что накажут её, а в том, что из-за неё пострадают те, кто ей помогал. В первую очередь — Андро.
      — Вот так, — вздохнул Виталик. — А вы уж сами придумывайте, как познакомились, и остальное. Чтоб не закрыли ему море всерьёз и надолго из-за «облико морале». И раньше-то неохотно пускали, потому что холостой.
      В последних фразах Тея услышала не только цитату из «Бриллиантовой руки», но и щелчок захлопнувшейся ловушки. Домком, скорее всего, переписала сведения из ее паспорта для ответа на анонимку.